arbeka

и у меня сделалась истерика

/из жизни великих/

«А! Тут происходит священнодействие», - начал Билибин
задевательским тоном, у меня сердце упало.

Он сел около Оли
Майдель и стал так пьяно подпевать, что обе девицы стали
фыркать. «Вот что, так как тут священнодействие, то я пойду
проведать пансион Хотяинцевой». Я обрадовалась и стала
посылать маму с ним, ей, кстати, нужно было к Хотяинцевой.
Но мама медлила, и я стала нервиться. Наконец мама собра
лась, переодела блузку и пошла звать его. На грех я ушла с
девицами в мамину спальню и объясняла Ирине, как переде
лать платье. Мама тоже туда пришла, и Билибин остался Се
реже. Что у них произошло - неизвестно, но Сережа ему рез
ко сказал: «Отстань от меня, ты знаешь, я пьяных не перено
шу». После этого мы услышали шаги Билибина по коридору
к маленькой комнате, где он стал собирать вещи, и, когда мы
с мамой пришли, он взволнованно стал говорить, что в этом
доме ни минуты не останется, что идет ночевать к Хотяин- 2 1 3
цевой. Я была возмущена, что Сережа так поступил с гос-
тем, - вытерпев десять минут, ничего бы не случилось ... Я по-
бежала в кухню, где сидел угрюмый Сережа, продолжавший
упорно чертить карандашом по бумаге, и бросила сначала
фразу: «Где твое славянское гостеприимство, к черту оно не
годится», потом вернулась к Билибину и убеждала его остать-
ся спокойно у нас, что Сережа нервен и так далее, что все го-
ворят в таких случаях, потом снова побежала к Сереже и уже
со слезами на глазах закричала: «Я требую, чтобы ты извинил-
ся». Тут полетели стулья, чашки, тарелки - так бешено он вско-
чил, и Сережа как сумасшедший полетел мимо меня по кори-
дору к Ивану Яковлевичу; я его попыталась удержать по до-
роге, но только разорвала ему рубашку. «Не пускать его», -
закричала я маме, но он уже стоял перед Билибиным, оттал-
кивал маму, которая бросилась между ними, меня и, подняв
кулаки, стал кричать: «Приходит в дом ко мне пьяным, дово-
дит меня и мою жену до такого состояния». Дальше я уже
представила себе ужаснейшую драку с удушением одного из
них и стала дико орать. Ольга Богдановна и Ирина меня схва-
тили и увели, и у меня сделалась истерика. Меня вывели в сад,
где я быстро замолчала и только плакала, сидя на скамейке.
Тем временем сверху прибежали Леонид Михайлович и Иван
Павлович и предлагали через маму свои услуги Сереже. А те
двое сидели уже на постели в маленькой комнате и говорили
тихими, но не успокоившимися голосами. Ирина с Олей веко-

р е ушли, и я осталась одна. Время о т времени приходила мама
и сообщала, о чем они говорят: «Они сейчас разговаривают
спокойно, Сережа ставит ему условия. Иван Яковлевич все
еще обижен». Так прошло около часу, наконец, мне надоело
ждать, и я послала маму сказать, что меня она не может най
ти. Сережа выбежал и вскоре нашел меня. Я сидела еще все
убитая, и на его слова: «Я не терплю, когда ко мне приходят
пьяные» - я только сказала ему: «Он уйдет завтра. Ты себя
вел как пьяный, это позорный факт». Сережа был сам удру
чен выходкой, но чувствовал за собой правоту. Потом они
еще говорили часа два, сначала гуляя, потом в мастерской, уже
об архитектуре, потом мама их позвала есть винегрет и пить
кофе. Там Иван Яковлевич откупорил бутылку, и так они си
дели уже со свечой. Я поняла, что они пришли к следующему
результату: отношения будут внешне корректны - но встре
чаться они больше не будут. Билибин сказал, что никому ни-
2 14 чего не скажет о происшедшем. Я зашла в кухню и сказала
только: «Иван Яковлевич, простите то, что произошло» - и
сейчас же вышла, заплакав, так еще были нервы натянуты.
Когда Сережа вернулся наконец спать, я уже лежала, одетая
(до тех пор я ходила по саду), и все еще не могла очень сер
дечно обойтись с ним, хотя в душе жалела его и мне все было
понятно. Уж очень позорным мне казалось нарушение гос
теприимства в такой мере. Мы долго ворочались, нас ели мос
киты, и у обоих было сердцебиение. Чувство было омерзи
тельное, и под этим чувством я заснула.