и махнули рукой
Sep. 25th, 2024 09:51 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaулыбнулись и махнули рукой
/утрачено в переводе?/
((Если персонажей было двое, "махнуть" они могли двумя руками (или четырьмя??), а вот одной - никак.))
...............
"Кто-то вдруг вспомнил, что в доме напротив видел груду знамен со свастикой и портретов Гитлера. Несколько смельчаков отправились туда, чтобы сжечь все это, пока не поздно, пока не пришли русские. Потом ружейный огонь снова усилился, и когда театральный критик осторожно выглянул на улицу из подвального окошка, он увидел эсэсовский патруль, нескольких солдат, которые тоже выглядывали из-за обломков стены дома напротив. Этим типам «не лень было в такие минуты в последний раз прочесывать местность в поисках дезертиров», чтобы напоследок прихватить с собой в могилу еще хоть кого-нибудь. «Потом все стихло. Когда мы, выждав какое-то время, показавшееся нам вечностью, осторожно поднялись по узкой лестнице наверх, шел мелкий дождь. На домах по ту сторону Ноллендорфплац развевались белые флаги. Мы тоже соорудили себе из подручных тряпок белые повязки на рукава. И тут появились двое русских. Они перелезли через те самые обломки стены, из-за которых выглядывали эсэсовцы. Мы подняли руки вверх, потом показали на наши белые повязки. Русские улыбнулись и махнули рукой. Война кончилась».
/утрачено в переводе?/
((Если персонажей было двое, "махнуть" они могли двумя руками (или четырьмя??), а вот одной - никак.))
...............
"Кто-то вдруг вспомнил, что в доме напротив видел груду знамен со свастикой и портретов Гитлера. Несколько смельчаков отправились туда, чтобы сжечь все это, пока не поздно, пока не пришли русские. Потом ружейный огонь снова усилился, и когда театральный критик осторожно выглянул на улицу из подвального окошка, он увидел эсэсовский патруль, нескольких солдат, которые тоже выглядывали из-за обломков стены дома напротив. Этим типам «не лень было в такие минуты в последний раз прочесывать местность в поисках дезертиров», чтобы напоследок прихватить с собой в могилу еще хоть кого-нибудь. «Потом все стихло. Когда мы, выждав какое-то время, показавшееся нам вечностью, осторожно поднялись по узкой лестнице наверх, шел мелкий дождь. На домах по ту сторону Ноллендорфплац развевались белые флаги. Мы тоже соорудили себе из подручных тряпок белые повязки на рукава. И тут появились двое русских. Они перелезли через те самые обломки стены, из-за которых выглядывали эсэсовцы. Мы подняли руки вверх, потом показали на наши белые повязки. Русские улыбнулись и махнули рукой. Война кончилась».
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2024-09-26 04:37 am (UTC)Для искупления «внутренней вины» все, кто мало пострадал от войны, должны были раскошелиться в пользу тех, кто потерял почти всё. Проще говоря: многие должны были отдать половину того, что имели, чтобы те, у кого не было ничего, смогли выжить. В деталях это масштабное перераспределение выглядело так: закон постановил, что владельцам земельных участков, домов и прочей недвижимости надлежало отчислить 50 % стоимости своего имения, находившегося в их собственности на 21 июля 1948 года. Эту сумму можно было выплатить в течение 30 лет по четыре платежа в год. Выгодоприобретателями были пострадавшие от войны: граждане, лишившиеся жилья в результате бомбежки, инвалиды и переселенцы. Компенсация полагалась им лишь за утрату недвижимости и имущества предприятия, но не наличных денежных средств и украшений. Особое место отводилось социальным аспектам: за утрату значительного состояния в процентном отношении предусматривалась меньшая компенсация, чем за утрату малого. Чтобы определить долю, причитающуюся переселенцам, и налоговое бремя плательщиков, были созданы так называемые бюро компенсаций, которым в последующие десятилетия предстояло обработать 8,3 миллиона заявок одних только переселенцев.
Вокруг этой сенсационной распределительной акции, которой в 1949 году предшествовали «сборы на неотложную материальную помощь», было столько ожесточенной полемики и борьбы, что, когда все закончилось, мало кто из немцев осознавал, какое удивительное по своей значимости решение было в конце концов принято и воплощено в жизнь. Напротив, после многих лет полемики и раздоров, когда никто уже даже слышать не мог выражения «компенсация ущерба, нанесенного войной», все остались недовольны. Те, кто не сильно пострадал от войны, чувствовали себя в незаслуженной роли дойной коровы, а переселенцам адресованные им выплаты были как мертвому припарка. С этой сварой немцы и прибыли в демократию, к повседневным тяготам непрестанной борьбы по ту сторону высоких слов и идеологий. Всеобщая склочность, сопутствовавшая затянутой полемике по поводу «Закона о компенсации ущерба, нанесенного войной», была признаком нормализации жизни. Правда, тот факт, что немцы так сурово, трезво, в сугубо прозаической манере решали вопрос о своей «внутренней вине» и в конце концов достигли тщательно, всесторонне отшлифованного компромисса, реализацией которого несколько десятилетий занимались 25 тысяч служащих и чиновников, никому не принес особой радости. Но с точки зрения сегодняшнего дня можно с уверенностью сказать, что это был необыкновенно удачный путь. Борьба за справедливое распределение налогового бремени, начавшаяся как жестокое культурное противостояние между коренным населением и переселенцами, прагматично и честно была переведена в парламентское русло. Тем самым и в Германии был заложен фундамент того, что позже стали называть гражданским обществом.
no subject
Date: 2024-09-26 04:46 am (UTC)После ужасов ночных бомбежек и зловещей неопределенности первых дней оккупации люди не могли совладать со своей радостью от сознания того, что они обманули смерть. Лишения, связанные с разрухой, не могли отравить эту радость. Напротив, сладостное чувство спасенности и тревога по поводу непредсказуемости будущего до предела обострили интенсивность жизни. Многие жили сегодняшним днем, ловили момент. И если на их долю выпадал глоток счастья, они стремились насладиться им в полной мере. Радость бытия буквально била через край, принимала формы граничащей с безумием жажды развлечений и увеселений. Людей охватила настоящая танцевальная мания, они пили, пели и плясали, где только было можно; повсюду раздавался пронзительный, истеричный смех, который, конечно, многим действовал на нервы.
Один мюнхенец вспоминал: «Я месяцами каждый день ходил на танцы, хотя тогда там, разумеется, не было ни алкоголя, ни еды. Был только какой-то кислый напиток, который мы называли сывороткой. Мы все там развлекались и веселись каждый вечер. Потом нам никогда уже не было так весело, хотя можно было и выпить, и поужинать».
no subject
Date: 2024-09-26 04:48 am (UTC)Что касается танцев, то Бригитте пришлось подождать еще пару недель. Сначала она, член Союза немецких девушек, вступившая к тому же в рамках программы «Народ дарит фюреру ко Дню рождения своих детей» в НСДАП, попала на штрафные работы и внесла свою лепту в разбор завалов в Берлине. Но после того, как советские оккупанты объявили молодых немцев жертвами пропаганды и амнистировали их, Бригитте – к тому времени уже новоиспеченный член молодежной антифашистской группы – снова стала завсегдатаем танцевальных площадок.
no subject
Date: 2024-09-26 04:50 am (UTC)В кафе «Табаско» Бригитте Айке и ее подруга стали жертвами двух типов, которых хозяева нанимают на роль своеобразных «зазывал», чтобы в коммерческих целях обеспечить соответствующее настроение у гостей, главным образом у дам. Едва девушки переступили порог заведения, как эти два молодых джентльмена закружили их в бурном танце, а потом, не дав им опомниться, спровоцировали их на неосторожный поступок – заказать коктейли и овощной суп. Однако, вместо того чтобы составить им компанию, они тут же, к возмущению Бригитте, переключились на следующих вновь прибывших дам и проделали с ними тот же трюк.
В течение лета 1945 года восемнадцатилетняя любительница танцев побывала еще в «Палей дес Центрумс», в казино, в «Интернационале», в кафе «Стандарт», в «Каюте» – в общей сложности в тринадцати различных увеселительных заведениях, которые сегодня называются клубами. Такая активность даже в сегодняшнем Берлине с его мощной индустрией развлечений производит довольно внушительное впечатление. А ведь тогда существовало еще немало других злачных мест, которые могла посетить эта неутомимая молодая особа: бар «Пикадилли», «Робин Гуд», «Рокси», «Ройял Клаб», «Гротта Азура», «Монте-Карло» и многие другие заведения на прилегающих к Курфюрстендамм улицах.
no subject
Date: 2024-09-26 04:58 am (UTC)Формирование колонны описывается в карнавальных хрониках как «спонтанное». Однако надо делать поправку на высокие требования, которые организаторы карнавалов предъявляют к шествиям. Карнавал, который не был официально объявлен комитетом карнавального движения, они не признавали. Тем не менее кёльнцы стихийно начали шествие, не дожидаясь решения председателя клуба, Трифолиума (Принца, Крестьянина и Девы), и «совета шутов», и веселились в импровизированных костюмах, даже когда через год городской совет запретил «организованные шествия».
no subject
Date: 2024-09-26 05:03 am (UTC)Сотни тысяч наших матерей или бабушек рассказывали, как в один прекрасный день на пороге вдруг вырастал много лет назад пропавший без вести супруг со своей справкой об освобождении из плена в руке, словно ожидая, что кто-то потребует предъявить документы. Или как на улице перед домом появился какой-то бродяга в солдатской шинели и часами слонялся под окнами, то и дело поглядывая вверх, пока в этих окнах не догадывались, что это вернувшийся муж или отец. Или как какой-то незнакомец вдруг стал приставать с разговорами к маленькому сынишке, игравшему во дворе, и они уже хотели прогнать гостя, но сын вдруг поднялся и сказал: «Смотри, это папа!»[128]
Этого момента ждали с волнением и тревогой. Пока мужчины были на фронте, их замещали фотографии. Детей приучали почаще смотреть на них, чтобы они знали своих отцов хотя бы по портретам. Фото отца – почти всегда в мундире и огромной военной фуражке, с серьезным лицом, в окружении детей – обычно стояло на комоде, как на алтаре. Сам он был где-то в России или в Египте; его предполагаемое местонахождение отыскивали на карте и показывали детям. Будучи далеко от дома, он становился символом лучшей жизни, которая должна была начаться после войны. С возвращением мужа должно было кончиться постылое одиночество, постоянное перенапряжение душевных и телесных сил, необходимость одной растить детей в экстремальных условиях, заботиться об их жизни и здоровье под бомбежками, добывать пропитание при остром дефиците продуктов.
Как дорога была каждая новость с фронта! Даже плохая. Умирающие солдаты кричали своим товарищам свои имена; те в пылу боя, превозмогая страх смерти, старались запомнить их, чтобы потом сообщить их близким. В коллективной памяти на несколько десятилетий остались женщины, которые встречали потоки возвращавшихся солдат с фотографией мужа в руке и с мольбой в глазах. Хорошо известен также образ солдата, в сотый или тысячный раз достающего из кармана потрепанное фото своей жены, чтобы под страшным гнетом военных впечатлений не забыть ее облик.
no subject
Date: 2024-09-26 05:05 am (UTC)Без отца многие семьи превратились в дружный, сплоченный коллектив, построенный на взаимопонимании и взаимозависимости. И это спасало в условиях послевоенного хаоса. Для женщин стали надежной опорой расторопность и находчивость их детей, а те, в свою очередь, могли положиться на житейский опыт своих матерей. При удачном стечении обстоятельств эти качества и способности давали превосходный результат. Дети мародерствовали и воровали, матери приводили в порядок их добычу, искали спрос на нее, осторожно выведывая потребности соседей, продавали или обменивали на что-нибудь. Многие дети ориентировались на черном рынке лучше своих матерей, а воровать им было безопаснее, чем взрослым. Детские дома были настолько переполнены, что задержания за воровство они могли не опасаться по одной лишь этой причине. К тому же поймать их в развалинах практически не представлялось возможным. Они составляли достойную конкуренцию настоящим уголовникам, ловко уходя от их преследования, и на их проделки сквозь пальцы смотрели и полицейские, и солдаты оккупационных войск.
В этой этической серой зоне, где многое из того, что раньше считалось табу, теперь, в условиях борьбы за жизнь, стало нормой и даже необходимостью, многие матери старались все же дать детям нечто вроде морального компаса, чтобы те сохранили чувство справедливости. Это была почти непосильная задача, с которой матери тем не менее успешно справились: именно это поколение детей (в отличие от тех, что в 1945 году лежали в пеленках), как ни странно, стало поколением молодых людей, наделенных чуть ли не чрезмерной целеустремленностью, нацеленностью на карьерный рост, что подтверждает и статистика. Данное явление – одно из удивительнейших достижений немецких матерей военного и послевоенного периода.
no subject
Date: 2024-09-26 05:09 am (UTC)Сложнее всего возвращенцам было найти общий язык с детьми. Большинство из них почти – а многие вообще никогда – не видели своих детей. Они не могли наладить отношения с ними, тяжело переживали свою неспособность внушить им сыновние или дочерние чувства, с ревнивой завистью наблюдали их полное взаимопонимание и единодушие с матерью. Они считали своих детей избалованными и пытались внести свой вклад в их воспитание, пользуясь привычным им педагогическим инструментарием Вермахта: муштрой и суровыми взысканиями; например, за плохую школьную отметку – двадцать пять отжиманий от пола. А какой-нибудь бывший моряк практиковал известное на флоте наказание: заставлял своих детей многократно по свистку в течение двух минут переодеваться и аккуратно складывать снятую одежду на стуле. Многие жены призывали мужей попробовать добиться детской любви лаской, но это не помогало. Отчуждение между отцами и детьми, особенно сыновьями, часто принимало драматические формы. Дети, которые переросли свой возраст в послевоенные месяцы, занимаясь мешочничеством и спекуляцией, не желали мириться с необходимостью подчиняться какому-то ни на что не годному, больному семейному деспоту. Так за мировой войной последовала малая гражданская война в семьях. Женщины, не имея возможности добиться развода, который при тогдашнем законодательстве был делом довольно сложным, растрачивали свои силы на посредничество, болезненные компромиссы и хрупкие мирные соглашения.
Из-за взаимного пренебрежения супругов к перенесенным испытаниям распалось немало браков. Оттого, что их заслуги не находили должного признания, страдали не только женщины, но и мужчины. То, что они проиграли войну, многие солдаты до конца осознали, лишь вернувшись в семью. Для этого даже необязательно было видеть чужих солдат, гордо разгуливавших по оккупированной ими стране; чтобы испытать муки унижения, несчастному, беспомощному, раздавленному возвращенцу достаточно было поймать на себе сочувственный (а иногда лишь показавшийся сочувственным) взгляд жены. К этому унижению прибавлялось острое чувство вины за бедственное положение семьи. С одной стороны, потому что они вместе с другими начали войну, с другой – потому что проиграли ее. Это чувство исторической несостоятельности в частной плоскости – в качестве защитника семьи – обычно оказывалось несравнимо мучительнее, чем сознание вины за преступления нацизма.
Причиной душевной деформации вернувшихся с войны солдат ученые медики тогда определили комплексный симптом под названием «дистрофия». Экстремальный коллективный опыт продолжительного голода вызвал существенные изменения не только в организме, но и в психике людей. Журнал Spiegel в 1953 году представил читателям книгу психотерапевта Курта Гаугера, посвященную этой теме, и привел следующую цитату из нее: «В процессе зловещей, животной переоценки всех понятий и возможностей нравов и нравственности, морали и права, чистоты и коррупции, товарищества и предательства, даже религиозности и зверства всё вертится вокруг еды». Последствие голода – это вошедший в привычку аутистский эгоизм. Больной дистрофией и позже не способен думать о чем-либо еще, кроме себя самого.[131
no subject
Date: 2024-09-26 05:11 am (UTC)В этих строках чувствуется нотка почти сладострастного презрения, которым рассказчица сдобрила вполне искреннее сочувствие к мужу. В то время женщины часто в той или иной форме выражали свою обиду на мужчин за то, что те коллективно бросили их на произвол судьбы, например: «Ну конечно, вам ведь приспичило поиграть в войну!»
В первом номере женского журнала Konstanze, вышедшем в марте 1948 года, писатель и консультант по вопросам брака Вальтер фон Холландер так описывал свержение мужчины с его узурпированного Олимпа: женщины узнали, что в Вермахте было мало героев, что это была, скорее, «серая тупая масса, не имевшая ничего общего с героизмом, стадо, которым управляли с помощью овчарок, обученных по свистку пастухов сгонять баранов в кучу». Женщины же, напротив, обычно «действовали храбрее и самостоятельнее, хладнокровнее смотрели в глаза смерти», чем это мужское стадо, «притом что никто их не чествовал как воинов, не носился с ними как с героями и не увешивал их орденами».
no subject
Date: 2024-09-26 05:13 am (UTC)Многие браки и без того были непрочными, потому что возникли во время коротких фронтовых отпусков. Кто-то женился, чтобы обеспечить своей возлюбленной пенсию вдовы солдата в случае своей гибели или просто чтобы получить пару лишних дней отпуска. Эти браки сами по себе были напоминанием о высшей фазе национал-социализма, когда все, казалось, неудержимо шло в гору и широким массам «арийцев» стал доступен непривычно высокий уровень материального благосостояния. Это были браки периода агрессивного подъема нации, опьяненной успехами начинавшихся разбойничьих набегов и примитивной спесью, когда Германия пошла войной на полмира и на часть своих собственных граждан.
В ушах еще стоял гром умолкнувших фанфар, когда мужья и жены оказались в новой, еще более убогой реальности, чем довоенная. Пропасть, в которую рухнули так ярко и романтично – наперекор всем рискам военного времени – начавшиеся любовные истории, оказалась еще глубже, чем процесс взаимного охлаждения, неизбежный жребий буржуазных браков.
no subject
Date: 2024-09-26 05:14 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 05:25 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 05:28 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 05:30 am (UTC)Независимость женщин, обусловленная войной, анархией в условиях разрухи и несостоятельностью мужчин, привела к всплеску эротической активности. Подобно тому как в двадцатые годы новый общественный слой – молодые женщины-служащие – выработал свой особый, «бойкий» тон, в послевоенные годы свежую струю тоже внесли представительницы «слабого» пола, которые не желали больше слушать чужие советы и тем более указания, а предпочитали говорить сами, причем все более категорично. «Мне не нужны комплименты, мне нужны деньги», – заявляет юная абитуриентка в фильме «Завтра все будет лучше» 1948 года пожилому господину, который обхаживает ее с приторной галантностью. Такой героине приз зрительских симпатий был обеспечен; этот свежий тон вселял наиболее раскрепощенным кругам послевоенного общества надежду на лучшее будущее.[139]
Нередко можно услышать, что в 1945 году Германия была страной женщин. С одной стороны, это и в самом деле так, с другой – страшной – стороны, это заблуждение. Волна изнасилований, прокатившаяся по стране в первые недели после прихода Красной армии, продемонстрировала женщинам грубую власть мужчин. В западных оккупационных зонах с этим дело обстояло ненамного лучше: оккупанты, уголовники, вернувшиеся с фронта немецкие солдаты, оказавшиеся на улице, выпущенные на свободу озлобленные иностранные рабочие и разного рода психопаты превратили жизнь женщин в настоящий ад. Но это вовсе не означает, что те смирились со своей участью. Мало того что они просто не могли позволить себе такую роскошь – сидеть дома, дрожа от страха; они и не желали этого
no subject
Date: 2024-09-26 05:33 am (UTC)Эротический сигнал бедствия, который Лутц посылала слушателям, хорошо вписывался в контекст тогдашних актуальных тем: нехватка мужчин, падение нравов и распутство. По этой вокальной карикатуре на похоть можно судить о реальном энтузиазме, с которым женщины шли в наступление. Старший пилот авиакомпании Pan American Джек О. Беннетт, первым принявший участие в операции «Берлинский воздушный мост», вспоминал в своих мемуарах «40 тысяч часов в небе», как к нему однажды в декабре 1945 года на Куфюрстендамм во время прогулки обратилась «элегантно одетая женщина из приличного общества» и спросила, не желает ли он пригласить ее к себе на этот вечер. «Я не нуждаюсь ни в деньгах, ни в продуктах, – сказала она. – Мне холодно, и я не хочу от вас ничего, кроме тепла вашего тела».[140]
Возможно, пилот Беннетт в своем тщеславии несколько преувеличивает момент бескорыстия в этой истории, но все еще характерное для того времени осознание, что каждая ночь может стать последней, побуждало многих людей вести себя друг с другом гораздо более смело и раскрепощенно, чем в мирные времена. О том, насколько распространенной была сексуальная непосредственность и смелость, свидетельствует, в частности, такой факт: центральное берлинское управление здравоохранения, серьезно озабоченное ростом венерических заболеваний, заказало режиссеру Петеру Певасу художественный фильм-предостережение, напоминающее об опасности подобных излишеств. Этот фильм под названием «Уличное знакомство» производства студии DEFA вышел на экраны в 1948 году. Певас превратил историю девушки Эрики в шедевр киноискусства, в котором ярко отразилась растерянность послевоенного поколения, «алчущего жизни и жаждущего любви».[141][142]
no subject
Date: 2024-09-26 05:37 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 05:38 am (UTC)Причиной повышенной сексуальной активности послевоенных женщин был феномен, ставший в то время притчей во языцех: преобладание женского населения над мужским. Было много красивых женщин и очень мало мужчин. Да и те пребывали в плачевном состоянии – ковыляли на костылях, хрипели и харкали кровью. Конечно, элегантные мужчины вроде Ганса Зёнкера или Дитера Борше существовали не только на киноэкранах, но на этот хорошо сохранившийся «товар» был слишком большой спрос: на каждого из них претендовали десятки женщин. Во всяком случае, так пессимистично представляла себе ситуацию прекрасная половина населения Германии, что подтверждало и бросающееся в глаза преобладание женщин на городских улицах. В одном из летних выпусков киножурнала 1945 года пожилая и, судя по всему, состоятельная супружеская пара прогуливалась мимо развалин домов на Унтер-ден-Линден. С респектабельным старцем то и дело заговаривают молодые женщины, и его супруге стоит немалых усилий отражать их атаки. Вполне вероятно, что это постановочная сцена, но она хорошо иллюстрирует упомянутый феномен, занимавший умы послевоенных немцев и особенно немок.
no subject
Date: 2024-09-26 05:39 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 05:42 am (UTC)Женская солидарность, выдержавшая серьезные испытания на прочность в тяжелые времена, постепенно сходила на нет. С первыми скромными успехами в достижении материального достатка и образовании семейных уз усиливались недоверие и враждебные чувства женщин друг к другу. Прошло то время, когда они мирно делили малочисленных кавалеров в танцевальных барах, меняя партнеров в танце по хлопку в ладоши. Особенно опасными считались молодые солдатские вдовы. Дочь одной такой вдовы вспоминала: «Для меня было тяжелым испытанием видеть, как „нормальные“ семьи сторонятся моей матери. „Нас, солдатских вдов, никогда не приглашали в гости семейные пары, – писала она потом в своих воспоминаниях. – Мы были как прокаженные. Нас все старались избегать“… Женщины, мужья которых вернулись с войны, отгораживались от тех, кому в этом смысле не повезло; безмужние женщины оказались в изоляции; бездна, разверзшаяся между „санированными“ и „тяжело травмированными“, так и осталась непреодолимым препятствием. Подруги у моей матери были лишь среди других солдатских вдов».[151]
Ситуация обострялась по мере нормализации жизни. За волной разводов последовала волна бракосочетаний. Свежеиспеченные семьи въехали во вновь отстроенные квартиры и принялись налаживать свою нормальную жизнь. Те, кто остался один, имели все шансы навсегда сохранить этот статус.
После войны количество разводов выросло вдвое по сравнению с довоенным периодом и к 1948 году побило все рекорды. В это же время поиски новых партнеров тоже приняли широкий размах. Небывалый брачный бум в 1950 году привел к тому, «что рынок брачных партнеров был почти полностью исчерпан». Из поколения мужчин 1922–1926 года рождения женились почти 100 %. Параллельно с этим упали шансы женщин на рынке труда; мужчина снова утвердился в роли главы семьи.[152][153]
Преобладание женского населения над мужским серьезно деформировало самосознание женщин, мужчины же успешно пользовались преимуществами своего положения. Их самооценка, сильно пострадавшая после возвращения домой в связи доминированием женщин, вновь резко возросла. Мужской идеал того времени вновь прибрел черты кавалера старой школы, который упорно, несмотря на капризы и своенравие женщины, добивается ее благосклонности при помощи рыцарских приемов обольщения. Не случайно в характеристике особенно привлекательных женщин вдруг снова появляется слово «дерзкая». «Дерзкое, вызывающее поведение» такой «сорвиголовы» считалось особенно сексапильным, ведь оно предполагало возможность воспитательного воздействия со стороны мужчины. А воспитательный момент настоящий кавалер охотно включал в свой план завоевания дамы, поэтому во многих фильмах того времени вдруг стали привычными фразы вроде: «Выпороть бы тебя как следует!»
no subject
Date: 2024-09-26 05:47 am (UTC)Яйцо, хлеб, пристанище – вот главные заботы героев того времени. «Я – кормилица своего мужа!» – под таким гордым заголовком журнал Konstanze представляет своим читательницам женщин, которые в поте лица зарабатывают на хлеб себе и мужу. «Я своего подобрала на улице, – рассказывает одна из них. – Он просто плыл по течению, беспомощный, как ребенок. Да он и есть почти ребенок – на пять лет младше меня». Подобные рассказы служили читательницам моральной поддержкой. Слабость к мужчинам, которые «плывут по течению», была альтернативой поискам сильного мужчины. Уж лучше сразу взять кого-нибудь из покалеченных. Konstanze призывала искать спутника жизни среди полутора миллионов мужчин, покалеченных на войне, советовала «видеть в мужчине не Адониса, а будущего товарища». На страницах журнала широко обсуждались первые впечатления от вида обрубка ноги.
насилию подверглись два миллиона женщин
Date: 2024-09-26 05:49 am (UTC)Сохранившиеся записи берлинских женщин тех дней полны леденящих душу описаний этих чудовищных преступлений. Почти каждую ночь раздавался оглушительный стук в двери, в квартиры вламывались оккупанты, били и насиловали. Маргрет Бовери признается: «Должна сказать, что ночные ожидания бомбежек и обстрелов были не такими жуткими, как ожидание этих непрошенных гостей. Рвущихся снарядов или бомб я боюсь меньше, чем человеческой жестокости. Две ночи я проспала под снотворным, поэтому ничего не слышала и только утром узнала, что произошло: фрау Хартман изнасиловали четыре раза, фройляйн Тай, с которой я не знакома, – двухсотпроцентную нацистку – один раз. Эту не жалко. Так ей и надо».[155]
no subject
Date: 2024-09-26 05:50 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 05:51 am (UTC)в 1959 году впервые была опубликована
Date: 2024-09-26 05:55 am (UTC)Сорок четыре года спустя, когда этот дневник был переиздан в «Другой библиотеке» Ганса Магнуса Энценбергера, трезво-циничный, временами саркастический тон автора звучал в ушах читателей уже совершенно иначе. В 2003 году книга выдержала несколько переизданий. Лишь через два поколения многие немцы наконец захотели открыто заговорить о самом чувствительном пункте своего поражения – о судьбе женщин – и на какой-то момент иначе, потеплевшим взглядом, посмотрели на «Вильмерсдорфских вдов» – излюбленный объект шуток, этих одиноких, гордых и часто немного странных пожилых берлинских дам.
no subject
Date: 2024-09-26 05:57 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 05:58 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 05:59 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 06:00 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 06:03 am (UTC)И в самом деле, многих поражал в американских военных прежде всего отказ от солдатской выправки. Их привычка сидеть развалившись, умение удобно устроиться в любых условиях воспринималась как универсальная форма стремления к домашнему уюту, которая кого-то отталкивала, а кого-то, наоборот, привлекала. То, что янки чувствовали себя в чужой стране как дома, многих сбивало с толку. Одни женщины видели в их небрежности наглость оккупанта, для других она была особенно притягательна. В мужчинах, которые чувствуют себя так свободно и непринужденно во вражеской стране, они предполагали какую-то особую, неизвестную им форму мужского обаяния и задушевности – мужественность без надрыва.[173]
no subject
Date: 2024-09-26 06:50 am (UTC)Из Западной Германии сообщалось о целых колоннах молодых женщин, заполнивших дороги к американским казармам, и даже о пещерах в лесах поблизости от мест расположения американских военных, в которых женщины устраивали себе временное жилье, чтобы быть рядом с солдатами. Американская военная полиция и немецкие полицейские то и дело устраивали облавы на этих женщин, чтобы принудительно проверить их на наличие венерических заболеваний. При этом с ними не церемонились: они подвергались оскорблениям, унижениям, а иногда и побоям.
Наряду с этими жесткими методами контроля применялись и другие, более гуманные. В управе берлинского района Целендорф в феврале 1947 года проверили первых 600 девушек, которые казались подходящими для общения с американскими солдатами. Комиссия из немецких учителей, врачей и чиновников придирчиво изучала их и, если они соответствовали требованиям, выдавала им «пропуск в общество», который открывал доступ в американские клубы. Затем список «благонадежных» женщин был передан на окончательное утверждение американцам.[175]
no subject
Date: 2024-09-26 06:52 am (UTC)В поисках американских солдат был также культурный или субкультурный момент. Немецким женщинам хотелось вырваться из немецкого образа жизни, из тесной, порой удушливой, атмосферы. Однако признать эту жажду чего-то нового, непривычного, а заодно и искать причину активности американских солдат также и в этом большинство немецких историков долгое время не хотели. То, что к американцам – даже к чернокожим – можно испытывать влечение не только из-за шоколада, им казалось и все еще кажется весьма сомнительной идеей. Единственным мотивом для коллаборационизма признается лишь «чистая нужда» – как будто в нас до сих пор сохранилось импульсивное стремление видеть в сближении с американцами предательство народа.
no subject
Date: 2024-09-26 06:57 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 07:00 am (UTC)На то, чтобы Германия возродилась, и в самом деле работали – если говорить холодно и цинично – многие немецкие женщины в сфере обслуживания американской армии: в качестве переводчиц, уборщиц или продавщиц в почтово-меняльных лавках, в которых исключительно для американских военнослужащих продавались заокеанские товары. Уже благодаря одному только этому обстоятельству возникало множество контактов, часто перераставших в романы. Число таких романов неизвестно. Однако до 1949 года было зарегистрировано 1400 браков между «фройляйн» и американскими солдатами. Массовым явлением это, конечно, не назовешь, но ведь сколько флиртов, сколько более или менее продолжительных романов потребовалось, чтобы в конце концов появилась эта цифра – 1400 браков? Если учесть, сколько одних только бюрократических трудностей и проволочек пришлось преодолеть этим молодоженам, то их явно было гораздо больше.
no subject
Date: 2024-09-26 07:13 am (UTC)Георг Крюкке начал с самого простого и сосредоточился на пункте «а». Он собрал своих руководителей отдела и попытался выяснить самое необходимое, чтобы начать решать первоочередные задачи. Первой из первоочередных задач была предварительная расчистка улиц, чтобы по ним хотя бы можно было ходить, очистка полей от боеприпасов, инспекция продовольственных складов, ветеринарно-санитарный осмотр и распределение мяса среди населения, арест нелегальных торговцев мясом, заготовка дров из близлежащих лесов, координация конфискационных мер. Последнее означало меры по борьбе с голодом и дефицитом жилья. Беженцев и людей, лишившихся жилья в результате бомбардировок, вселяли в конфискованные покинутые квартиры, снабжали их мебелью, которую формально давали «напрокат». В некоторых городах «членов национал-социалистической партии и активных деятелей нацистского режима» обязывали сдавать одежду и предметы домашнего обихода. В Гёттингене «объем сдачи» был прописан с убийственной подробностью: 1790 мужских пальто, столько же брюк, трусов и курток, а также 8055 лыжных шапок, 895 дамских пальто, 1074 бюстгальтера, 537 поясов для чулок и 890 свитеров. [183]
no subject
Date: 2024-09-26 07:20 am (UTC)Почти бесперебойная работа управления, с такой гипертрофированной точностью высчитывавшего необходимое количество бюстгальтеров и трусов, позволила так же четко наладить систему рационирования одежды, продуктов питания и горючих материалов. Рационирование было знакомо немецкому населению с 1939 года. Правда, оккупационные власти снизили полагающуюся побежденным норму калорий: в британской и американской зонах она составляла 1550 калорий, то есть 65 % от того, что врачи тогда считали необходимым для среднего взрослого.
Продуктовая карточка относится к самым известным и зловещим явлениям послевоенной жизни, хотя многие уже забыли, как именно осуществлялось распределение. Рационирование продовольственных товаров было вмешательством в свободный рынок, испытанным еще во время Первой мировой войны. Французы и британцы тоже временно переходили на такую систему. Каждый житель получал на месяц карточку, в которой были отрывные талоны на определенное количество хлеба, мяса, жиров, сахара, картофеля, крупяных, мучных и макаронных изделий. При покупке товаров покупатель отдавал соответствующий талон и платил официально установленную, печатавшуюся на плакатах цену. Без талонов, за одни только деньги ничего получить было нельзя; нужно было иметь и то и другое. Торговец вклеивал полученные талоны в накопительную ведомость, которую затем сдавал оптовику; только после этого он получал следующую партию товара в том же количестве. Называть такого продавца торговцем не совсем правильно, поскольку торговля как таковая в данном процессе, контролируемом администрацией, отсутствовала. Если он сдавал оптовику меньше талонов, чем положено, он должен был представить убедительные объяснения. В противном случае он попадал под подозрение в том, что продал часть товара на черном рынке, то есть и в самом деле сбыл в результате свободной рыночной торговли. Занятые на тяжелых работах получали дополнительные талоны, например тридцать талонов по пять граммов жира каждый, благодаря которым они могли увеличить свою норму потребления калорий.
С юридической точки зрения люди не покупали товары, а «получали свой рацион». Понятие «рацион» было вездесущим. В послевоенных кабаре часто шутили по поводу карточных людей или карточных персонажей. Знаменитое выражение «Отто, среднестатистический потребитель» тоже возникло в те времена. Так называли тех, кому полагались нормативные 1550 калорий, кто не знал чувства сытости и наблюдал в зеркале, как одежда на нем все сильнее обвисает, угрожая однажды поглотить его целиком. Герт Фрёбе сыграл роль «Отто, среднестатистического потребителя» в фильме «Берлинская баллада» 1948 года. Тогда он был тощим как селедка человечком, не имевшим ничего общего с тем жирным мужланом, который шестнадцать лет спустя сыграл алчного миллиардера Голдфингера в третьем фильме о Джеймсе Бонде.
Немцы испытывали противоречивые чувства к продовольственным карточкам. Богатые воспринимали ограничение их покупательной способности как оскорбление, поскольку их деньги оказались совершенно бесполезными: сколько бы купюр они ни выложили на прилавок, им давали колбасы и хлеба не больше, чем их бедному соседу. Конечно, они понимали причину этой «дискриминации»: рационирование должно было предотвратить опустошение рынка состоятельными гражданами и обречение
no subject
Date: 2024-09-26 07:23 am (UTC)Обладание продуктовой карточкой делало каждого отдельного гражданина законным членом огромного стада получателей пищи, которые получали одинаковое, с ювелирной точностью, чуть ли не ложкой, выверенное количество еды, – акт социальной дрессуры, обеспечивающий продолжительную инфантилизацию населения и превращающий его в совокупность объектов опеки со стороны комитетов по рационированию. «Подлинные сокровища – эти невзрачные розоватые талоны № 3 и № 4!» – ликовала Rheinische Zeitung, когда в 1946 году к Рождеству выдали дополнительные талоны на кофе.[185]
Поскольку непосредственно после окончания войны снова ввели продуктовые карточки, у людей появилось чувство, что у них по-прежнему есть власть, которая о них заботится. Карточка, этот «пропуск в жизнь», давала ее счастливому обладателю своего рода уверенность в том, что у него и после сокрушительного поражения есть право на существование. Тем горше было разочарование, когда вскоре выяснилось, что карточка отнюдь не является гарантией получения заявленного в ней количества крупяных, мучных и макаронных изделий, жира и сахара. Обещанные 1550 калорий были очень скоро радикально сокращены. В первое, самое тяжелое, послевоенное время иногда выдавали всего по 800 калорий.[186]
Только после этого до большинства стало наконец доходить, что указанное на карточках количество продуктов и товаров по логике справедливости системы рационирования было верхним пределом. В обратную сторону, то есть вниз, ограничений не было – недоразумение, которое привело к тому, что многие немцы почувствовали себя жертвами чудовищного обмана. В талоне на свежее молоко было написано: «Количество выдаваемого молока может меняться в связи с тем, что поставщик должен равномерно распределять поставляемые ему объемы продукции среди всех клиентов».
В 1946 году Süddeutsche Zeitung опубликовала фотографию с изображением фактического дневного рациона: половина чайной ложки сахарного песка, кусочек жи
no subject
Date: 2024-09-26 07:27 am (UTC)Но до этого, особенно в конце 1946 года, люди и в восточной, и в западной зонах снова натерпелись страха. Многие не знали, переживут ли они вообще эту зиму. К счастью, помимо стояния в очередях пред пустыми магазинами они успели приобрести другие навыки выживания. С одной стороны, они привыкли к унизительному кормлению из ложки, то есть к рационированию продовольствия, с другой стороны, развили необычайные ловкость и предприимчивость. Они неустанно открывали все новые пути и средства самообеспечения, «толкали» свое барахло, «загоняли» за бесценок свое золото. Они занимались тем, что сегодня носит модные названия Guerilla Gardening, Repair Cafés, Kleiderkreisel[189], дополняли распределение сверху «экономикой снизу». Фабричные рабочие и ремесленники объединялись в небольшие артели и кочевали по стране, предлагая крестьянам свои ремонтные услуги. Те платили колбасой, мясом и овощами. Чем люди только не промышляли – спекуляцией, жульничеством, контрабандой… Население, с одной стороны, состояло из серой массы получателей рационов, с другой – напоминало вольную армию партизан, которые боролись за свое существование, сами добывая себе пропитание и день за днем испытывая свое единство на прочность
no subject
Date: 2024-09-26 07:29 am (UTC)Лучше всех в этом смысле чувствовали себя крестьяне. Они вообще не знали голода. Им необязательно было тащиться со своими продуктами в разрушенные города, они просто ждали, когда горожане сами пожалуют к ним со своим столовым серебром, дорогим фарфором и фотоаппаратами, чтобы получить за свое добро полмешка картошки. Приходили и другие – толпы нищих, в том числе детей и подростков. Каждый день порог крестьянина обивали по 30–40 покупателей, менял или попрошаек. Они, конечно, ненавидели крестьян, поскольку те обдирали их как липку, но деваться было некуда, приходилось скрепя сердце соглашаться на все условия. Говорили, что крестьяне даже хлева выстлали коврами.
Власти посредством проверок и увещеваний пытались удержать крестьян от нелегальной торговли, обыскивали хлева и сараи, конфисковывали припрятанную сельскохозяйственную продукцию, арестовывали крестьян, оказывавших сопротивление членам комиссии. Повсюду раздавались призывы, апеллировавшие к гордости сельского труженика и его чувству гражданской ответственности: «Покажите миру и своему собственному народу, что остатки Германии – это общество взаимопомощи, в котором не бросают в беде своих страждущих сограждан».[191]
Настроения горожан отражает социал-демократическая листовка, в которой между прочим говорится о том, что «3–5 миллионов производителей и поставщиков сельскохозяйственной продукции как сыр в масле катаются, не зная нужды, набивая брюхо и карманы, скупая ценные вещи. Но всему есть предел. Близок день, когда голодающие начнут бить стекла сытым и жечь их усадьбы! Пусть потом не жалуются – они это заслужили!»[192]
Чем больше ненависти к крестьянам копилось у горожан, тем меньше угрызений совести испытывали они, просто воруя у них продукты. В деревни устремлялись целые колонны велосипедистов-мешочников. Так им было легче унести ноги в случае нападения или полицейской облавы. Некотор
no subject
Date: 2024-09-26 07:31 am (UTC)Городские власти вынуждены были признать, что без этой продовольственной самопомощи население невозможно было бы прокормить. Крах инфраструктуры компенсировался за счет этой «муравьиной» системы обеспечения. Кёльнский городской чиновник Рольф Каттанек говорил, что он радовался каждому центнеру картофеля, привозимому в город. Нетрудно догадаться, что радовался он независимо от того, легально это картофель прибывал в Кёльн или нелегально. Поэтому до мая 1947 года за мешочничество не наказывали; можно было свободно привезти в город до тридцати фунтов товаров.[193]
Мешочничество было далеко не безопасным промыслом. Будучи незаконным, оно укрепляло право сильного. Люди нередко становились жертвами нападения. Поезда были переполнены еще утром, вечером же, когда народ возвращался с полными мешками, в вагонах вообще уже было не протолкнуться. Многие ехали на подножках в открытых дверях, одной рукой держась за поручень, другой придерживая перекинутый через плечо мешок, а кто-то даже на буферах. Этим пользовались грабители особого сорта. Они подстерегали своих жертв там, где поезда замедляли ход из-за многочисленных повреждений рельсов и тащились со скоростью пешехода, и срывали с них мешки длинными крючьями.
«Теперь все боролись против всех» – эти слова часто встречаются в воспоминаниях современников. «После войны мы наконец узнали, что такое человек» – это тоже довольно популярная мысль того времени. Еще говорили о «волчьем времени», о том, что «homo homini lupus est», об угрозе потери всякого правового сознания. Но так ли это было на самом деле? Правда ли, что мораль якобы напрочь «отменили», списали в архив? «Это надо было видеть, – писала журналистка Маргрет Бовери в начале мая 1945 года в своем дневнике, после того как приняла участие в разграблении оптового склада аптекарских и хозяйственных товаров на Кантштрассе в Берлине. – Люди врывались внутрь через двери и окна, хватали вещи со стеллажей, бросали на пол то, что им были не нужно, дрались друг с другом из-за добычи. „Как дикари“, – сказал один австриец, оказавшийся рядом со мной. Декстропур, который я искала, конечно, уже давно разобрали. Я схватила то, что попалось под руку: формаминт, сироп от кашля, пару рулонов бумаги. Мыла мне, конечно, тоже не досталось. Расстроенная, вернувшись домой, я поделилась своей добычей с фрау Митуш». Оголтелое мародерство и готовность поделиться последним шли рука об руку. Стяжательство и бессребреничество, социальное разложение и солидарность в одном флаконе. Один из примеров того, что мораль не исчезла, а просто адаптировалась к новым условиям; границы дозволенного были не уничтожены, а лишь отодвинуты. Позже Маргрет Бовери прибавила к предыдущей записи: «Для нас в условиях имущественного хаоса еще долго было чем-то вполне естественным брать все, что можно, и давать все, что кому-то нужно. Возмущение запоздалых, не заставших всего этого возвращенцев тем, что мы съели их варенье, пустили на дрова их стулья и еще долго воровали электрические лампочки в общественных местах, нам казалось смешным».[194][195][196]
no subject
Date: 2024-09-26 07:34 am (UTC)Церковные иерархи помогали гражданам избавляться от угрызений совести, если таковые имели место. Кёльнский кардинал Йозеф Фрингс в 1946 году, в разгар «голодной зимы», в своей знаменитой новогодней проповеди релятивизировал седьмую заповедь – «не укради»: «Мы живем во времена, когда горькая нужда позволяет человеку брать то, что ему необходимо для сохранения своей жизни и своего здоровья, если получить это иначе – посредством труда или просьбами – не представляется возможным». Пастырское слово вызвало широкий резонанс, власти возмутились, Фрингс смягчил формулировки, но было поздно: на смену выражению «организовать», «сделать», пришел новый термин: «сфрингсить» или «фрингсануть». «Где взял уголь? Сфрингсил». Позже на этом промысле попался и сам кардинал Фрингс: во время одного из регулярно проводившихся в кёльнских учреждениях обысков британцы обнаружили у него внушительные запасы нелегально добытых брикетов.
Хочешь жить – умей вертеться.
no subject
Date: 2024-09-26 07:36 am (UTC)Юные ахенские контрабандисты пользовались моральной поддержкой церкви, которая в духе проповеди Фрингса неоднократно выступала против применения оружия на границе. Контрабандисты отблагодарили ее по-своему. Церковь Святого Губерта в Нидеггене, которая находится прямо на «кофейной границе», сильно пострадала по время печально известной битвы в Хюртгенском лесу в начале ноября 1944 года. После воззвания клира с просьбой о пожертвованиях на восстановление церкви контрабандисты отвалили столько денег, что церковь вскоре вновь воссияла в своей прежней красе и с тех пор получила второе, неофициальное название: церковь Святого Мокко.
Берлинский журнал Ja в статье «Мы – преступники», опубликованной в новогоднем номере за 1947 год, подвел итоги противозаконных действий средней буржуазной семьи. Семья из трех человек, которая «живет не богато, но все же живет», для достижения этого скромного достатка непременно должна была нарушить множество правовых норм и законов, которые и были перечислены в статье: незаконное присвоение деревянной балки из разрушенного дома, приобретение мужских американских ботинок военного образца на черном рынке, хищение десяти оконных стекол со своего рабочего места, предоставление заведомо ложных сведений о себе для получения карточек на нижнее белье и т. д. Все это были правонарушения, составлявшие неотъемлемую часть обычной повседневной жизни читателей журнала. Совокупное число преступлений всех членов семьи гарантировало им – если бы их вина была доказана – наказание в виде двенадцати лет и семи месяцев лишения свободы. Статья заканчивается словами: «…а мы – это то, что раньше называли примерной, законопослушной семьей».[201]
«Кто не мерз, тот воровал, – лаконично констатирует Генрих Бёлль. – Каждый мог обвинить каждог
no subject
Date: 2024-09-26 07:39 am (UTC)А в самом ли деле в Германии существовали два мира, как это представлял себе главный редактор Die Zeit? Два мира, хорошо отличимые друг от друга, – легальный и нелегальный? Или моральные принципы выживания уже не знали этого «либо – либо», а включали лишь «как то, так и это», «в зависимости от…» или «в большей или меньшей степени»? И не был ли этот вопрос на фоне того, что немцы натворили, вообще смехотворным?
Если на минуту отвлечься от послевоенных будней и взглянуть на дебаты о степени криминализированности среднего гражданина из исторической перспективы, то они могут показаться совершенно абсурдными. В глазах всего мира «немцы» своими военными преступлениями и геноцидом давно сделали себя преступниками. Они ушли из цивилизации, из круга наций, в которых права человека были не пустым звуком. Глубина падения их как народа, степень дезавуированности была понятна лишь эмигрантам. В самой же Германии даже противники нацистского режима, которым было стыдно за этот режим, не сознавали до конца масштабы позора своего народа. Ни миллионы убитых евреев, ни преступления Вермахта не смогли вытравить из сознания большинства немцев уверенность в том, что порядок и честь – «фирменные» добродетели германской нации. Тем страшнее было для них увидеть, как в условиях послевоенного хаоса преступность стала в их стране нормой.
Трудно представить себе более извращенное коллективное восприятие действительности: если за границей в крахе Третьего рейха видели шанс ресоциализации немцев, то сами немцы только сейчас начали опасаться падения в пучину преступности. Если мы сегодня легко произносим словосочетание «нация преступников», то сами немцы начали чувствовать себя преступниками только после войны – потому что воровали уголь и картошку. То, что только в Германии полмиллиона евреев были ограблены, изгнаны из своих жилищ и в конце концов 165 тысяч из них убиты, даже не упоминалось ни в одном исследовании возможных причин кризиса правового сознания. Мысль о том, что цивилизационная катастрофа, которой немцы так опасались, уже произошла, причем гораздо раньше, чем они полагали, была им в этот момент совершено чужда.
Жизнь продолжалась. Совесть, отказавшая таким чудовищным образом, тикала себе, словно ничего не произошло. Голод диктовал следующие шаги, страх перед
no subject
Date: 2024-09-26 07:45 am (UTC)Немецкие скупщики краденого не уступали им в организованности. На черном рынке можно было достать нелегально приобретенные промышленные и ремесленные товары, которые торговцы и производители утаивали от официального рынка. Так, например, в марте 1948 года брауншвейгская полиция обнаружила между стен в одной торговой организации 28 тысяч банок мясных консервов. В Гамбурге конфисковали 31 тысячу литров вина, 148 тонн фруктов и 15 тонн кофе. И это лишь крохотная доля того, что ежедневно реализовывалось на черном рынке. В этой сфере вращались и настоящие уголовники, не останавливавшиеся ни перед какими преступлениями. Стоит также упомянуть массовую подделку продуктовых карточек или ограбление пунктов их выдачи. На черном рынке их предлагали пачками. Это был весьма популярный подарок ко дню рождения – предтеча сегодняшних подарочных купонов. Чтобы добыть такой «товар», приходилось иметь дело с более чем сомнительными типами, контролировавшими черный рынок. В шикарных костюмах (часто диссонировавших с их деятельностью), с неизменной сигаретой в зубах, в начищенных до зеркального блеска ботинках, в шляпе, небрежно сдвинутой на затылок или, наоборот, надвинутой на глаза, элегантные с головы до ног, они разгуливали по городу, охотно делясь соответствующей информацией с потенциальными клиентами, всегда готовые «выручить» их и приобрести интересный товар любых видов и сортов.[214]
no subject
Date: 2024-09-26 11:22 am (UTC)В одном только Берлине было шестьдесят центров нелегальной торговли, от известнейшего – Александерплац – до крохотных рынков почти в каждом районе. По оценкам хозяйственных учреждений, в Берлине по меньшей мере треть, а иногда даже половина всего товарооборота осуществлялась нелегально – факт, достаточно красноречиво говорящий о том, насколько неизбежным было участие послевоенных немцев в этом противозаконном процессе.
На черном рынке человек невольно вступал во взаимодействие с людьми, быстро и правильно оценить которых было крайне важно. Это стало школой жизни, ускоренными курсами по психологии и породило «культуру недоверия». Нужно было точно «считывать» данные о партнере с его лица, мгновенно фиксировать все положительные и отрицательные сигналы, то есть всё вызывающее доверие или, наоборот, настораживающее. Одним словом, каждый искал в другом остатки порядочности, без которой все же немыслима никакая коммерция. Только на черном рынке продавца проверяли еще тщательнее, чем товар.[215]
Даже само приближение к местам нелегальной торговли было для многих настоящим испытанием. На черном рынке не было стационарных лотков и прилавков, если не считать немногие исключения, такие как, например, знаменитая мюнхенская Мюльштрассе, вдоль которой тянулись жалкие ларьки и лотки, наводившие тоску своим убожеством, хотя в них таились несметные богатства. Как правило, черный рынок представлял собой простое скопление людей. Они ходили взад-вперед, заговорщическим полушепотом предлагали свой товар, иногда стояли маленькими группами, и нужно было набраться смелости, чтобы смешаться с ними. Некоторые участники этого торгового обмена были неестественно нарядны, особенно женщины, которые надевали на себя драгоценности, предназначенные для продажи или обмена. Они использовали свое тело в качестве манекена, избавляя себя тем самым от необходимости обращаться к чужим людям. В коллективной памяти остались длинные пальто, к подкладке которых были прикреплены целые галереи часов, украшений, орденов и тому подобного. Чтобы продемонстрировать клиенту ассортимент, полы пальто распахивали жестом эксгибициониста – один из многих эротических аттракционов черного рынка, придававших ему дополнительную магию. Черный рынок предполагал физическую близость, которая многим была не по душе и требовала определенных усилий над собой. Люди, только что вступившие на коммерческие подмостки, испытывали неловкость и смущение. Продавцы и менялы стояли плотно, образуя нечто вроде круга заговорщиков, тайного общества, в котором новички чувствовали себя инородным телом. Нужно было в буквальном смысле втиснуться в эти ряды, чтобы потом через какое-то время самому заговорщически перешептываться, стоя плечом к плечу с другими, в тесном окружении, особенно в момент, когда товар подвергался проверке и оценке, когда его разглядывали, щупали, нюхали. Недоверие было нормой, потому что часто предлагали фальшивый или испорченный товар. Маргарин смешивали с вагонной смазкой, в мешки с картофелем сыпали камни, несъедобное древесное масло выдавали за пищевое растительное, водка иногда оказывалась жидкостью из анатомических банок разграбленных медицинских и естественно-исторических институтов, в которых хранились законсервированные органы, эмбрионы и животные всех видов. А жаловаться на обман или подлог было некому. Возможно, этот печальный опыт и стал позже одной из причин, по которым в ФРГ – впервые в Европе – по заданию правительства был создан Фонд тестирования качества товаров, некоммерческая организация, предназначенная для проведения сравнительных испытаний качества товаров и услуг.
no subject
Date: 2024-09-26 11:26 am (UTC)no subject
Date: 2024-09-26 11:27 am (UTC)Во всех остальных случаях было удобнее и практичнее еще раз пройти исторический путь от натурального обмена до денежного обращения. С той лишь разницей, что теперь традиционные деньги заменяли сигареты. Поскольку торговля за доллары между солдатами и гражданским населением была запрещена, а рейхсмарка в связи с ожидаемой денежной реформой стала слишком ненадежной валютой, вместо банкнот начали использовать сигареты. Сигарета превратилась в каури послевоенного периода. Правда, ее курс колебался, и тем не менее она стала одним из самых надежных платежных средств. Ее малые размеры обеспечивали легкость ее транспортировки, складирования и подсчета. Поэтому пачки сигарет стали чем-то вроде пачек купюр. А по степени недолговечности и эфемерности сигареты даже превосходили деньги. Целые состояния, обменянные на сигареты, улетучивались, растворяясь в облачках дыма. Они дымились, горели всюду, куда ни глянь, но их вечно не хватало. Новое качество сигарет – то, что они стали платежным средством, – повысило их привлекательность до немыслимых, трансцендентных масштабов.
no subject
Date: 2024-09-26 11:29 am (UTC)Двадцатилетний британский солдат Крис Хауленд сидел в ночь с 17 на 18 июня 1948 года в гамбургской студии BFN (British Forces Network). Все остальные сотрудники уже ушли. Шеф отдела музыки и любимый во всей Северной Германии диджей, почитаемый и немецкой публикой за широкое использование поп-музыки в своих программах и свободную манеру вести передачи, как раз только что попрощался со слушателями композицией Бенни Гудмена «Throwing Stones at the Sun», когда в студию вошли два британских военных полицейских. Хауленду стало не по себе: появление полицейских обычно не предвещало ничего хорошего. Однако они всего лишь вручили диджею запечатанный почтовый конверт и попросили передать в эфир его содержимое в 6.30 утра, когда он начнет утреннюю передачу «Wakey-Wakey». «Будет сделано», – пообещал Хауленд и собрался покинуть студию. Но не тут-то было! Полицейские велели ему положить конверт на стол и вместе с ними ждать, когда снова запоют птицы, над разрушенным городом взойдет солнце и снова настанет время для «Wakey-Wakey».[219]
Утром Крис Хауленд вскрыл конверт и прочел в эфир: «Первый закон по реорганизации германской денежной системы, обнародованный американскими, английскими и французскими оккупационными властями, вступает в силу 20 июня. Действовавшая до этого денежная единица, рейхсмарка, с 21 июня изымается из обращения. Новая денежная единица называется немецкой маркой».
Этого момента многие немцы ждали давно.