Иногда я жил так

[arbeka]

Валентин Яковлевич Парнох родился 15(27) июля 1891 в Таганроге в
еврейской, но вполне обрусевшей семье.

Его отец, аптекарь и врач Яков
Соломонович Парнух (18537—1913), был одним из самых богатых в городе
людей. Мать, Александра Абрамовна (девичья фамилия Идельсон), умерла
около 1899. Детей воспитывала мачеха, Алиса Яковлевна Каминская, от
опеки которой пасынок постарался как можно скорее избавиться. И это ему
удалось с окончанием гимназии: он поступил в Санкт-Петербургский уни
верситет.
.............


В.Я.Парнах

ПАНСИОН МОБЕР

Воспоминания

Вступительная статья П.Нерлера

Публикация и комментарии П.Нерлера и А.Парнаха

Подготовка текста П.Нерлера, Н.Поболя и О.Шамфаровой

...В Петербурге я давно привык жить, как тень. Я жил, как

тень, и здесь в Париже. Далеко от русских, и от евреев, от все

го мира. Иногда я жил так, как будто уже умер.

В. Парнах. Пансион Мобер

Он носил дедушкину визитку и кашне - другого у него

ничего не было. Рыжеватенький, весь покрыт веснушками...

Лицо у него было тонкое и вдохновенное.

Из воспоминаний Е.М. Фрадкиной

Господи! Не сделай меня похожим на Парнока!..

О. Мандельштам. Египетская марка
https://imwerden.de/pdf/diaspora_7_2005__ocr.pdf

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Первое собственное стихотворение Парках написал в 9 лет, оно

начиналось так:

Мойсей, о, если б ты увидел

Позор народа своего!.

[gama (from livejournal.com)]

Как золотой медалист, Парках был принят в 1912 в Петербургский уни

верситет на юридический факультет без экзаменов - в числе 45 евреев, «по

ложенных» по процентной норме.

[gama (from livejournal.com)]

Честно пытался Парнах найти свое место в ветхозаветной Палестине. «Я

еще не признавался себе, что у меня меньше любви к евреям, чем отвра

щения к царской России... Наконец, вдали от Европы, больше, чем когда-

либо, я почувствовал себя европейцем и осознал, что был им всегда. И я

впервые испытал необходимость поселиться в Европе...», - напишет он в

воспоминаниях4. В яффской гостинице он искренне завидует европейцам,

возвращающимся в свои страны, чтобы вступить в армию: «Мне казалось,

они счастливы. Ведь у них есть родина».

Но и здесь, в Палестине, поэт чувствовал себя чужим. Ему было мучи

тельно не по себе - без снегов, без стихов, без родины. Русский язык и рус

ская поэзия неудержимо влекли его, - и он снова едет в Россию.

«Граница! Казалось, за мною захлопнулась дверь тюрьмы».

Интуиция не обманула его. После всего того, что он в России увидел,

что пережил и что понял, негодование охватило его. Одно из таких впечат

лений - депортация евреев:

Еврейских бедняков изгоняли из прифронтовых губерний, увози

ли в скотных вагонах, помеченных надписью «40 евреев, 8 лоша

дей». На этих отверженных тяготело проклятие; запрещено было

оказывать им помощь. Случалось, что губернатор той области, куда

их направили, не желал их принимать и отсылал обратно. Тогда пер

вый губернатор возвращал их второму, и оба принимались играть в

мяч, пересылая друг другу «унутренных врагов». Так в этих подвиж

ных тюрьмах перевозилось мясо для погрома

[gama (from livejournal.com)]

Довид Кнут вспоминал о Парнахе как о человеке «крайне замкнутом,

невысокого роста, рыжем, с узким лицом, телом напоминающем змею.

Изумительными были его голос и пластика». Был он «не только поэтом, но

и танцором, создавшим свой собственный стиль, в котором негритянский

фольклор соединился с неповторимым хореографическим искусством».

Совмещением танца и поэзии, как и своим еврейским происхождением

Парнах необычайно гордился. «Должно быть, - предполагает Д.Кнут, - это

единство рисовалось ему как современная вариация на древнюю тему жре

ца-поэта...». И продолжает далее:

Помню еще «лежачий танец» Парнаха. Не знаю, понимал ли это

сам поэт-танцор, но его танцы, которые он исполнял облаченным в

смокинг, самым причудливым образом, в декадентской форме, вы

ражали кризис нашей урбанистической цивилизации и, возможно,

даже крах агонизирующего общества.

[gama (from livejournal.com)]

Осип и Надежда Мандельштам, сами приехавшие в Москву из Киева

сравнительно недавно, в апреле 1922, получили комнату в писательском

общежитии Дома Герцена на Тверской, в его левом флигеле. Они не только

устроили Парнаха на несколько дней, но и добились выделения ему здесь

отдельной комнаты. Таким образом, Парнах и Мандельштамы в 1922-1924

стали соседями: в их две комнатушки можно было попасть только через

комнату Парнаха.

Сразу же по прибытии Парнах попадает в центр внимания артистиче

ской Москвы, он нарасхват, его буквально рвут на части. Он сближается с

поэтической группой «Московский Парнас», выступает с лекциями, публи

кует статьи. Его танцы стали сенсацией. Он учит фокстроту Эйзенштейна и

ставит танцы в театре Мейерхольда - с участием Игоря Ильинского, Марии

Бабановой и Льва Свердлина.

Мало того, Парнах стал первым человеком, познакомившим российскую

публику с новым мировым музыкальным явлением - джазом. Из Парижа в

Москву он привез весьма экзотические предметы - саксофон и наборы сур

дин для труб и тромбонов.

По свидетельству Евгения Габриловича, Парнах основал первый в СССР

джаз-банд и дал первый в СССР джаз-концерт. Произошло это в 1922 в зале

Дома печати, переполненном публикой:

Парнах прочел ученую лекцию о джаз-банде, потом с грехом по

полам (ибо никто в Москве не умел играть на саксофоне) сыграли

джазовые мелодии. Когда же сам Парнах исполнил страннейший та

нец «Жирафовидный истукан», восторг достиг ураганной силы. И

среди тех, кто яростно бил в ладоши и взывал «еще», был Всеволод

Эмильевич Мейерхольд. Он тут же предложил Парнаху организовать

джаз-банд для спектакля, который тогда репетировался...

[gama (from livejournal.com)]

В середине 1920-х Валентин Парнах, по собственному признанию, начал

задыхаться от «тирании предшественников РАПП, от злобного православия

старой загнивающей интеллигенции, от расцветшего с новой силой общест

венного антисемитизма». В 1925 он выпустил свой последний - и первый на

родине - поэтический сборник «Вступление к танцам». В конце этого года

Парнах снова едет в Париж - и снова на шесть лет.

Там он печатает свои переводы... с русского на французский. В частно

сти, отдельными книгами вышли проза К.Федина15 и гражданская поэзия

Пушкина16. Печатается и в периодике, в том числе в англоязычной

[gama (from livejournal.com)]

Это был целый пласт трагической поэзии, загубленной и похороненной

испанской или португальской инквизицией. Знакомство с судьбами и сти

хами еврейских поэтов, большая часть которых пала жертвами инквизиции,

и при этом писала стихи на языке своих убийц, потрясло Парнаха до глуби

ны сердца и подвигло на перевод всего, что сохранилось, - на русский и

французский языки. Во Франции книга вышла в 1930 под названием «Ин

квизиция», а в 1934 - вышла в СССР18. На современников сборник произвел

сильнейшее впечатление: этой книгой восторгался Осип Мандельштам,

который находился тогда в воронежской ссылке. Из писем Мандельштама

известно, что поэт был настолько потрясен книгой, что даже начал учить

испанский язык19. Надо полагать, что, читая стихи испанских евреев, Осип

Эмильевич вспоминал не Парнока - героя своей прозы, а живого Парнаха,

ровесника и соседа по Дому Герцена.

Из Парижа Парнах вернулся в Москву в 1931, и эти скитания, наверное,

продолжались бы еще долго, когда бы советская власть была на то согласна.

Но поездки вскоре прекратились: ни второго, ни третьего Эренбурга Стали

ну не требовалось.

В.Я.Парнах был талантливым переводчиком, и последние двадцать лет

жизни он занимался в основном переводами.

[gama (from livejournal.com)]

Остается только гадать, как этот вечно ищущий родину человек, этот

Вечный Жид и «безродный космополит» уцелел в 1930-е и 1940-е. Не при

ходится сомневаться: он прожил это время в каждодневном страхе.

Страшной осенью 1941 Парнах с семьей был эвакуирован в Чистополь.

Как и другой изгой - Марина Цветаева, Парнах искал возможность устро

иться за кусок хлеба в литфондовскую столовку: она - мыть посуду, он -

стоять в дверях. Его взяли, Цветаеву - нет (после чего она и переехала в

Елабугу). Парнаху же оставалось жить еще десять лет. Он умер 19 января

1951, полгода не дожив до своего шестидесятилетия, и похоронен в стене

Новодевичьего монастыря. Судьбе было угодно, чтобы он умер в своей по

стели: это произошло хотя и после убийства Михоэлса, но еще до «дела

врачей» и смерти Сталина.

Но если и были в СССР настоящие космополиты, то Валентин Яковле

вич Парнах - несомненно, один из них. Больше всего его хочется сравнить с

Агасфером, пространством вечных странствий которого был тот самый

мысленный географический треугольник между Россией/СССР, Палестиной

и Францией (Парижем).

[gama (from livejournal.com)]

В парижских гостиницах и пансионах дешевые комнаты (вернее,

каморки) выходят во двор. В них царит вечная ночь: прямо перед

окном торчит серая голая стена. Здесь поневоле запоешь тюремную

песню.

Промозглым безысходным утром мысль о самоубийстве является

так же естественно, как желание есть и пить; лежишь на жалкой кро

вати и вдруг, неожиданно для самого себя, скажешь вслух: «Лучше

умереть, чем так жить!» Но каким-то чудом живешь и живешь

[gama (from livejournal.com)]

Париж. Бульвар Сен-Жермен.

Октябрь 1915 г.

I

Приближался час обеда. В большой столовой, под стеклянным

потолком, уже был накрыт подковообразный стол.

У окошечка, выходившего на кухню, хозяин пансиона мосье Мо

бер2 отдавал последние распоряжения.

Это был что называется красавец-мужчина: густые седые волосы,

крашеные, лихо закрученные усы, правильные черты и благосклон

но-самодовольная улыбка.

[gama (from livejournal.com)]

Его родители, набожные крестьяне из Оверни3, когда-то хотели

сделать из него священника. Но в семинарии он обучился, главным

образом, искусству гомосексуализма. Он не закончил курса. Выста

вили ли его? Ушел ли он добровольно? Не знаю. Во всяком случае,

он очутился в Бухаресте, влюбил в себя вдову румынского полков

ника и женился на ней. Эта черная, усатая, грудастая дама (с бровя

ми в два пальца шириной) принесла ему приданое, и Мобер открыл

пансион в Париже.

[gama (from livejournal.com)]

Сойдя в гостиную, я услышал пение девушки.

Привлеченный незнакомым голосом, я открыл дверь. К моему

удивлению, там оказался только «друг» Мобера - Альфред.

Ему было лет восемнадцать. Этого смазливого провансальца с

шелковистыми волосами, с пухлыми губами, лишенными даже пуш

ка и, казалось, хранившими следы поцелуев, можно было принять за

девушку, переодетую в мужской костюм.

Альфред был дамским портным. Среди дам, живших в пансионе

Мобер, у него были заказчицы. Иногда в гостиной он примерял им

манто.

Каждый день он завтракал, обедал и ужинал за табльдотом в пан

сионе своего покровителя. Перед самым носом жены Мобера он хо

дил поводя бедрами и щеголял своей сомнительной грацией.

С лукавой улыбкой Мобер называл его «мой сынишка».

Это Альфред пел женским голосом.

[gama (from livejournal.com)]

Раздался обеденный звонок. Один за другим, со всех этажей

жильцы двинулись в столовую.

Мало-помалу конец стола заняли целые орды студентов: мекси

канцы, аргентинцы, чилийцы, перуанцы, боливийцы, парагвайцы,

уругвайцы, венесуэльцы, колумбийцы, гватемальцы, бразильцы

(метисы, полуиспанцы, полуиндейцы, полупортугальцы, мулаты,

квартероны). В жужжание голосов ворвались гнусавые гортан

ные возгласы и дикие мычания. Рядом с этими молодыми людьми

сели их «курочки»-француженки. Эти размалеванные куклы набро

сились на еду. Не обращая на них внимания, их владельцы переки

дывались испанскими словечками и время от времени лапали под

ружек.

С одного конца стола до другого уже доносились обрывки фраз

на десятке языков.

[gama (from livejournal.com)]

- Мосье Мобер, пожалуйста, передайте мне ма-а-аленький ку

сочек хлебца! Ма-а-аленький кусочек! - жеманно попросила

француженка с похабным лицом, приоткрывая подвижные жадные

губы.

- Пожалуйста, мадам Обье! Вот вам маленький кусочек хлебца! -

ответил Мобер с особой учтивостью, свойственной гомосексуали

стам в обращении с дамами.

[gama (from livejournal.com)]

- ...A-а, дед Патар! - весело воскликнуло несколько человек.

К столу приковылял старый француз лет семидесяти, коротышка,

толстяк, налитый кровью, всегда довольный собой, достойный по

томок Гаргантюа.

- А как ваша Сюзи? - лукаво спросили деда о его двадцатилетней

любовнице.

- Ну что ж, делаем раз в ночь, потом спим, - невозмутимо отве

тил он, в присутствии дочери, не обращая внимания на негодующий

взгляд старухи Стрелковой.

[gama (from livejournal.com)]

- ...Вчера вечером мы раздели ее догола! - неожиданно брякнул

Савиньи.

- Кого это? - спросил сосед.

- Джяннетт. - (Так Савиньи произносил имя Жаннетт.) И взгля

дом он показал на женщину в зеленой кофте - развалину с краше

ными разноцветными волосами. У нее не было талии: груди, живот,

спина, бедра составляли одно дряблое целое. Рыхлая, грузная, она с

трудом волочила ноги. Она щурила выцветшие глаза, почти лишен

ные ресниц. Глаза, ноздри, губы всегда были у нее влажными. Она

пускала слюни, говорила плаксиво и вечно томилась. От нее несло

эфиром.

Только Савиньи мог забавляться, раздевая это чудовище неопре

деленного возраста.

[gama (from livejournal.com)]

Жаннетт явилась в сопровождении бородача. Это был ее «друг»,

рослый бельгиец. Он мог показаться даже сильным, если бы не его

походка: он передвигал ноги осторожно, неуверенно, словно в живо

те у него была дыра.

- Видите, как он ходит? - спросил Мобер - У него ведь нет кон

чика... понимаете?., ему оторвало! Вы не верите? Это случилось на

фронте... Мосье присел отдохнуть... на снаряд. Снаряд согрелся от

зада мосье и... взорвался... И вот у мосье теперь не хватает кончика

на его штуке... Ему ввинтили металлический...

- Да что вы?!

- Правда, правда... Ну, значит, мы поедем путешествовать только

вдвоем? - обратился Мобер к старухе Стрелковой. - А как мы сдела

ем? В гостиницах мы будем снимать две или одну комнату на нас

двоих?

- Ах, мосье Мобер! Да что это вы говорите?!

Старуха притворилась возмущенной, но в действительности она

млела от удовольствия.

- Да, мадам, вы меня поведете по пути добродетели! - продолжал

Мобер. - Конечно, я не Христос, но все-таки...

Он встал и отдал какое-то распоряжение горничной Франсине,

златоволосой, статной и веселой красавице, мелькавшей в этой сто

ловой, как невероятное видение юности и здоровья, как воплощение

прелести Франции.

[gama (from livejournal.com)]

В детстве я дважды ездил в Крым. В те времена он еще мало об

русел. Это был скорее уголок Турции. Возносились минареты, взы

вали муэдзины. Из-за холмов, как неожиданные пленительные по

дарки, появлялись фески и чалмы. Я жадно вслушивался в прекрас

ные звуки татарской речи. Весь полуостров был насыщен запахом

горячего турецкого хлеба, магнолий и маслин. Между кипарисов,

мощно гремя, мелькало ослепительное море.

[gama (from livejournal.com)]

От этих запахов, от

Публикация П.Нерлера, А.Парнаха, Н.Поболя и О.Шамфаровой 23

этого моря у меня кружилась голова. Я пьянел до боли... Взывали

минареты, возносились муэдзины...

В этом уголку Российской империи передо мной приоткрылся

эллинский и мусульманский мир. И я его горячо полюбил. В царстве

русских снегов в те времена я знал только наше побережье и эту

южную окраину России, северный предел Средиземноморья.

Он остался для меня навсегда детским раем.

[gama (from livejournal.com)]

Я родился в еврейской, вполне обрусевшей семье. Родным язы

ком для нас был русский. Мой отец был равнодушен к религии и

никогда не ходил в синагогу. Поэтому я не знал иудейских обрядов

и меня не учили древнееврейскому языку.

Я не подвергался также никакому давлению со стороны местных

единоверцев. Они от меня ничего не требовали и сами мало придер

живались религии.

В этом смысле я жил как еврей-интеллигент европейских стран.

Наша область находилась далеко от еврейских центров, вне об

ширного гетто, известного под названием «черты оседлости», куда

была загнана большая часть евреев.

Но даже в нашем, на первый взгляд, идиллическом городке, ко

торому смешанное население придавало теплые нерусские краски,

только пустой человек или нравственный урод мог оставаться рав

нодушным к тому, что творилось в тогдашней России.

В этой отсталой, несуразной стране жизнь была разделена на вся

ческие рубрики, обставлена всяческими препятствиями, которые

возникали на каждом шагу, со всех сторон, скрещивались и состав

ляли решетки тюрьмы.

Уже в детстве я слышал, как взрослые говорили о «праве житель

ства» (эти два слова сливались для меня в одно: «правожительство»).

Я запомнил фразу: «Скоро еврей уже не будет иметь права перехо

дить улицу!».

Наш город был одним из немногих мест Российской империи, где

никогда не было еврейских погромов.

[gama (from livejournal.com)]

В гимназии я провел восемь лет, и все эти восемь лет я был един

ственным евреем среди русских и греков моего класса.

Царские казенные гимназии были скорее казармами, учителя -

самодурами и невеждами. Латинскому языку нас обучали самым

схоластическим, варварским образом. Большинство моих соучени

ков оказались потрясающе бездарными в изучении латыни. За пять

лет учебы они не смогли разобраться даже в склонениях и спряже

ниях. Прекрасный язык римлян был для этих варваров какой-то та

рабарщиной. Но я полюбил его, даже вопреки этому чудовищному

преподаванию. Для меня он звучал мужественно и стройно и вызы

вал в моем воображении южное море и мрамор. Я даже пробовал

слагать стихи по-латыни...

[gama (from livejournal.com)]

С конца 1925 года по конец 1931 года Валентин Парнах жил во Франции. Уехав в Париж, он оставался сотрудником театра Мейерхольда, готовя для него культурную информацию[19]. В июне 1931 года вернулся в СССР, так как во Франции, по его словам, «было трудно свести концы с концами».

В 1934 году в СССР вышла в свет книга В. Парнаха «Испанские и португальские поэты — жертвы инквизиции».

Женился на Екатерине Классон, дочери инженера-нефтяника, которая в 1930 году работала секретарём «Цеха живописцев» (до его закрытия). В 1936 году у них родился сын Александр

[gama (from livejournal.com)]

Между тем сколько раз отец говорил мне: «О, если б я мог жить в

Европе!». Он хотел оградить меня от будущих унижений в царской

России... Он предлагал мне поехать, по окончании гимназии, учить

ся за границу. Может быть, он тайно помышлял поселить меня в Ев

ропе навсегда и когда-нибудь переехать туда самому, чтобы кончить

жизнь в свободной стране.

Но сколько он ни убеждал меня, что все противоеврейские указы

исходят именно из Петербурга, сколько он ни говорил об этом горо

де как о далекой, грозной, ледяной стране, - мое юное честолюбие

влекло меня именно на этот Север, который я представлял себе не

иначе как в обличье поэзии. Я рвался в эту неизвестность, в город,

казалось мне, моей будущей славы: я был издали ослеплен им, слов

но бык - светом арены.

Учиться на чужом языке, жить вне России, вне поэзии, вдали от

своих, среди чужих? Это внушало мне ужас.

А ведь передо мной был открыт весь мир: ведь я имел «право жи

тельства» везде, кроме России, где я мог жить только в моем городе

и в «черте оседлости». Вся остальная часть империи, огромное про

странство, равное нескольким европейским странам, было для меня

[gama (from livejournal.com)]

Чтобы попасть в университет, я обязан был окончить гимназию с

золотой медалью. После восьмилетней жалкой учебы я был принят в

Петербургский университет, в числе сорока пяти иудеев на всю Рос

сийскую империю.

[gama (from livejournal.com)]

Зимой, по ночам, среди улицы, у рдевших жаровен топтались го

родовые, дворники и курносые девки - полуженщины, получудо

вища.

[gama (from livejournal.com)]

Дело Бейлиса стало для меня тем же, чем для некоторых фран

цузских евреев было в свое время дело Дрейфуса22: своего рода от

кровением.

Столько лет я обманывал самого себя! Столько лет я предавал

помыслы моего детства! Столько лет я словно спал, и вот, наконец,

проснулся!

И мало-помалу я с ужасом почувствовал, что ненавижу такую

Россию, что, может быть, тайно, не признаваясь самому себе, я уже

давно, всегда ее ненавидел и что надо ее ненавидеть.

Казалось, впервые я распознал то, что поразило меня в самое

сердце, что перерастало и мою личную боль, и трагедию целого

племени.

Эта ненависть меня как бы очистила: ведь впервые я искупал мое

многолетнее равнодушие, мое себялюбие, мой обман, мой самообман.

Но эта же ненависть меня сжигала, леденила, превращала в исту

кана. Она стала для меня трагической необходимостью, вызывала во

мне чувство небытия.

Это трудно объяснить словами... Только обрывками мыслей, раз

розненными заметками я, может быть, смогу передать эту боль.