хожу в фуфайке

[arbeka]

теперь я хожу в фуфайке

((Пишет княжна.
И я несколько сомневаюсь, что под словом "фуфайка" она подразумевает то, в чем ходили советские зеки и работяги.
И даже, иногда, научные сотрудницы.))
..............
17 июля 1916.
Курзал.
Сегодня гадкая погода, поэтому я одна пришла в парк, а маму
лечка и Татьяна остались в комнате. У нас был доктор Верман,
и я только что после его визита пришла сюда слушать музыку. Вот
уже целая неделя, как я не беру ванн из-за моего того бока, который
так часто болел в Петрограде и на который я никогда не обращала
внимания. Теперь доктор сказал, что у меня зимой был маленький
плеврит (sic!), хотя у меня не было ни одного насморка. И вот
теперь я хожу в фуфайке, вечером меня трут мазью, и сплю я во
фланелевом жилете

Comments

[gama (from livejournal.com)]

во санитарных отря

дов, лазаретов, автомобильных колонн и т.д. Никогда Могилев не

видал такого оживления и такого многолюдства. По грунтовым

дорогам потянулись обозы; по деревням разместились запасные

части. Тут-то мы и познакомились со всеми удовольствиями житья

в тылу армии. Бродячие шайки солдат, разутых, оборванных, нахаль

ных, стали появляться у нас в парке и особенно в огороде. Эти

шайки постепенно увеличивались, как саранча истребляли все, что

им попадалось: фрукты, овощи, все было уничтожено; что нельзя

было есть (дыни величиной с кулак, зимние сорта груш и яблок),

срывали, топтали ногами, говоря, что все равно немцам достанется.

Каждую ночь были попытки разнести пасеку, но эти попытки до

блестно отбивались нашей добровольной милицией, состоящей из

двух дедов, Лаврона и Максима, Кирилла и солдата Ивана Сундюка.

Но и они однажды ничего не смогли сделать: толпа ’’товарищей”

разгромила два улья. Эти дни мы сидели, не выходя из дома. Папа

и Андрей выходили, имея в карманах револьверы, говорили с солда

тами, требующими то хлеба, то спирта. Под окнами бродили толпы

грязных разнузданных солдат, с красными геранями в петлицах.

Что мы делали, сидя взаперти и в таких условиях? Все были

очень спокойны. Кажется, я могу поручиться, что страха не чувство

вал никто. Все были очень заняты

[gama (from livejournal.com)]

4 ноября 1917.

Ездила с Андреем в Могилев, покупать у Нарижного большой

браунинг и смотреть новых лошадей. Было страшно холодно. Мы

чуть не замерзли, пока доехали до города. Правда, браунинг стоит

этого путешествия: это самый большой из револьверов (кал. 9 мм.)

с обоймой в 11 зарядов. Его надевают на кобуру и стреляют, как из

карабина. Андрей купил его на свои деньги (он стоит 500 рублей,

с 50 патронами) и очень гордится своей покупкой.*

Мне еще больше понравились лошади. Я долго сидела с ними

в конюшне нашего дома на Садовой и кормила их хлебом. Я очень

люблю лошадей. Папа купил коня "Прима" для Андрея.

Были на почте, но газет нет. Опять ничего не будем знать.

[gama (from livejournal.com)]

Когда-нибудь я напишу подробности. Напишу, как русские сол

даты, из ненависти к людям, которых даже никогда не видели,

разорили родное гнездо тех, которые еще так недавно готовы были

отдать все для таких же, как они, представителей русской армии.

Напишу, как броницкие крестьяне, освобождаемые из-под ненавист

ного ига помещиков, вместо того, чтобы радоваться, уговаривали не

губить экономию и даже спасали наши вещи и мелкий скот, и потом

переправляли его нам.

Теперь все — все равно. Пока существовала Броница, казалось,

есть хоть один уголок в России, где есть еще мир и тишина. Теперь

нет и этого уголка. Все —все равно.

[gama (from livejournal.com)]

Все то, что касается Украины и украинцев, мне противно в выс

шей степени! Я их не считаю за граждан настоящей державы, а за

последних подлецов, продавших свою родину Австрии. Поэтому

я их ненавижу и презираю! К несчастью, им нет дела до моего пре

зрения. Но я надеюсь, они когда-нибудь пожнут плоды своего хам

ства и подлости.

[gama (from livejournal.com)]

Так хочется, чтобы был приличный правитель, со свитой, со двором,

с разными чинами, хотя они и носят украинские названия.

А где же мои украинофобские идеи? — спросили бы услышав

шие это. Когда-то я считала самой великой идею всеславянского

единства под мощным покровительством России. Когда пришлось

отказаться думать о гегемонии славянства над всей Европой, я могла

еще утешаться мыслью о мощи и великой будущности одной России.

Теперь же не существует не только всеславянская идея, но и сама

Россия, ”единая и неделимая”. Если она когда-нибудь и возродится

(что когда-нибудь да будет, хотя я с трудом в это верю) — сейчас ее

нет. У меня нет родины. Я говорю это так же, как сироты говорят:

”у меня нет матери”. Она была и умерла, и самая горячая любовь не

воскрешает дорогих покойников. / .. ./ С тех пор, как нет России,

мне все все равно. С тех пор, как я не русская, мне все равно, чьей

быть подданной: украинской, австрийской, или хотя бы китайской.

У меня нет родины и никогда больше не будет

[gama (from livejournal.com)]

Все эти подробности не так уж важны. Главное то, что австрийцы

заняли город. То, чего мы боялись и чего мы ждали, то, что нам

казалось далеким и почти невозможным, - наконец совершилось.

Я ничего к этому не прибавлю, слишком много я об этом думала

и даже писала здесь; говорить больше нечего. Если когда-нибудь

меня спросят, как приняла я эту весть, мне нечего будет рассказать.

Слишком давно мы знали, что это неизбежно, и исподволь пригото

влялись к необходимости покориться этой неизбежности. Россия

умерла, мы ее любим и оплакиваем, как дорогого покойника, кото

рый никогда не воскреснет. А сами мы принуждены жить дальше.

Сегодня, 18 февраля, для нас кончилась революция. Через 9 дней мы

дожили бы до годовщины. Как скоро те, которые сеяли, пожали

плоды своих трудов: Россия перестала существовать.

7 часов вечера.

Антон ходил на берег Днестра смотреть, сильно ли поврежден

мост, и видел переправу австрийского отряда. Они переправились

на лодках. Говорят, что это венгры.

[gama (from livejournal.com)]

Пока с нетерпением ждут событий; крестьяне на всякий случай

переменили тактику. Сегодня приехал из Броницы Сиваченко и рас

сказал : все последнее время творилось что-то отвратительное, целые

дни продолжалась стрельба, грабили кто и кого могли; из дома

нельзя было выйти, чтобы не нарваться на грубость и оскорбления.

Теперь сразу все переменилось: мужичье попряталось и не показы

вается, или, если встретишь, вежливо кланяются. Правда, это еще

отвратительнее, чем то, что было раньше. Тогда, по-видимому, они

были в своем натуральном виде. Теперь у них совесть нечиста и они

боятся. Сиваченко рассказывает, что флигель в Бронице разнесли

тоже и окна верхнего этажа расстреляли из винтовок, потому что не

смогли туда добраться. Парк весь забросан трупами лошадей; даже

в ледник эти скоты бросили дохлую лошадь. Но сам парк пока цел,

а если и есть порчи, то очень небольшие.

Это более чем вероятно, что мы сможем вернуться в Броницу.

Я сейчас даже не знаю, радоваться ли этому? Несмотря на всю мою

[gama (from livejournal.com)]

16-го, в 11 часов утра, папа получил повестку. Привожу ее текст

буквально. Налево в верхнем углу напечатано: ’’Военно-революцион

ный комитет 8-ой армии Мог.Под.”, потом в заголовке листа: ’’Граж

данину Витгенштейн, собственный дом Садовая №16”, и приписано

карандашом: ’’или угол Киевской и Дворянской”. Наконец текст,

напечатано:

’’Ревком 8-ой армии приказывает вам внести в кассу Ревкома

тринадцать тысяч рублей (13.000) к 12-и часам 1 марта нов. стиля.

Всякое промедление вызовет неприятные для вас последствия”.

Подписали две какие-то личности, имен не помню.

Получив такую бумажку, папа очень взволновался. Да и нему

дрено: город был в руках большевиков, искать защиты было не,,

у кого, а денег таких у папы, конечно, не было. Он ничего не сказал

нам и пошел в город, чтобы узнать, что делать. В городе было общее

смятение: все смертельно боялись большевиков; евреи кучами

собирались на улицах, толкуя о событиях. Помещиков не было

видно. Денег достать было невозможно, потому что казначейство

закрылось еще несколько дней тому назад, да и то оно раньше

давало только по 100 рублей. Папа вернулся, рассказал нам то, что

я писала еще 16-го. Было решено защищаться.

Гор. Прод. Упр. старалась уладить дело, предлагая большевикам

200.000 рублей, но часов около шести члены ее разошлись, больше

вики и слышать не хотели их доводы.

[gama (from livejournal.com)]

25 мая (7 июня) 1918.

Я сегодня на привилегированном положении: вчера еле ползала

весь день, но так как болеть теперь нельзя, — все руки на учете, —

я все-таки гладила белье и доила коров; вечером мне сделалось

совсем нехорошо: озноб, жар, ужасная головная боль. Сегодня

у меня ноги и руки совсем слабые. Делать все равно ничего не

могу; поэтому сейчас — хотя 12 часов, самое время для "очеред

ных дел” — я сижу, как подобает "проклятой буржуйке”, в беседке,

на нашем хорошем плетеном кресле из Rheinfelden’ а, и ничего не

делаю, т.е. пишу дневник. Последнее время у нас один за другим

заболевает такой инфлуэнцей. Хотя это и крайне безобидная форма,

но все-таки чувствуешь себя скверно. Теперь особенно неприятны

разные заболевания, потому что в городе страшно усиливается

эпидемия тифа, брюшного и, главным образом, сыпного. Можно

эта усадьба стоила 48 тысяч

[gama (from livejournal.com)]

Первые дни после нашего переезда из Броницы на Садовой ул.

№16 был ужасный хаос. Усадьба, купленная папой за 5 месяцев до

разгрома Броницы, или, вернее, две смежные усадьбы, соединенные

в одно, представляла собой около десятины земли с большим камен

ным двухэтажным домом (один из самых хороших домов в Моги

леве) , каменным флигелем и прекрасными каменными надворными

постройками. В июле прошлого года еще не было модно, чтобы все

окрестные помещики покупали дома в Могилеве. Все более или

менее спокойно сидели по имениям, или не веря в возможность

погрома, или, как фаталисты, спокойно ожидая его. Я помню то

гдашнее настроение: мы знали, что нас разгромят, знали, что это

неизбежно, но все казалось, что это будет не сейчас. В теории мы

ждали погрома, а на практике не верили в возможность его. И оста

вались спокойны.

Когда папа говорил о необходимости купить дом в Могилеве,

чтобы ”на всякий случай” иметь пристанище, нам казалось, что жить

в этом доме не будет необходимости.

В течение одного месяца папа купил и перепродал несколько

усадеб, пока, после разных трудных комбинаций, не остановился на

этой. Что цены тогда были сравнительно умеренные, видно из того,

что эта усадьба стоила 48 тысяч. Теперь ее оценивают в 200. Тогда

все продающие сразу спохватились: уж если кн. В. из Броницы

покупает дом, значит, тут можно нажиться. С тех пор цены росли не

по дням, а по часам, тем более, что все помещики бросились поку

[gama (from livejournal.com)]

Неделю тому назад папе удалось столковаться с приставом, дать

ему 2000 с лишним и выселить его из верхнего этажа. Теперь мы

заняли весь дом, кроме двух комнат, которые тот же пристав сдал

одному бессарабскому помещику, Крупко, которого мы, как

нашего брата-”буржуя”, не хотим трогать и предоставляем ему

210

пользоваться нашими комнатами. Теперь мы устроились с такими

удобствами, от которых уже почти отвыкли. Эти 5 месяцев мы

только мечтали о возможности занять весь дом и все надворные

постройки, не видеть пристава, его жену, корову, кур и мальчишку

Дениса, который особенно намозолил нам глаза; не видеть разных

темных личностей, которые все время таскались по делам к при

ставу; наконец, поселиться в больших, светлых верхних комнатах

с таким хорошим паркетом.

[gama (from livejournal.com)]

26 июня (9 июля) 1918.

"Пойди посиди в беседке! Полежи на диване! Не уставай!

Отдохни! Выпей молока! Прими облатку! Не делай этого, тебе

нельзя..." — и многое другое в том же роде Татьяна и я слышим

каждую минуту в течение дня. Да, за этот промежуток, пока я не

писала, многое переменилось. Еще несколько дней тому назад

я была тем же, что и раньше: работала целыми днями, все делала.

Теперь я ничего не могу делать.

Начала Татьяна. Уже давно она кисла, страшно похудела и осла

бела. Нас и раньше было мало работников по дому: Ольга уже

давно готовится к экзаменам и не может нам помочь. Осталась мама,

которая так переутомилась, что еле ходит; Нудичка, которая была

больна и долго была так слаба, что я думала — она сляжет; я, кото

рая уже давно делаю все через силу. Когда Татьяна слегла, я уставала

еще больше, но не обращала на это никакого внимания, по старой

привычке будучи уверена, что со мной ничего дурного случиться не

может. (Эта так называемая "моя система” в ходу у меня уже три

года. Она заключается в том, чтобы не обращать внимания на мелкие

болести и говорить себе, что я не могу ничем серьезно заболеть. Эта

"система" оказалась великолепной: с тех пор, как я ее придержи

ваюсь, я ни разу не была больна). Когда наконец мама позвала

к Татьяне доктора, он сказал, что "есть небольшой процесс в правом

легком".

Бедная мамулечка!

[gama (from livejournal.com)]

Беспорядки в селах вспыхнули сразу в несколь

ких местах, и очень энергично: на второй же день была убита поме

щица-сербка, Ракуза, которая еще неделю тому назад была здесь и,

неизвестно зачем, жила несколько дней в имении. Правда, последнее

время было совсем спокойно. Какой-то мужик спрятал ее в шалаше

на поле, а потом пошел и выдал ее тайно убийцам. Этот мужик за

стрелен. Другой ее убийца и убийца ее сына (тот убит еще в начале

революции) — повешен. В тот же день был убит родственник Грязе-

вича, помещика из [ ? ], который был у нее управляющим. Его

привезли хоронить сюда, и это была целая драма. Потом убиты

будто бы еще несколько управляющих (в таких случаях всегда

преувеличивают число) ; священник, ксендз, какие-то писари, какие-

то служащие, один австрийский офицер и несколько солдат. Этих

последних очень торжественно хоронили здесь с музыкой.

Австрийцы ходили наводить порядок; около села Куковки

и около Бендичан были форменные бои (так рассказывали).

[gama (from livejournal.com)]

10 (23) сентября 1918.

Голова усталая. Еще месяц тому назад я бы сама не поверила,

если бы кто-нибудь сказал, что я буду по пять часов в сутки зубрить

арифметику. Пока делаю это храбро. Все смотрят на меня (мне так

кажется) с удивлением и будто соболезнованием, но пока ничего не

спрашивают. Только Ольге я пока сказала мои планы (не только

Ольге!), и она хоть и сочувственно, но все-таки покровительственно

смотрит на меня с высоты своего величия гимназистки 8-го класса.

На меня, "чудило” : глупую, недоучившуюся, недоразвитую,

дилетантку! Я потому не говорю никому о моих планах, что они

слишком обширны, а я, зная себе цену, так мало надеюсь на свои

силы. Я знаю, что никогда в жизни у меня не хватало энергии кон

чить то, что я начинала. Так неужели я смогу довести до конца такое

трудное дело?

Я хочу подготовиться за зиму и держать экзамен весной при

здешней гимназии. Не за все 8 классов, конечно! Дай Бог, чтобы

хоть за 4 или 5. Это ближайшая цель. Если это удастся, почему бы за

лето не приготовиться и сдать за 6-й? Экзамен на аттестат зрелости

кажется чем-то таким далеким, невозможным и заманчивым, что я

стараюсь об этом не думать. Потом, где-то совсем далеко, мерещится

университет, медицинский факультет. Но это уж так далеко, что и

говорить об этом пока не стоит.

[gama (from livejournal.com)]

Я за всю мою жизнь нигде не держала экзаменов и никогда не

училась последовательно. Значит, теперь мне надо начать все сначала.

Это трудно. Особенно трудно потому, что я не умею заниматься.

Вот и сейчас у меня сильно болит голова, хотя я занималась только

вчера, немного, и сегодня. Плохо то, что я не могу свободно распо

лагать своим временем. Надо все так же кормить зайцев, мыть

чашки, накрывать на стол. Это скучно и занимает столько времени.

Все-таки надо пробовать, надо стараться! Сейчас это отвлекает все

мои мысли, и мне это очень важно. Я рада, что у меня отдельная

комната: сегодня я встала в 7 часов, что было бы немыслимо при

Татьяне. Вообще это одна из моих ’’буржуазных” привычек: я нена

вижу спать с кем-нибудь в одной комнате! Я написала все это, чтобы

развлечь свои мысли и освежить голову, но голова не хочет осве

жаться и болит. Пойду готовить чай, может быть это поможет.

На днях Ольга выдержала свой последний экзамен в 8-м классе

и сейчас почивает на лаврах. Читает "Преступление и наказание”

и ходит обалделая. За последний год я ей так много говорила о

Достоевском (у меня не было другого слушателя), что она воспри

нимает чтение на вполне готовую почву. Когда у меня есть свободное

время (было м ного), я с головой погружаюсь в Достоевского. Это

для меня "ключ воды живой”.

[gama (from livejournal.com)]

22 сентября (5 октября) 1918.

Каждый день собираюсь писать, но времени не хватает. Очень уж

я деятельно стала проводить время после последних месяцев сравни

тельного безделья. Вот как проходит мой день:

Я, которая раньше вставала никогда не раньше 9-и часов и еще

считала, что это очень рано, просыпаюсь теперь каждый день в 7 ча

сов. (Как будто что-то под бок толкает. Никогда не просыпаю).

Встаю, надеваю халат и сажусь за стол учиться. Делаю это как можно

тише, чтобы не слышали соседи - мамулечка и Татьяна. Правда, что

со стороны Татьяны мало опасности быть услышанной. Конечно,

в этом нет ничего дурного, но я не хочу, чтобы пошли разговоры, что

я устаю, и т.д. Около половины девятого или в девять я одеваюсь,

стелю кровать, мою, потом мамулечкину, если она встала (ведь у нас

опять нет горничной, по-революционному); потом спешу вниз по

нашей уютной внутренней лестнице, которую мы себе недавно

устроили; если все внизу готово (по утрам все устраивает Нудичка:

варит кофе, накрывает на стол), я пью кофе; если нет, накрываю на

[gama (from livejournal.com)]

стол. Теперь, когда Ольга начала ходить в гимназию, кофе рано

бывает сварен, так что ждать не приходится. Я пью в компании

Андрея, который тоже размеряет свое время по часам, так как

усиленно готовится к экзамену на аттестат зрелости.

Пока мы пьем, приходит мамулечка, потом папа, который встает

очень рано, приходит выпить свою вторую порцию чая. Я кончаю

и мою чашки, стаканы и тарелки, прячу все в шкап и несусь кормить

зайцев. Это длинная и кропотливая работа. К 11 часам я, наспех

управившись с этим делом, спешу к себе наверх, чтобы опять при

няться за зубрение, когда Татьяна только еле сползает вниз пить

кофе. Я зубрю усиленно до тех пор, когда опять пора бежать накры

вать на стол к обеду. Раньше я не раз ждала, чтобы этот ненавистный

стол ”сам накрылся”, т.е., вернее, чтобы его накрыл кто-нибудь

другой без меня, но так как это никогда не случалось, теперь я не

жду, а без десяти час бегу вниз и устраиваю все для обеда. Если обед

готов вовремя (что бывает довольно редко), мы обедаем в час.

После обеда надо опять прибрать со стола, потом я кормлю собак

и опять несусь наверх. В половине третьего приходит моя Марья

Федотовна (кончила Бестужевские курсы; очень симпатичная).

Перед ее приходом надо повторить кое-что. Занимаюсь с ней почти

до четырех; потом опять иду готовить чай. К пяти все собираются

пить. Потом я опять мою чашки, убираю посуду и к шести иду зани

маться с Ольгой арифметикой. В семь или после семи накрываю стол

для ужина, потом ужинаем, прибираем посуду, и, наконец, я спа

саюсь в мою комнату и не мою чашек! Сижу наверху и не хожу пить

чай. Тогда моет Нудичка. Иногда я все-таки хожу, тогда опять мою

[gama (from livejournal.com)]

чай. Тогда моет Нудичка. Иногда я все-таки хожу, тогда опять мою

чашки. Вечером пока еще не ушла, потому что все эти дни была

съедаема испанской болезнью и каждый вечер должна была лежать

в кровати с ужасной головной болью. Весь этот режим был довольно

труден эти дни, потому что чувствовала себя совсем нездоровой.

Сегодня первый день, что я опять такая, как раньше. Сегодня суб

бота, а завтра я может быть не встану так рано, хотя у меня очень

много дела. Хотя сейчас только самое начало двенадцатого часа,

я лягу, чтобы беречь свой порох.

[gama (from livejournal.com)]

Сегодня совсем нечаянно узнали, что мы все-таки приписаны

к украинскому подданству. Тут призывают Андреев год (1898), и

папа наводил справки, что нужно делать, чтобы не идти в ”сердюки”

или еще что-нибудь в этом роде. Если бы раньше подали заявление,

он мог бы сказаться иностранцем, но теперь поздно. Пока решили

просто приписать его к местной гимназии (он готовится к экзамену

на аттестат зрелости).

Раньше меня бы огорчило и возмутило, что я украинская под

данная. Теперь все равно. От этого я не сделаюсь менее русской. Да

и знаменитая Украина дышит на ладан. Говорят, сам Павло не на

шутку подумывает разыграть роль Богдана Хмельницкого.

Очень хочется знать, что будет через год. Если не зарежут, все-

таки интересно жить на свете.

[gama (from livejournal.com)]

Боба только вчера вернулся из Киева. Он еле уехал; на вокзале

делается что-то несуразное. Он приехал без билета и не смог взять

багаж. Сам он совсем больной, потому что в Киеве заболел ’’испан

ской болезнью” в сильной форме. Он лежал совсем один, без всякой

помощи, и было бы совсем плохо, если бы его не разыскал С. Круп-

ко, который и доктора достал, и сидел с ним. Вообще, если теперь

встречаются малознакомые люди и не знают, о чем говорить, сейчас

же выплывает на сцену знаменитая ”испанка”. Раньше ту же роль

играла дороговизна, но к ней теперь так привыкли, что уже не удив

ляются, что нанять квартиру в Киеве стоит 300.000 в год (из шести

дрянных комнат), что мужской костюм из дрянной материи стоит

3500 р., что самая простая дамская шляпа стоит 300 р., пара башма

ков от 200 до 600 р., и т.д. На рубли теперь никто не считает, а

только на сотни и тысячи. Но к этому правда все привыкли, так что

если называется какая-нибудь несуразная цена, никто не изумляется.

Теперь некоторое впечатление производит ”испанка”. Только

и слышно, что тот заболел, тот умер, а тот поправляется; у одного

”испанка” с воспалением легких, у другого с воспалением мозга,

у третьего что-то очень плохое с кишечником, и т.д. Заразительна

эта болезнь очень. Все города и села чуть ли не по всей Европе зара

жены ею. У нас уже были больны все, кроме Татьяны и папы. Теперь

у нас поочередно заболевает вся дворня.

[gama (from livejournal.com)]

25 вечером.

Исполнила всю программу: утром была с Ольгой на базаре

и купила 10 мисок для зайцев, одну большую красивую для себя,

2 деревянные ложки и фунт свечей (за 16 р .). Вечером мы с Татья

ной были у старой Крупко, рассказали ей про ее Стеню; старушка

нас очень любит и очень бывает рада нас видеть. Мы с Татьяной

хотим учиться польскому языку; у нас все больше появляется

знакомых поляков, а так как польские дамы не говорят по-русски

(кроме К рупко), надо говорить по-французски. Целый день ничего

не учила. Завтра опять будет горячее.

[gama (from livejournal.com)]

Мы продолжаем предпринимать всякие шаги, чтобы достать

заграничные паспорта. Это более чем вероятно, что австрийцы уйдут

отсюда, а тогда оставаться здесь, под защитой одной Украинской

Державной Варты, — небезопасно. За эти 8 месяцев, прожитых

спокойно, мы так привыкли к безопасности, что очутиться опять

предоставленными только своим силам будет очень неприятно.

Мы решили ”на всякий случай” достать заграничные паспорта. Это

очень трудно. Во-первых, вопрос, куда ехать? В Австрии —анархия,

234

в Германии — голод, и если нет анархии, то будет, без сомнения.

Остается Швейцария, которую мы с самого начала выбрали, но куда

труднее всего попасть. Швейцария, из всех стран, где мы были, поль

зуется среди нас наибольшей симпатией, если не сказать любовью.

Мы там прожили 5 лет. Моя личная мечта — попасть куда-нибудь

в Швейцарию, в Davos. Беда в том, что туда пускают только очень

больных. Для того, чтобы получить паспорт в швейцарском консуль

стве и пропуски через Австрию, надо здесь получить удостоверение

от доктора (засвидетельствованное нотариусом), что вы настолько

[gama (from livejournal.com)]

ам в одном случае легче, чем другим: мы

жили 5 лет в Давосе, курорт слишком хорошо известный, чтобы его

имя не произвело известного действия. Легко сказать, что так как

один член семьи лечился от туберкулеза в Давосе и там умер, то дру

гие могут нуждаться в том же. Наш милый доктор Чахурский не

задумался написать свидетельство для всех членов семьи: у мамы

подагра, больное сердце; нуждается в климатическом лечении.

У Татьяны "хронический процесс” в верхушке левого легкого, у

меня то же самое в правом, лихорадка, кашель, и т.д... У Андрея

плохо развитая грудная клетка, анемия и неврастения в высшей

степени. У папы тоже несколько ужасных сердечных болезней, у Ну-

дички - туберкулез. Нечего и говорить, что почти все эти свиде

тельства сплошная выдумка. У мамы, конечно, подагра и слабое

сердце, и ей будет полезно уехать и отдохнуть; у папы может быть

есть артериосклероз, но это не лечат в климатических курортах.

Глядя на Андрея, прекрасное сложение которого трудно не заметить,

никто не скажет, что у него слабо развитая грудь. У Нудички нет

туберкулеза, так же, как нет его у нас с Татьяной. Татьяна говорит,

что у нее никогда больше не болит бок, как тогда летом. Вообще

она, кажется, здорова. У меня бок болит постоянно с тех пор, как

осень, холодно и сыро, но у меня нет "постоянной лихорадки, ноч

ных потов, потери аппетита" и т.д., как написано в бумажке. В Инс

бруке нас посадят на карантин на 10 дней, но надеюсь - нас не будут

слушать и осматривать. Тогда могут отправить всех обратно. В кон

сульстве не захотят пропустить такую больную семью (ведь это

странно, что в семье, где все больны разными болезнями, все хотят

лечиться в Д авосе); или не захотят пустить с нами Ольгу, которая

имеет настолько здоровый вид, что ей не придумаешь никакой

болезни.

[gama (from livejournal.com)]

22 октября (4 ноября) 1918.

Сегодня день неприятных переживаний: австрийцы ушли все из

Могилева. Уходя, они безобразничают в городах и на вокзалах.

Такой пример, конечно, очень соблазнителен для наших демократов.

Вообще настроение натянутое и тревожное.

Сегодня из Одессы вернулся Боба и привез нам заграничные

паспорта. Воспользоваться ими мы уже не можем: проехать сейчас

через Австрию уже невозможно. Австрия разваливается не по дням,

а по часам. Армия бежит из России так же, как некогда наши това

рищи бежали из Галиции. Одессу занял германский корпус, кото

рый, будто бы, будет ждать прихода англичан. Этих последних ждут

в Одессе с часу на час. Их ждут, как манну небесную. Бедные мирные

жители терроризированы уходом австрийцев. Ждут с ужасом беспо

рядков. Конечно, селяне и прочая демократия с восторгом ждут,

чтобы ушли все австрийцы, чтобы опять приняться за то же, что

и раньше.

[gama (from livejournal.com)]

Боба приехал в очень пессимистическом настроении: из Моги

лева все ушли и никто не пришел, железные дороги могут стать; нас

здесь знают все, до последнего еврея; надо уехать завтра в Одессу

и ждать там англичан. Все его доводы были настолько правдоподоб

ны и справедливы, что мы совсем упали духом. Бросить здесь все;

ехать без ничего в Одессу, где нельзя найти не только квартиру, но

даже дрянную комнату —все это уж очень неприятно. Наконец, эта

знакомая атмосфера совещаний во время опасности, вопросы о спа

сении жизни, и т.д., все это так тяжело теперь, так неприятно, что,

кажется, я бы многое отдала, чтобы попасть в такое место, где

не будет таких случайностей. Папа сейчас же поехал по здешним

властям узнать новости. Приехав к генералу Ильчанинову, он узнал

новость, с которой поспешил вернуться к нам: говорят, сюда завтра

придут немцы. У нас отлегло от сердца. Сразу все повеселели, Ведь

приход немцев гарантирует нам безопасность хоть на несколько

дней. Можно будет одуматься и что-нибудь предпринять. Так мрачно

начатый вечер прошел спокойно. Теперь все с нетерпением ждут

немцев, а пока у меня под подушкой лежит револьвер ”на всякий

случай”

[gama (from livejournal.com)]

Какой удивительный кавардак происходит сейчас в Австрии.

Она валится и рушится еще скорее, чем валилась Россия. Хуже всего,

кажется, в Венгрии, которую все считали скорее оплотом монар

хизма. В Болгарии та же история: новоиспеченный царь Борис

бежал в Вену, а Болгария объявила себя республикой. Как убере

гутся от этой гангрены другие страны, сохранившие еще свой при

личный облик?

А все-таки теперь не так обидно будет перед союзниками, по

тому что не только у нас делаются такие гадости.

27 октября (9 ноября) 1918.

Какое сегодня было хорошее утро! Пришли газеты, после трех

дней перерыва, и принесли много хороших известий. Английская

эскадра из 40 вымпелов прошла Босфор и пришла в Новороссийск.

Союзники еще с пути телеграфировали по радио Добровольческой

армии, спрашивали список всего необходимого. У Добр, армии не

хватало оружия, снаряжения и всего необходимого для борьбы

с большевиками, а теперь им на помощь идут союзники и везут

всего вдоволь. В газете сказано, что дух армии очень воспрянул

после радиограммы союзников.