надо было

[arbeka]

надо было всего лишь избежать

"Так, опираясь на цифры, можно узнать, что вопреки кажу
щейся косности Российской империи, она переживает с 1900 года
значительный подъем во многих областях — аграрные реформы, эконо
мический взлет (предреволюционная Россия достигла почти полного са
мообеспечения), развитие просвещения, кооперативного движения,
промышленных предприятий...

З а период с 1908 по 1917 год Сибирь,
где население увеличилось на 20 миллионов благодаря энергичным до
бровольным переселенцам, превращается в один из самых процветающих
районов. Доходы государства превышают его расходы, экспорт преоб
ладает над импортом, население неуклонно растет. В 1900 году оно
составило 128 миллионов, в 1908-м — 160 миллионов, а к 1920 году,
по прогнозам, число российских граждан должно было достигнуть
2 0 0 миллионов.

Перегнать Америку! Для этого России надо было всего лишь избе
жать войны, революции и четырех десятилетий, ничего, кроме могуще
ства ядерной державы и космических рекордов, не принесших русскому
народу в возмещение перенесенных им страданий и миллионов жертв.

https://imwerden.de/pdf/shakhovskaya_takov_moy_vek_2006__ocr.pdf

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Пожелтевший, но хорошо сохранившийся вопреки превратностям

судьбы документ уведомляет: 30 августа 1906 года в М оскве у князя

Алексея Николаевича Ш аховского, статского советника, и его законной

супруги Анны Леонидовны фон Книнен родилась дочь Зинаида, окре

щенная в церкви Святых Афанасия и Кирилла на Арбате. Сомнительная

путевка в жизнь, если подумать о том, что принесет миру X X век. Дитя

законного брака, я лишена возможности предъявить более пикантную

родословную. О тец мой не был убийцей, мать не работала девушкой по

вызову, и родилась я не в трущобе. Придется, однако, разочаровать и

любителей иного толка биографий: я появилась на свет не у подножья

трона, и не было у меня золотой колыбели, усыпанной изумрудами. М есто

моего рождения — богатая, но не роскошная квартира в старом районе

М осквы, в самом ее центре. Ничего особенного, ничего примечательного;

необыкновенное ожидает меня впереди.

[gama (from livejournal.com)]

е.

Я помню себя с раннего возраста, что свойственно многим писа

телям. В памяти живет далекое прошлое, когда я еще ничего, кроме

ощущений, не испытывала. Мне, холеному ребенку, мир казался совсем

не уютным. Конечно, воспоминание о свивальниках, которыми в преж

ние времена пеленали новорожденного, будто мумию, не всплывает на

поверхность. Однако одежда, заменившая их в раннем детстве, в о з

можно, поселила во мне жажду избавления от всяческих пут, определив

тем самым мой жизненный выбор. Я была закована в панцирь: рейтузы

обтягивали ноги, давили в поясе, ботинки на пуговицах жали в подъеме,

высокие воротники платьев душили меня, голову туго обхватывал капор,

а завязки больно стискивали подбородок. Ужасное, унизительное со

стояние ребенка, вынужденного терпеть, не понимая: перекладина

высокого стульчика впивалась в живот, прутья кроватки сурово отго

раживали меня от свободного пространства комнаты. Стоя, я видела

только ноги окружавших меня гигантов, ножки столов и стульев. С об

ственные же ноги едва держали меня. Испытывая гнев, радость, страх,

я не умела выразить их иначе как криком и плачем. М ои удовольствия

были скудны и чисто инстинктивны: животная радость пребывания в

материнских объятиях или предвкушение поставленной передо мной

еды. Неловкая, скованная в движениях, нетерпеливая, раздражительная,

я влачила столь неполноценное существование, что вспоминаю о той

далекой поре с ужасом.

[gama (from livejournal.com)]

о.

М ало того, что я не обладала качествами, которые помогли бы мне

переносить зависимость от других, — покладистым или веселым нравом;

вдобавок ко всему судьба, словно с неохотой даровав мне благополучное

начало жизни, поспешила испортить его множеством унизительных не

домоганий. Как аскет, неразлучный со своими веригами, я должна была

носить ортопедический пояс из-за пупочной грыжи; стойкий энтероколит

наполнял мои ночи кошмарами; меня пичкали противным рыбьим жиром

от анемии; крапивница осыпала мое тело волдырями, а чтобы излечить

фурункулез, к которому я была предрасположена, меня купали в серной

ванне, и, пропитанная неотвязным запахом, я напоминала беглянку из

ада...

И з четверых детей я родилась последней; две сестры и брат были

старше меня, и я злобно смотрела, как они бегают, играют, ходят, легко

и непринужденно чувствуя себя в этой жизни.

[gama (from livejournal.com)]

Думая теперь о моем отце, я прихожу к мысли, что он был именно

тем, кем хотел и не сумел стать Толстой. Т о, что писатель вывел из

теории и потому превратил в игру, было естественно присуще моему

отцу. Не нуждаясь в «опрощении», он был близок к народу. Кроме

моей матери — единственной любви в его жизни, любил он только

землю и тех, кто отдает ей свой труд. Если отцу случалось косить сено,

он делал это потому, что ему нравилось косить, а не для того чтобы

придать «смысл жизни». Вместо пиджака он надевал русскую рубаху,

считая ее более удобной в сильную жару, а вовсе не намереваясь со

вершить тем самым символический жест. Будучи глубоко верующим, он

никого не заставлял поститься в положенные дни или сопровождать его

на службу. Непритязательно одетый, не требовавший к себе особого

почтения, неприхотливый, он не стыдился своего княжеского происхож

дения (тогда как Толстой запрещал называть себя графом), полагая, что

все врожденные преимущества: титул, богатство, красота, ум — лишь

отягощают их обладателя большей ответственностью.

[gama (from livejournal.com)]

Отец мой, однако, не

был демократом. Он не признавал равенства всех людей в обществе, в

мире и потому находил мудрыми некоторые обычаи царской России —

в частности, традицию, согласно которой в суде присяжных за одно и

то же преступление неграмотный крестьянин подвергался меньшему

осуждению, чем дворянин или выпускник университета, — ведь в глазах

отца человек привилегированный нес большую ответственность.

[gama (from livejournal.com)]

Весть о смерти отца застанет нас за границей. Лютой зимой 1919 го

да, обессилев от голода, свирепствовавшего тогда, он остановился на

деревенской дороге между железнодорожной станцией и домом, где бы

ло его тайное убежище. И здесь, на заснеженной скамье, он будет

найден, сраженный скоротечным воспалением легких, а быть может, про

сто замерзший.

Я узнала, где похоронили отца (крест недавно исчез с могилы, лик

видированный командой комсомольцев-антицерковников), но во время

поездки в Москву в 1955 году мне не удалось добиться разрешения

посетить его могилу. В действительности не так уж это важно. Умершие,

я знаю, покоятся не в земле.

[gama (from livejournal.com)]

Идеальную чету встретишь не часто, и мои родители не были иск

лючением. М ать была воплощением живости, жизненного порыва, ра

дости бытия, и все это сочеталось в ней с очарованием женственности.

Жизнь изменила ее ласковый от природы характер, придав ему наносные

черты. Едва простившись с детством, она оказалась властительницей

маленького царства и вынуждена была полагаться только на себя, при

нимая решения, от которых зависела ее и наша жизнь. Ей недоставало

той поддержки, какой любая женщина ждет от мужа. Отец обожал ее.

«Никогда за всю жизнь он не повысил голоса в разговоре со мной», —

сказала она мне однажды; однако, не интересуясь домашними и мате

риальными проблемами, он довольствовался тем, что одобрял решения

жены. И мало-помалу эта нежная женщина сделалась властной.

Наделенная умом, ко всему проявлявшая живой интерес, мать полу

чила поверхностное образование (исключение составляла музыка), вос

питываясь, как большинство светских девушек. Родись она в другой

среде — возможно, ей досталась бы иная, блестящая судьба, достойная

ее красоты и живости ее ума. Она же блистала только для нас.

Красавица, заточенная в замкнутом мирке русской деревни, — во

время своих приездов в столицу, куда муж отказывался ее сопровождать,

она оставалась прикованной к семейному кругу, почти не участвуя в

светской жизни, вероятно, не лишенной для нее привлекательности.

[gama (from livejournal.com)]

Конечно, в таком населенном доме не обойтись было без много

численной прислуги. Н а старом снимке, сделанном задолго до моего

рождения, когда мать ждала первого ребенка, я вижу родителей в

окружении слуг: по моим подсчетам, их пятнадцать человек — повар

в белом колпаке, метрдотель, управляющий, горничные, кухарки, ис

топник, прачки...

[gama (from livejournal.com)]

В великорусской симфонии М атова нет-нет, да и звучала западная

нотка. Прежде всего у нас были няни, почти всегда немки, прибалтийки

или швейцарки: фройляйн Люция, фройляйн Хульда, фройляйн Эмма, —

все блондинки, пухленькие или тоненькие, обычно благодушные, иногда

немного грустные. Сияющие чистотой, будто надраенные пемзой, они

были слишком заняты мытьем, вытиранием и одеванием своих подопеч

ных, так что им некогда было скучать даже в русской губернской глуши.

Н е припоминаю ни одной драматической истории, связанной с кем-ни

будь из этих серьезных, преданных своему делу девушек.

В отличие от них, с «мадмуазель» — французскими гувернантка

ми — приходилось трудно. Часто выезжая за границу, мать использо

вала свое пребывание в Париже, чтобы нанять гувернантку на месте,

где легко было проверить ее рекомендации. Н о нередко по приезде в

Петербург путешественнице случалось передумать, сменить хозяев, а то

и поменять профессию. Француженки были в большой моде, и спрос

превышал предложение. В таком случае следовало искать замену уже в

Петербурге. Многие претендентки были в возрасте и имели достойное

уважения прошлое, иные дослужились до седин; в биографию других

углубляться не стоило. Были среди них девицы из хороших семей, ко

торые попали в трудное материальное положение и, желая скрыть свое

«падение», предпочли покинуть родину; были и предприимчивые особы,

с радостью пускавшиеся в России во все тяжкие в надежде обзавестись

состоятельным покровителем в этой холодной стране, где однако же, по

слухам, можно было жить припеваючи

[gama (from livejournal.com)]

Тонкие или толстые, завитые и напудрен

ные, некоторые были обладательницами незаконных (как говорили,

выданных «по снисхождению») удостоверений; кое-кто из них задер

живался у нас ненадолго — например, та, что за семейным ужином,

воздав должное отечественному вину и опасно повеселев, приподняла

обеими руками свою пышную грудь и выложила ее перед собой на

тарелку, чем немало позабавила наших мальчиков; или другая — погло

щенная сладостными воспоминаниями, она мне как-то призналась: «Д а

уж, со мной можно было славно поразвлечься за ужином», — выраже

ние «G ay Paris»1, которое я тут же усвоила, решив, что речь идет об

отменном аппетите.

[gama (from livejournal.com)]

— Ужасная страна, страна дикарей, ах, если бы Наполеон!..

Н о тут, внезапно охваченные не свойственным нам патриотическим

жаром, побросав книжки, карты лото и вспомнив свои отрывочные ис

торические познания, мы накидывали на себя первые попавшиеся пред

меты — носовые платки, скатерти, салфетки, даже абажур — и устра

ивали шествие, ковыляя, опираясь друг на дружку и приговаривая: «Вот

так бежали из России солдаты Наполеона!» Тогда мадам Л уиза удаля

лась в свою комнату и, запершись, плакала там до тех пор, пока мы,

остыв и раскаявшись, не бежали к матери рассказать о разыгравшейся

трагедии. Она стучалась в дверь мадам Луизы, и горчайшие жалобы

одной перемежались словами утешения другой.

Француженки-гувернантки, скромные посланницы французской куль

туры в Российской империи, горячие поклонницы Людовика X I V и од

новременно Робеспьера, — примите мое попутное приветствие, невзирая

на огорчения, что доставляли мы друг другу.

[gama (from livejournal.com)]

М ы, конечно, жили в достатке, но не были богаты, особенно по

сравнению с другими семьями нашего круга. Тысяча десятин пахотных

земель, из которых половина сдавалась в аренду крестьянам по низкой

цене, — такие владения, по русским стандартам, крупными не счита

лись. Было двести лошадей для полевых работ — тракторов тогда не

существовало; двести коров. Молочные продукты и прежде всего мо

локо ежедневно поставлялись на большой молочный завод Чичкина в

Москву. П о воспоминаниям матери, общий доход от молочного завода

составлял около 2 0 000 рублей в год, но, учитывая расходы на содер

жание фермы и на заготовку корма — свеклы, кукурузы и т. д.,

чистой прибыли было немного. Кроме того, некоторый доход приносили

фруктовые сады.

Я пишу слово «сад» — и перед глазами встают яблони моего де

тства.

[gama (from livejournal.com)]

Однако вернемся к матовским экипажам. Среди них удивляла своей

необычностью линейка, что-то вроде большого мягкого дивана, обтя

нутого молескином, но без спинки и на четырех колесах. Когда уст

раивали пикник или поход за грибами, на линейке, запряженной парой

лошадей, могло поместиться восемь человек взрослых. Это средство

передвижения предпочитали исключительно дамы, пожилые господа и

дети

[gama (from livejournal.com)]

В каретном сарае стояли еще дрожки, транспорт для мужчин, —

доска небольшой длины на четырех колесах, своего рода «джип» тех

времен, легкий и практичный. Н а дрожках ездили, сидя верхом. К эки

пажам более классического типа относились пролетки, поменьше и по

больше, запрягаемые двумя или тремя лошадьми, — в последнем случае

это и была так называемая «тройка». Более элегантный шарабан, зака

занный матерью в Варшаве, запрягался парой «по-английски». Этот эки

паж высокой посадки, желто-черный, несмотря на его щегольской вид,

представлял собой небезопасное средство передвижения, так как легко

опрокидывался, стоило чуть задеть колесом колею или край дерновой

земли вдоль дороги. Были здесь еще тарантасы: в них ездил управля

ющий, их же отправляли на вокзал за почтой. Были сани всех видов и

маленькая коляска, в которой маньчжурский ослик иногда, будучи бла

госклонно настроен, катал нас с няней

[gama (from livejournal.com)]

В казарму, где жили рабочие — одинокие и семейные, я заходила

редко, но с удовольствием заглядывала в домик, где размещалась люд

ская кухня. Здесь всегда было натоплено — и зимой, и летом. Веселая

толстая кухарка, так непохожая на нашу нервную Настю, хозяйничала

у русской печки. Проворно орудуя ухватом, она вытаскивала из печи

глиняные горшки с гречневой или пшенной кашей, ловко вынимала боль

шие караваи черного хлеба и не забывала острием ножа начертать крест

на каждом из них перед тем, как его разрезать и угостить меня пышу

щей жаром горбушкой с потрескавшейся корочкой. Ближе к обеду кухню

наполнял запах лука и капусты. В деревянные миски разливали жирные

щи, и рабочие рассаживались вокруг стола. Они доставали из-за голе

нища ножи, брали в руки деревянные ложки, разукрашенные резьбой и

росписью, и, перекрестившись, принимались за еду.

[gama (from livejournal.com)]

В один из таких вечеров я слышала рассказ дяди П етра Нарышкина

об историческом событии, очевидцем которого он был: о трагедии, р а

зыгравшейся во времена, даже на сегодняшний мой взгляд неправдо

подобно далекие, чуть ли не допотопные. Речь шла о казни Софьи

Перовской, Кибальчича, Ж елябова и других участников убийства А л ек

сандра II 1 марта 1881 года. Софья Перовская, прежде чем она прим

кнула к террористам, была светской девушкой; дядя П етр встречал ее

и как-то танцевал с ней на балу. Року было угодно, чтобы он оказался

в отряде, сопровождавшем ее на эшафот. « Я не смел взглянуть на

нее, — рассказывал дядя, — не потому, что находил кару несправед

ливой: убийство Царя-освободителя — преступление непростительное;

но нелегко быть свидетелем последних минут приговоренного к смерти.

И потом, — прибавил он, — вообразите: что, если бы, узнав меня, она

подала мне какой-нибудь знак;.. Я был совсем молодым офицером, моя

карьера могла погибнуть, и уж во всяком случае я бы не избежал по

рядочных неприятностей ».

[gama (from livejournal.com)]

С деревней М атово у нас поддерживались самые тесные отношения.

Все ее жители были потомками бывших крепостных, получивших воль

ные от моего двоюродного прадеда Дмитрия Ф едоровича Ш аховского

еще до официального освобождения крестьян (в ту эпоху не он один, но

и другие помещики поступали таким образом). О н также помог кресть

янам построить свои первые избы свободных людей.

Э то была затерянная деревня, связанная с внешним миром через

имение М атово. Каждый день на Красном крыльце, в прихожей, тол

пились мужики и бабы, пришедшие за советом и помощью: з а лекарст

вом от ж ара или зубной боли, от дизентерии или ревматизма, з а меш

ком муки или за семенами. Для скудного крестьянского хозяйства

потеря лошади или коровы оборачивалась настоящей трагедией, и вла

дельцам имения надлежало оказать помощь потерпевшим — в рассроч

ку продать им скотину взамен павшей. Иногда надо было отвезти кого-

нибудь в больницу; бывало, что погорельцы просили леса на постройку

новой избы ...

Стоит рассказать, быть может, одну анекдотическую историю, при

ключившуюся во время революции 1905 года, то есть еще до моего рож

дения, и описанную в воспоминаниях матери. О тца не было дома, когда

крестьяне, взбудораженные слухами о беспорядках, явились вы сказать

свои требования моим родителям. Время было послеполуденное. Д о

вольно разгоряченная толпа подошла к дому, и прислуга доложила о ее

появлении моей матери. О на вышла на балкон с простыми словами: «Н е

шумите, мои дети спят». Этого оказалось достаточно, чтобы воцарилась

тишина. « А теперь изберите представителей, с которыми князь и я бу

дем разговаривать». Тем временем приехал отец, и делегаты были при

няты. Они объяснили, что, по слухам, отныне установлена арендная

[gama (from livejournal.com)]

плата в десять рублей с десятины земли и что они желают платить

такую сумму. Отец рассмеялся: «Хотите платить по десять рублей? П о

жалуйста, я не против. Только вы, верно, забыли, что сейчас платите

нам всего по пять рублей с десятины?» Беднягам, по их неосведомлен

ности, такое даже в голову не пришло: едва прослышав об официальном

понижении платы, они поспешили действовать — и теперь, в полном

смятении от того, что дело приняло подобный оборот, пустились, сожа

лея, извиняться. Разумеется, арендная плата осталась прежней, ниже

официально принятой.

[gama (from livejournal.com)]

В 1956 году я вновь побывала в окрестностях Тулы. Стояла лютая

стужа, и меня охватило чувство безнадежности: я увидела, что этот

пейзаж, эти лица за прошедшие почти полвека совсем не изменились.

Казалось, здесь все разорено и обречено на вечное запустение. Как

могла я когда-то быть счастливой в этих местах? Могла бы я снова

привыкнуть к таким суровым условиям? Наверное, нет.

Я рассказываю об этой встрече с местами моего детства для того,

чтобы напомнить: привычка стирает первые наши впечатления, хороши

они или плохи. Если присмотреться, красавица может показаться нам

не такой уж и красивой, а дурнушка, наоборот, — не столь некрасивой,

как на первый взгляд. Прекрасно зная, что в моей стране крестьяне

живут в тяготах и лишениях, я сожалела об их бедственном положении

(не без влияния моих родителей) и желала, чтобы оно изменилось, од

нако сам вид нищеты меня не поражал. Точно так же сегодня мы без

всякого удивления проезжаем на машинах мимо бидонвилей1, существу

ющих во всех столицах западного мира, и если даже нам хочется, чтобы

они исчезли, а их обитатели могли жить в более пристойных условиях, —

тем не менее аббаты Пьеры2 среди нас встречаются редко.

[gama (from livejournal.com)]

вечко «потешно» оказывается кстати.

Как в каждой деревне, был в М атове человек, слывший грозой

здешних мест: Осип, молодой еще мужик, довольно-таки красивой на

ружности, с пустым взглядом светлых глаз, от которого всякому, кто к

нему приближался, не исключая детей, становилось как-то не по себе.

Осип то появлялся, то пропадал, иногда оказываясь в тюрьме; о нем

шла молва как о воре и поджигателе, способном подпалить и хлеб в

поле, и избу своего недруга. Говорили еще, что он насилует девок, даже

малолетних.

[gama (from livejournal.com)]

Впрочем, не стану утверждать, что жителей имения и деревни М а

тово связывала любовь. М ожет ли существовать любовь между каки

ми-либо социальными группами? Н о мы хорошо знали, а значит,

понимали друг друга, и взаимное уважение возникало независимо от

богатства или бедности. Готова держать пари, что мой отец знал народ

лучше, чем Максим Горький, выходец из мещан, лучше, чем многие

41

городские интеллигенты — те, кто избрал для народа судьбу, привед

шую его в колхозы, совхозы и лагеря заключения.

[gama (from livejournal.com)]

Знаки почтения, оказываемые помещикам челядью и крестьянами, —

такие, как обычай целования руки или плеча, — шокируют современные

нравы. Случалось, прося о какой-нибудь милости, крестьянин бросался

на колени, что приводило в замешательство моих родителей, которые

совсем не одобряли общепринятые демонстрации такого рода. Н о, если

подумать, это были всего лишь устаревшие формы испрашивания мило

стей, сегодня замененные иными. Достаточно почитать письма Вольтера,

и мы убедимся, что, сколько бы ни превозносили человеческое досто

инство философы X V III века, они способны были дойти до низости,

угождая своим высоким покровителям

[gama (from livejournal.com)]

В проповеди после обедни отец Александр напрасно призывал па

ству к воздержанности, убеждая отказаться от обычая предков —

кулачного боя. Самые жестокие традиции долговечны, и ярмарка в Гре-

мячеве не могла завершиться без этого средневекового побоища, где из

года в год сходились стенка на стенку жители разных концов села, и

всякий раз это оканчивалось большим числом пострадавших. Такое

освобождение инстинктов обычно миролюбивого народа было своего

рода опасным спортом — им занимались, не имея никаких видимых м о

тивов, кроме желания показать свою храбрость и презрение к боли.

Каж ды й год, несмотря на увещания батюшек, находилось достаточно

любителей кулачного боя; естественно, мы никогда не были в числе зр и

телей, пусть даже из любопытства: нельзя было подать ни малейшего

признака одобрения.

[gama (from livejournal.com)]

каться, и это представлялось мне величайшей обидой.

М ать еженедельно выдавала каждому из нас, соответственно возра

сту, небольшую сумму денег. Дмитрий всегда тратил свои деньги с тол

ком, заранее все взвесив и обдумав; как поступала со своими Наташа,

мне неведомо. Я же тратила все, что получала, в первый день, на первую

попавшуюся вещь, чаще всего на пустяки. Н е счесть разноцветных ш а

риков, улетевших, едва успев перейти из руки продавца в мою; пере

водных картинок, которые, за недостатком терпения, никогда не пере

водились... Б ез труда выучившись читать и писать, я так и не смогла,

несмотря на все свои усилия, научиться считать. Никто в моем окру

жении не проповедовал пользу экономии. Вообще в России экономность

не считалась добродетелью, и меня никогда не бранили за неразумную

расточительность, — зато хвалили, когда я отдавала другим то, что у

меня было. Возможно, в этом состоит самое разительное отличие России

от Западной Европы.

[gama (from livejournal.com)]

ападной Европы.

Однажды бабушка, жившая в Петербурге вместе с нами, подарила

мне в день именин самый очаровательный на свете кошелечек из крас

ного бархата, с золоченой застежкой, положив в него три золотые мо

неты. В тот же день мать взяла меня с собой на прогулку. Падал снег.

Широкий проспект, по которому мы шли, был почти безлюден. П ри

жимаясь к стене, два китайца — отец и сын, продрогшие в слишком

легких для зимы одеждах, раскрывали окоченевшими руками складные

бумажные шарики на палочках. Я остановилась, хотя в этих игрушках

не было для меня ничего соблазнительного. «Н у, что ты медлишь? —

сказала моя мать. — Дай им немного денег». Я вынула из красного

кошелька золотой и протянула китайцу: тот рассыпался в благодарностях.

Я достала вторую монету, затем третью — китайцы, казалось, онемели.

Разумеется, ценность золотых монет была мне неизвестна, но мне нра

вились их блеск, их великолепие, нравилось, как они позвякивали на дне

кошелька; они были куда красивее серебряных или медных монет, и при

расставании с ними сердце все-таки слегка щемило.

Ч то сказала бы в подобном случае своему ребенку благоразумная

французская мать? Допустим, она бы не рассердилась, однако, более

чем вероятно, объяснила бы дочери, что золотой — это большие деньги

и уж во всяком случае хватило бы одной такой монеты, чтобы осчаст

ливить беднягу нищего. М оя мать ничего мне не сказала и не объяснила,

и я ей благодарна, ибо она научила меня: давать благоразумно — значит

все же давать слишком мало...

[gama (from livejournal.com)]

В 1913 году мне случилось попасть в волшебную сказку — на бра

косочетание княжны Ирины Романовой, дочери Великого князя Алек

сандра Михайловича и Великой княгини Ксении, сестры Государя, с

князем Феликсом Ю суповым. Последнее счастливое виденье Импера

торской России, блистательный кортеж проехал по улицам Санкт-П е

тербурга. Я не видела зрелища прекраснее этой юной пары и в

восхищении провожала взглядом их бело-золотую карету, запряженную

белыми лошадьми, которыми правили лакеи в ливреях, и окруженную

раззолоченными всадниками.

В 1959 году за обедом в Отёй, в маленьком домике, где живут

теперь князь и княгиня Юсуповы, некогда богатейшие люди России, я

поведала им об ослепительном воспоминании моего детства. «Вам все

это показалось очень красивым, — ответила княгиня, — а мне, уверяю

вас, пришлось несладко в моей сказочной карете. П уть был длинный,

нас так трясло на деревянных колесах по ухабам мостовой, что в мыслях

у меня было только одно: завершить бы достойно это путешествие».

Волшебные сказки имеют свою изнанку.

[gama (from livejournal.com)]

дставляла собой любопытную картину.

Дядюшка матери сенатор Свечинский, богатый старый холостяк,

был крестным моего брата и частым гостем в нашем доме. Он при

езжал с кучей подарков, довольно странных для таких маленьких де

вочек, как мы: говорили, что ему куда привычнее преподносить подарки

привлекательным молодым дамам. Распаковывая завернутые в красивую

бумагу коробки, мы находили в них расшитые жемчугом сумочки, руч

ки для зонтов из слоновой кости, инкрустированные полудрагоценными

камнями, ажурные черепаховые гребни для высоких причесок, которых

мы не носили, и все эти вещицы мать тут же у нас отбирала и прятала

до тех времен, когда мы достаточно повзрослеем, чтобы ими пользо

ваться.

Уже в годах, но стройный и элегантный, дядюшка, ко всеобщему

удивлению, вернулся однажды из служебной поездки в Варшаву под

руку с хорошенькой молодой женой. Тетя Камилла до брака была, ка

жется, модисткой; по-русски она говорила плохо, французского не знала

совсем. Семья оказала ледяной прием молодой женщине, не знакомой

с обычаями света; шли пересуды, что это явное замужество по расчету

М оя мать была чуть ли не единственной, кто тепло отнесся к юной

родственнице.

И вот дядя Кока умер. Тяжелый дубовый гроб водружен на огром

ный белый катафалк, украшенный наподобие фигурного торта. Его везет

четверка белых коней: в черных попонах, с султанами из страусовых

перьев, они напоминают лошадей из цирка. Н а бархатной подушке по

коятся кресты и звезды — знаки орденов, кавалером которых был дя

дюшка. Важные пожилые господа — сослуживцы усопшего —

неторопливо, несмотря на моросящий дождь, рассаживаются по экипа

жам, выстроившимся следом за каретой, где едет милая тетя Камилла

в сопровождении моей матери, ее утешающей. Кортеж медленно дви

жется к Александре - Невской лавре; при виде величественного катафалка

прохожие снимают шапки и крестятся, а красно-желтые трамваи и из

возчики останавливаются, пропуская процессию.

Ч то же касается тети Камиллы, то на нее возводили напраслину:

она так горячо любила своего старого мужа, что вскоре после его смерти

сошла с ума, о чем мою мать известили телефонным звонком. С тех

пор мать ездила навещать ее в таинственный «желтый дом» — так на

зывали психиатрическую лечебницу.