Ге́нрих фон Шта́ден

[arbeka]

Ге́нрих фон Шта́ден Андрей Володимирович

Готовился стать священником

(("Через Дерпт Штаден попал в Москву, где смог быстро произвести впечатление на царедворцев. Сначала он был принят толмачом в Посольский приказ, затем ему был жалован двор на «земщине» с правом курить вино, варить пиво и ставить мёд."

Умели в Московии ценить иносранцев. Вот так, сходу, предлагали заняться само-гоном.
Но, и не ошиблись: бывший буйный превратился в пейсателя.))
................
/наши передовики/

Генрих фон Штаден родился в 1542 году в бюргерской семье в городе Ален Мюнстерского княжества-епископства, ныне город входит в район Варендорф административного округа Мюнстер земли Северный Рейн-Вестфалия Федеративной Республики Германия.

Готовился стать священником, но во время учёбы в гимназии повздорил с одним из соучеников, нанёс ему удар шилом в руку и, опасаясь уголовного преследования, переехал к двоюродному брату в Любек. Там Штаден работал над строительством городского вала.

Затем той же работой занимался в Риге, которой угрожали войска Ивана Грозного. Желая найти себе более выгодное дело, Штаден служил нескольким помещикам в разных областях Ливонии, в ходе войны уже распавшейся на части, без особого успеха занимался торговлей, в 1564 году под Вольмаром (в русских источниках — Владимир-Ливонский) ненадолго присоединился к польскому отряду, совершавшему набеги на занятый русскими войсками Юрьевский уезд. Не поделив добычу после одной вылазки, Штаден попал в тюрьму; выйдя на свободу, принял решение перебраться в Русское царство.
В России
Через Дерпт Штаден попал в Москву, где смог быстро произвести впечатление на царедворцев. Сначала он был принят толмачом в Посольский приказ, затем ему был жалован двор на «земщине» с правом курить вино, варить пиво и ставить мёд. Вскоре его владения были выделены в опричнину, а сам Штаден, нашедший себе влиятельных друзей и покровителей, был поставлен во главе небольшой дружины. Вместе с другими опричниками он участвовал в походе на Новгород зимой 1569—1570 годов и вернулся с огромной добычей, совершив немало набегов на сёла и монастыри. Штадену было жаловано имя Андрея Володимировича (его отца звали Вальтер), он поставил себе в столице новые палаты и увеличил владения под Москвой. После нападения Крымского хана Девлета I Гирея на Москву (1572), при пересмотре поместных и вотчинных дач, Штаден лишился своих имений. Он покинул столицу, завёл мельницу в Рыбной слободе, но вскоре уехал в Поморье (1574—1575), где занимался выгодной меховой торговлей. Побывал в Вологде, Белоозере, Каргополе и Коле. В 1576 году на иностранном корабле покинул Россию и перебрался в Голландию. Всего он прожил в Русском государстве около 12 лет (с 1564 по 1576 год), из них около шести лет провёл в опричнине.
..................
Ге́нрих фон Шта́ден (Андрей Володимирович Штаден, нем. Heinrich von Staden; 1542, Ален, Мюнстерское княжество-епископство[1] — не ранее 1580) — немецкий авантюрист[2], опричник[3][4] русского царя Ивана Грозного. Автор нескольких сочинений, посвящённых Русскому царству и впервые опубликованных в 1917 году под общим заглавием «Записки о Московии».

Comments

автор настолько лишён морали, что

[gama (from livejournal.com)]

Изучение и критика записок Штадена о Московии

Сочинения Штадена введены в научный оборот лишь в 1917 году, в 1925 переведены на русский язык. Их достоверность не принимается безоговорочно и до сих пор служит предметом научных дискуссий.

Академик С. Б. Веселовский относился к «Запискам о Московии» весьма критически. Ленинградский историк Д. Н. Альшиц, сопоставив текст Штадена с историческими реалиями эпохи, пришёл к выводу, что тот вообще не состоял в опричнине, но лишь выдавал себя за опричника, дабы повысить свой статус в глазах императора Рудольфа — своего покровителя и адресата записок о Московии. По мнению Альшица, многие сообщения Штадена о Руси Ивана Грозного напоминают небылицы Мюнхгаузена[5]. С этим мнением спорит Р. Г. Скрынников, обосновывающий достоверность книги Штадена[6]. Б. Н. Флоря рассматривает сообщение Штадена о боярском заговоре с целью возвести на русский престол Владимира Старицкого как достоверное[7]. В. Б. Кобрин даёт чрезвычайно высокую оценку достоверности сочинения Штадена:

К числу положительных качеств его записок как источника относится то, что их автор настолько лишён морали, что не стыдится никаких самых мерзких своих поступков, не пытается как-то себя приукрасить. Отсюда редкая достоверность его воспоминаний.

а женщин велел раздеть донага

[gama (from livejournal.com)]

Великий князь отправился затем дальше во Псков и там начал действовать также.

/16/ К Нарве и ко шведской границе — к Ладожскому озеру — он отправил начальных и воинских людей и приказал забирать у русских и уничтожать все их имущество: и многое было брошено в воду, а многое сожжено. В эту пору было убито столько тысяч духовных и мирян, что никогда ни о чем подобном и не слыхивали на Руси. Великий князь отдал половину города на грабеж, пока он не пришел ко двору, где жил Микула.

Этот Микула — прожиточный мужик (Kerls); живет во Пскове во дворе один, без жены и детей. У него много скота, который всю зиму ходит во дворе по навозу под открытым небом; растет и тучнеет. От этого он и разбогател. Русским он предсказывает многое о будущем. Великий князь пошел к нему на двор. Микула же сказал великому князю: “Довольно! Отправляйся назад домой!".

Великий князь послушался этого Микулы и ушел от Пскова обратно в Александрову слободу — со всеми деньгами, со всем добром и многочисленными большими колоколами.

В Слободе он тотчас же приказал построить каменную церковь; в ней он сложил все, что было забрано наличными деньгами; в церкви /об./ были вделаны врата, которые он взял от церкви в Великом Новгороде; врата были отлиты с историческими изображениями (mit Historien figiirlich); при церкви же были повешены колокола.

После того великий князь открыто опоил отравой князя Володимира Андреевича; а женщин велел раздеть донага и позорно расстрелять стрельцам. Из его [т. е. Владимира Андреевича] бояр (Boiaren oder Knesen) никто не был оставлен в живых.

[gama (from livejournal.com)]

Великий князь снова приехал из Александровой слободы на Москву и приказал перехватать всех приказных и правителей (Gebieter) в земщине и всех дьяков. [92]

Иван Висковатый держал в земщине печать; Микита Фуников был казначеем, Иван Булгаков был в приказе Большой Казны. Тогда великий князь умертвил до 130 начальников (Heupter), из которых каждый судил и рядил по стране. Ивану Висковатову отрезали сперва нос и уши, потом отсекли руки. Микита Фуников был привязан к столбу на торгу и облит кипятком; так его сварили живьем 24.

Был тогда великий голод (teure Zeit); из-за кусочка хлеба человек убивал человека. /17/ А у великого князя по дворам в его подклетных селах, доставлявших содержание дворцу, стояло много тысяч скирд (Scherden) необмолоченного хлеба в снопах (im Stro). Но он не хотел продавать его своим подданным, и много тысяч людей умерло в стране от голода, а собаки пожирали [их трупы].

К тому же всемогущий бог наслал еще великий мор. Дом или двор, куда заглядывала чума, тотчас же заколачивался и всякого, кто в нем умирал, в нем же и хоронили; многие умирали от голода в своих собственных домах или дворах.

[gama (from livejournal.com)]

Маршалк Булат хотел сосватать свою сестру за великого князя и был убит, а сестра его изнасилована 500 стрельцами. Стрелецкий голова Курака Унковский был убит и спущен под лед […] в прошлом году затравлен собаками у Каринской заставы под Александровой слободой.

[gama (from livejournal.com)]

/70/. Я, Генрих Штаден, сын бюргера, родился в Алене, который лежит в округе Мюнстер, в одной миле от Бекума, в 3 милях от Мюнстера, в одной миле от Гамма и в двух — от Варендорфа. В Алене и других окрестных городах живет много моих родных, из рода Штаденов.

Мой отец был хорошим, благочестивым, честным человеком; звали его — Вальтер Штаден Старый, ибо мой двоюродный брат, теперешний бургомистр в Алене, носит имя Вальтера Штадена Младшего. Мой отец скончался тихо в мире с бодрой уверенной улыбкой и радостным взором, обращенным ко всемогущему богу. Имя моей матери Катерина Оссенбах; она умерла во время чумы.

Родители мои жили около восточных ворот, в первом доме по правую руку, если итти в город; там три дома пристроены один к другому; в них-то и жили мои покойные родители, как и подобает благочестивым супругам-христианам. Теперь в том доме живет моя сестра вместе со своим мужем дворянином Иоганном Галеном.

Тут я так снабдил себя марками

[gama (from livejournal.com)]

В Любеке я попал в дом моего двоюродного брата Ганса Говенера. Этот отправил меня с тачкой возить землю на городской вал. А по вечерам я должен был приносить полученные мною расчетные марки, с тем, чтобы все они были налицо, когда он потребует вознаграждения.

Шесть недель спустя, вместе с моим двоюродным братом я отплыл на Ригу в Лифляндию. Там я поступил на службу к Филиппу Гландорфу — суровому господину — члену городского совета. И я опять должен был работать на городском валу. Здесь пришлось мне совсем горько.

/71/ В виду наступления великого князя с постройкой вала очень спешили. А раздатчик марок заболел и поручил мне раздавать марки. Тут я так снабдил себя марками, что мне не пришлось уже больше работать на валу, и я мог спокойно прогуливаться по валу и осматривать его. Так я изучил, как следует насыпать или сооружать вал. Но мой двоюродный брат Стефан Говенер заметил: “Не хорошо ты это делаешь!". И я сбежал тогда и пришел в замок Вольмар

[gama (from livejournal.com)]

Тогда-то отобрали и у меня мое добро, и я пошел к Гельмету.

Здесь держал свой двор граф Иоган Арцский. Герцог [финляндский] посадил его управлять этими шестью замками. Но граф заключил союз с великим князем, был за это арестован и в Риге казнен: растерзан раскаленными клещами. Я сам видел, как совершилась эта казнь.

за пазуху сунул кусок чистой бумаги

[gama (from livejournal.com)]

Придя на границу, я заткнул перо для письма за шнур моей шляпы, за пазуху сунул кусок чистой бумаги и чернильницу, чтобы отговориться, таким образом, когда меня схватят. [130]

немедленно выдали память

[gama (from livejournal.com)]

Там я был доставлен в Посольский приказ, и дьяк Андрей Васильевич распрашивал меня о разных делах. И все это тотчас же записывалось для великого князя. Тогда же мне немедленно выдали память (Pammet) или /73/ памятную записку: на основании ее каждый день я мог требовать и получать auf der Jammen 74 — 1 1/2 ведра (Spann oder Eimer) меда и 4 деньги (Dennige) кормовых денег. Тогда же мне выдали в подарок шелковый кафтан, сукно на платье, а также золотой

[gama (from livejournal.com)]

Из наших при дворе великого князя в опричнине были только четыре немца: два лифляндских дворянина: Иоганн Таубе и Еларт Крузе, я — Генрих Штаден и Каспар Эльферфельд; этот последний был в Германии в Петерсгагене [ланд]дростом и доктором прав.

[gama (from livejournal.com)]

Все были довольны, но Каспар Эльферфельд захотел дать волю своему высокомерию; с досадой он поднялся вверх по лестнице в расчете найти меня в горнице. Ему навстречу попался [132] мой слуга Альбрехт с палицей в руках. Тот, думая, что Альбрехт хочет его ударить, сказал: “Я — Каспар Эльферфельд!". Тогда мой слуга Альбрехт воздержался — [не стал бить]. Целовальники и приказные забрали и его вместе со слугами, санями и лошадьми Эльферфельда и поволокли его на Судный двор. Перевязанный сундук со всем, что в нем было, был также притащен на суд в присутствии целовальников и слуг Эльферфельда. Тогда Каспар начал свою жалобу: “Государи мои! Эти слуги мои украли у меня 2000 рублей и с ними укрылись во дворе вот этого человека, где я и нашел их в присутствии целовальников. Давай мне назад мои деньги!". Но Альбрехт отвечал: “Нет у меня твоих денег!". “Твой /об./ господин, продолжал Эльферфельд, держит корчму и много там бывает убийств". “Позвольте мне, возразил мой дворецкий [обращаясь к судьям], прямо отсюда, так, как я здесь стою, пройти на его [Эльферфельда] двор. Я хочу доказать, что у него в подклетях (in den understen Stuben) или под полом лежат мертвые тела". Тогда тот струсил,, а судьи были очень довольны

[gama (from livejournal.com)]

Я рассуждал тогда так: я хорошо знал, что пока я в земщине, я проиграю [всякое] дело, ибо все те, кто был в опричных при великом князе, дали присягу не говорить ни слова с земскими. Часто бывало, что ежели найдут двух таких в разговоре — убивали обоих, какое бы положение они ни занимали. Да это и понятно, ибо они клялись своему государю богом /75/ и святым крестом. И таких наказывал бог, а не государь.

[Обратившись к Эльферфельду], я сказал: “Любезный земляк! Я прошу вас дружески, возьмите у меня сколько вам угодно, и оставайтесь моим приятелем и земляком". “А сколько же вы готовы дать?" спросил тот. “Двести рублей", ответил я. Этим он удовлетворился. “Однако, продолжал я, у меня нет сейчас таких денег". “Так напишите расписку (Handschrift) — я готов [133] поверить вам на год". Я написал ему расписку и приветливо передал ее.

Затем мы оба поехали на Судный двор. Здесь мы поблагодарили бояр, и Эльферфельд сказал им, что он удовлетворен. Я заплатил сколько нужно судебных издержек, после чего разъехались — он на свой двор, а я на свой. Он радовался. Да и я не печалился: он мечтал о том, как получит деньги, а я о том, как бы мне его задушить.

[gama (from livejournal.com)]

Тогда-то [Эльферфельд] возвратил мне мою расписку: около меня было много сильных людей, и он видел, как на его глазах я выполняю ответственные поручения великого князя. Я сказал ему громким голосом: “Каспар Эльферфельд! Я порешил так-то и так-то убить тебя на площади у твоего двора близ Судного двора, когда темным вечером ты возвращаешься с опричного двора (vom Hove Aprisnai) за то, что ты так не по-христиански со мной обошелся". Этого тучного и богатого господина, обучавшегося юриспруденции, я ударил этими словами прямо по сердцу, [да] так здорово, что он оробел смертельно и, не говоря ни слова, поднялся и с большим срамом пошел в тюрьму.

Потом я пришел к нему в тюрьму. Он предложил мне все свое имущество на полное /76/ мое усмотрение; уполномочил меня, а также моего любезного, ныне уже в бозе почившего, Адриана Кальпа вытребовать вместо него [Эльферфельда] все его лари из английского подворья в Холмогорах, которые он, боясь пожара, отправил туда и спрятал там в каменном подвале. Когда я туда пришел, те не отказали мне в выдаче и привезли все на двор Адриана. Но я опасался его [Эльферфельда] докторских штук. Все лари и ящики были снабжены документами [134] (Narheit = Warheit?), и, чтобы убедиться в их содержимом, мы с Адрианом Кальпом все их вскрыли и делали все это по закону в его личном присутствии и с его помощью. “Любезный земляк! сказал тогда [Эльферфельд], возьмите все это, продайте, а мне на пропитание в тюрьме дайте, сколько вам будет угодно". В этом я ему отказал

[gama (from livejournal.com)]

В земщине был у меня еще один двор, который раньше принадлежал лифляндскому дворянину Фромгольду Гану. Сначала он пленником был уведен в Лифляндию; затем — там в Лифляндии освобожден и крещен по русскому обряду (auf reusch) с именем Ильи, но затем разрешен в замке Гельмет в Лифляндии же. Позднее вместе со мной он выехал в Москву.

Когда великий князь приказал дать нам поместья, и казначей [137] (Schatzher) Иван Висковатый допрашивал его — братья мы или нет, он отвечал: “да". И было приказано дать мне земли больше, чем ему на 50 моргенов, потому что я был старше его. Но тут он возразил, что он — сын дворянина, а я сын бургомистра. Тогда его уравняли [поместным окладом] со мной. Но тогда же и нашей дружбе пришел конец.

[gama (from livejournal.com)]

На этом дворе я посадил своего слугу Альбрехта, который [139] шинковал исполу. Я выдал ему купчую, как будто бы я продал ему этот двор. Когда я жил в опричнине, этот рассудил так: “У меня [на руках] купчая; с ней я могу принудить моего господина и оттягать от него [двор]". У меня же был верный друг Адриан Кальп, лифляндский дворянин. У нас с ним был уговор: в случае смерти [кого-либо из нас] один должен наследовать другому. Альбрехт противу моей воли и без моего ведома поехал во двор, схватил его [Адриана Кальпа] за горло и отнял от него завещание (Brif); самого его выкинул за ворота и вопреки моей воле остался жить во дворе [Адриана Кальпа]. Адриан Кальп думал о побеге: он хотел уехать со своими деньгами. Но по дороге скончался от чумы; там при дороге его /81/ и схоронили. А его малый увез его деньги в Лифляндию и доставил их Иоганну Таубе. Из-за чумы дороги были заняты заставами, а потому я и не мог вернуть этих денег

[gama (from livejournal.com)]

Тогда, как уже было описано, великий /82/ князь отправился грабить свой собственный народ, свою землю и города. И я был при великом князе с одной лошадью и двумя слугами. Все города и дороги были заняты заставами, а потому я не мог пройти со своими слугами и лошадьми. Когда же я вернулся в свое поместье с 49 лошадьми, из них 22 были запряжены в сани, нагруженные всяким добром, — я послал все это на мой московский двор

[gama (from livejournal.com)]

Я сам жил в моем дворе — в опричнине. В земщине же я удержал первый двор. Там была у меня служанка: татарами она была уведена в плен из Лифляндии. Ей я доверил все свое [141] имущество. Но мне часто доносили, что она меня обворовывает. Тогда вместо нее я препоручил свой двор татарину, по имени Рудак. В мое отсутствие он управлялся так, что безо всякой пользы перевел все мое имущество. Я приказал его наказать: его выволокли обнаженным и побили плетьми. А я снова все поручил моей служанке. Узнав об этом, Рудак изготовил для себя другой ключ по образцу моего. У меня был еще один человек, лифляндец Яков; он должен был сторожить арестованного татарина. Однако, татарин сумел его /83/ уговорить выпустить его ночью. Татарин взял ключ, выкрал у меня золото, жемчуг, драгоценные камни и другие ценности и вместе с лифляндцем убежал прочь. Когда через некоторое время я хотел сделать подарок моей возлюбленной, все было — пустым пусто (befinde ich das Nest leer)!

[gama (from livejournal.com)]

Тут начал я брать к себе всякого рода слуг, особенно же тех, которые были наги и босы (nackt und bloss); одел их. Им это пришлось по вкусу. А дальше я начал свои собственные походы и повел своих людей назад внутрь страны по другой дороге. За это мои люди оставались верны мне. Всякий раз, когда они забирали кого-нибудь в полон, то распрашивали честью, где — по монастырям, церквам или подворьям — можно было бы забрать денег и добра, и особенно добрых коней. Если же взятый в плен не хотел добром отвечать, то они пытали его пока он не признавался. Так добывали они мне деньги и добро.

[gama (from livejournal.com)]

Как-то однажды мы подошли в одном месте к церкви. Люди мои устремились вовнутрь и начали грабить, забирали иконы и тому подобные глупости. А было это неподалеку от двора одного из земских князей, и земских собралось там около 300 человек вооруженных. Эти триста человек гнались за [какими-то] шестью всадниками. В то время только я один был в седле и, не зная [еще] — были ли те шесть человек земские или опричные, стал скликать моих людей из церкви к лошадям. Но тут выяснилось подлинное положение дела: те шестеро /об./ были опричники, которых гнали земские. Они просили меня о помощи, и я пустился на земских.

Когда те увидели, что из церкви двинулось так много народа, они повернули обратно ко двору. Одного из них я тотчас уложил одним выстрелом наповал; [потом] прорвался чрез их толпу и проскочил в ворота. Из окон женской половины на нас посыпались каменья. Кликнув с собой моего слугу Тешату, я быстро взбежал вверх по лестнице с топором в руке.

Наверху меня встретила княгиня, хотевшая броситься мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она бросилась назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог. А я перешагнул через труп и познакомился с их девичьей.

[gama (from livejournal.com)]

Именно: приходит муж моей служанки Анны; ему и ей я доверял все мое имущество, от чего он получал наверное хорошие барыши. В расчете на то, что он сохранит то, что украл у меня, он подал челобитье, будто я хотел его заставить дать на себя кабалу (Hantschrift), как это было тогда в обычае. Ибо никто не смел держать слуги [без кабалы]; никто этого и не делал. И каждый слуга должен был дать своему господину кабалу, иначе он не мог быть принятым. Одна [кабала] называлась полной (leipeigen), другая же писалась так: “Я, имя рек, объявляю, что я получил от такого-то деньги; росту будет дано с пяти — один". Если кто-нибудь держит слугу или служанку без кабалы, то они могут свободно обокрасть его и уйти прочь (spazieren gehen) у него на глазах. Если же слуга или служанка дадут на себя кому-либо кабалу, то никто другой не может их принять. [А если примет и] господин уличит его в этом, то дело идет на суд. Если мой кабальный убежит /об./ и пожелает записаться в опричнину в стрельцы, то являюсь я и не даю на то своего согласия.

Не было запрещено записывать в [опричные] стрельцы слуг опричных князей и бояр.

[gama (from livejournal.com)]

Когда я пришел из Москвы, при мне был один бюргер по имени Ульрих Крукман; он живет теперь в Кённерне в княжестве Ангальт /93/. Он очень хотел уехать за рубеж, но не знал, как это сделать. Когда он узнал о деле [Лыкошина], он обратился ко мне с просьбой: “Любезный Генрих Штаден! Помилуйте этого человека ради меня. Возьмите с него что-нибудь и отдайте мне это на пропитание, а его отпустите на свободу". Так я и сделал. К тому же я позволил ему выбрать на моей конюшне двух лучших коней вместе со слугой. И хотя мой крестьянин должен был уплатить мне 260 рублей, он уплатил мне тогда только 10. Их-то я и подарил [Крукману] вместе с лошадьми и отправил его ближе к Лифляндии, чтобы он смог уйти за рубеж. При этом я подвергал опасности свою жизнь. Если бы их схватили, то меня повесили бы или утопили, ибо никого не выпускают из страны без проезжей или без разрешения великого князя. Как отплатил мне за то [Крукман] — теперь слишком долго рассказывать

[gama (from livejournal.com)]

Генрих ШТАДЕН

ЗАПИСКИ О МОСКОВИИ

Предисловие

Печатаемые впервые в настоящем издании Записки Генриха Штадена должны, несомненно, занять очень крупное место в ряду источников по истории царствования Ивана Грозного.

Вестфалец по происхождению, игрою судьбы заброшенный в Московию и записанный в опричнину, автор близко видел описываемые им явления и порядки, а автобиографическая форма, которую он придал своим запискам даже в той их части, которая посвящена описанию страны, делает их особенно ценными, вскрывая конкретно и безыскусно те мелкие детали повседневной жизни служилого человека XVI века, которые вряд ли возможно найти в каком-либо ином современном памятнике. Сочинение Штадена лишено литературной обработки, местами представляет собою ряд разрозненных отрывков, не всегда объединяемых какой-нибудь общей мыслью. Зато в этих отрывках необычайно рельефно выступают “дела и дни" русского помещика того времени, взаимные отношения опричнины и земщины, — землевладельцев и крестьян, положение и быт иноземной колонии в Москве, торговая роль Поморья — словом, разнообразные стороны московской жизни в наиболее характерных ее проявлениях. Большою свежестью отличаются те чисто географические сведения о Московском государстве и особенно о его северных и северо-восточных окраинах, которые мы находим в этом сочинении.