Тщательно соскобленная

[arbeka]

Тщательно соскобленная фамилия

https://imwerden.de/pdf/tarkovskaya_oskolki_zerkala_2006__ocr.pdf

Тарковская МА.
Т19 Осколки зеркала / Марина Тарковская. — 2-е изд., доп. —
М.: Вагриус, 2006. — 416 с.
...............
Родословная

При советской власти граждане писали в анкетах, что они про
исходят из служащих, если, конечно, не были из рабочих или
из крестьян. Ну совершенно никого не было из дворян.

А те
перь дворяне вышли из подполья и даже организовали свое об
щество. Храбрые люди, русские дворяне, ведь неизвестно, ка
кой еще вираж сделает история нашей родины...
Мамина мать, бабушка Вера Николаевна, встретила Фев
ральскую революцию с красным бантом на отвороте труака-
ра*. Однако спустя год она уже тщательно соскоблила свою
фамилию с семейных фотографий. Милая, наивная бабуся Ве
руся! Я думаю, что «органы», заинтересовавшись фотографи
ями, быстренько бы дознались, что там было написано. И ба
бушке бы не поздоровилось, потому что в девичестве она но
сила фамилию Дубасова. «Первое упоминание о Дубасовых
в летописи — думный боярин при царе Алексее Михайлови
че», — говорила бабушка со слов своего отца. Адмиралу Дуба
сову, уроженцу Петербурга, московскому генерал-губернатору,
он приходился дальним родственником и не был с ним даже
знаком.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Бабушкин отец, Николай Васильевич Дубасов, был очень
добрым человеком. Его любили и родные, и крестьяне, жившие
в деревне рядом с его имением Переверзево в Калужской губер
нии. Когда начались волнения, они приходили к нему и говори
ли: «Мы тебя, Василич, в обиду не дадим». Наверное, только ис
торическая необходимость заставила крестьян разорить в рево
люцию дом любимого соседа и выкинуть из семейного склепа
его останки...

[belkafoto.livejournal.com]

В 1905 году бабушка вышла замуж за дедушку — Ивана Ивано
вича Вишнякова. Он был родом из Калуги, дед его был протоие
рей, отец — казначей. Дворянами они не были. Этот мезальянс
оправдывался тем, что дедушка был судья, «универсант». Он окон
чил Московский университет и был очень образованным челове
ком. Знакомые называли его «ходячая энциклопедия». В 1907 году
у Вишняковых родилась дочь Мария — наша с Андреем мать.

[belkafoto.livejournal.com]

Тарковские были светловолосыми и светлоглазыми. Это
папина мать, Мария Даниловна, дочь кишиневского почтмей
стера, надворного советника Рачковского, была черной в свою
бабку-румынку. Она-то и смешала карты. Папина фамилия
и его черная масть давали основание дагестанцам считать его

своим, а некоторым русским —
задаваться традиционным во
просом: не еврей ли Тарков
ский? Этот вопрос еще до вой
ны интересовал наших соседей
по дому. Соседка Семенова, на
пример, отвечала на него утвер
дительно. Папина националь
ность волновала и некоторых
слушателей на поэтических ве
черах, которые спрашивали его
об этом в анонимных записках.
Папа на такие записки не отве
чал. Он вырос в Новороссии,
в городе, где жили поляки, рус
ские, украинцы, евреи, сербы,
немцы, и с детства привык су
дить о людях по их человечес
ким качествам. Он вообще был
немного старомоден — целовал
дамам ручки и не подавал руки
подлецам.

[belkafoto.livejournal.com]

стречи с папой
С тысяча девятьсот тридцать седьмого года папа жил неда
леко от нас — мы в 1-м Щиповском, а он с Антониной Алек
сандровной и с ее дочкой Лялей — в Партийном переулке*.
Меня тогда удивляло — рядом был Арсеньевский пере
улок, а папа — Арсений — живет в Партийном, хотя пар
тийным не был, я его спрашивала. И живет не со мной
и с Андрюшей, а с чужой девочкой Лялей, хотя папа он
наш, а не ее...
Однажды я гуляла возле дома. И вдруг в начале переулка
увидела человека в коричневом кожаном пальто. Это папа! И я
бросилась бежать к нему навстречу. Ребятишки, с которыми я
играла, смотрели мне вслед, и я представляла, как буду возвра
щаться, держа папу за руку. Но, пробежав полдороги, я увидела,
что это не папа, а совсем чужой человек. Радость сменилась от
чаянием, горло перехватило. Но я продолжала бежать и, порав
нявшись с человеком в кожаном пальто, промчалась дальше.
Чтобы он не понял, что я бежала к нему навстречу. Вернее,
не к нему, а к папе...
*Бывший 3-й Щиповский переулок переименован по когда-то располагав
шемуся тут Москворецкому райкому ВКП(б).

[belkafoto.livejournal.com]

А как-то раз папа с Антониной Александровной подошли к нам
с Андреем на Ляпинке*. Дали нам по яблоку, постояли и ушли. А мы
остались — гулять. Мама говорила, что гулять очень полезно. Она
часто встречала папу в ближайшем магазине, у «Ильича»**. Мама
покупала, как всегда, хлеб, молоко и масло, а папа говорил: «Мару
ся, как хорошо, что я тебя встретил. Подожди меня, мне надо позво
нить Тоне». Он звонил из автомата, висевшего внутри магазина, пе
речислял пирожные, которые продавались в тот день, и спрашивал
Тоню, какие купить. Потом он покупал пирожные, и они вместе вы
ходили из магазина. Мама шла к нам, а папа — к Тоне.

[belkafoto.livejournal.com]

Зимой переулок был завален снегом. Снег тогда не вывози
ли. Дворник, всегда сердитый дядя Иван, сгребал его в боль
шие сугробы, которые возвышались вдоль тротуара. Андрей
любил валяться в сугробах, и за это дворник гонял его метлой.
А я любила есть «вафли» — снежные следы от калош. Самые хо
рошие «вафли» получались от комбинации свежего сырого
снега и новых калош. Прохожих в новых калошах было мало,
и их приходилось подолгу ждать. Лучше всего, когда у тебя у са
мой новые калоши. Они черные, блестящие, изнутри проклее
ны нежной красной байкой, и от них остро пахнет резиной.
И «вафель» можно наделать сколько угодно, а не гоняться за
прохожими.
Когда мы подросли, очарование калош пропало. Нам уже не
хотелось их надевать, и из-за этого у нас была постоянная война
с бабушкой. Новых калош не было, а старые — это нечто проти
воположное новым. Они тусклые, серовато-мутные, с грязной
вытертой подкладкой, с подвертывающимися задниками. И тя
желые.
Андрей первым отвоевал право ходить без калош. Бабушка
к нему уже и не приставала, не то что ко мне. «Ба, я пошла!» —
«Надень калоши!» — «Ладно, ладно!» И — бегом из дома. Как
легко идти без калош по весенней улице! Какой праздник, ка
кое ликование!
А теперь все ходят без калош и не видят в этом ничего осо
бенного.

[belkafoto.livejournal.com]

Задний двор
Напрасно мы возвращаемся в места,
которые любили;
мы никогда их больше не увидим,
потому что расположены они были
не в пространстве, а во времени...
А. Моруа. «В поисках Марселя Пруста»

[belkafoto.livejournal.com]

Таким обра
зом получался почти квадрат
с небольшим аппендиксом в сто
рону улицы — проходом на по
мойку.
Мимо наших окон мелькали
с помойными ведрами жильцы
нашего дома. Зимой они выска
кивали чаще всего раздетыми,
пробегали быстро, летом шли
медленнее — в домашних одея
ниях: дамы — в ситцевых хала
тах, джентльмены — в черных
сатиновых шароварах или тру
сах — до войны, да и после вой
ны в Замоскворечье царили про
стые нравы. Но мы привыкли
и как-то не замечали этого помоечного неудобства, как не заме
чают жильцы нижних этажей современных домов проезжаю
щие мимо автомобили.

[belkafoto.livejournal.com]

Разбирая мамины записочки, я нашла одну — на листочке
в косую линейку мама написала карандашом точную характе
ристику заднего двора: «В хорошую погоду вся жизнь нашего
дома происходит на нашем дворике. Выбиваются ковры, су
шится белье, когда это совпадает — ссорятся бабы. Моются во
нючие кадушки из-под солений, шпарятся клопиные матрацы,
чинится мебель: что-то без конца пилят и куда-то вбивают
гвозди.
Ребятишки всех возрастов детского сада играют в мяч, де
рутся, падают и плачут. Вообще же население нашего дома
очень деятельно и миролюбиво, что, безусловно, связано од
но с другим, так как вздорность и склоки идут обычно от без
делья».
В этой записи меня удивило не представленное в ней убоже
ство быта, который я хорошо помнила, а отношение мамы к ок
ружающим, отсутствие у нее раздражения и злости на обитате
лей дома № 26 по 1-му Щиповскому переулку. Ведь пыль и шум от
выбиваемых половиков летели нам прямо в окно, а детские иг
ры в мяч были чреваты разбитыми стеклами.
На задний двор привозили дрова, хорошо, если березовые.
Как были нам знакомы эти бревна со всеми их «особенностя

[belkafoto.livejournal.com]

ми»: наростами, грибами-трутовиками, чагой, какой-то розова
той, довольно аппетитной на вид плесенью. (Не случайно
в «Рублеве» голодная Дурочка ест эту плесень.) Сколько бревен
мы перепилили с Андреем, когда чуть повзрослели! Тянешь
и тянешь за ручку эту пилу, туда-сюда, туда-сюда. Уставала я быс
тро, после скарлатины жила с пороком сердца, но на это никто
не обращал тогда внимания. А потом Андрей колол дрова. Он
здорово умел это делать, ударял по чурбаку именно туда, куда на
до, минуя сучки. Но иногда попадались такие сучковатые поле
нья, что и он не справлялся...

[belkafoto.livejournal.com]

И все равно хочется сказать — милый наш задний двор! Безо
пасное и уютное место детского гуляния и детских игр рядом с са
раями, где хранились старые велосипеды, дрова и бутыли с керо
сином. Место, где мы узнавали и первые радости, и первое горе.
Я стою во дворе и смотрю в голубое небо, где за крышей до
ма исчезает в высоте воздушный шарик, который я только что
держала в руке за тонкую нитку, ощущая его живое и настойчи
вое желание взмыть. И пальцы почему-то разжались, и я стою
и смотрю вслед шарику, и плачу — совсем как в песне Окуджавы.
И меня утешает мама, хотя я и нарушила ее веление — не разма
тывать нитку, замотанную вокруг большой белой перламутро
вой пуговицы моего пальтишка...

[belkafoto.livejournal.com]

Стеклянные глаза
Осенью сорок третьего года в Переделкине было совсем пусто.
Писатели еще не вернулись в свой поселок, литфондовский пи
онерлагерь, который летом размещался на даче расстрелянно
го Бруно Ясенского*, закрылся. Мама была в лагере воспита
тельницей, а теперь стала сторожем лагерного имущества.
Но мама постоянно ездила в Москву, где у нее были дела и где
жили бабушка и Андрей. А за Андреем надо было присматри
вать, чтобы он не попал в плохую компанию. Поэтому дача
и имущество охранялись мною.
Наша комната была маленькая, но зато с печкой. В нее
и сейчас можно попасть с того же крылечка в три ступеньки.
Шумят вокруг дачи высокие деревья, ухает филин, а я одна
в большом двухэтажном доме. Да еще книжка попалась страш
ная — джунгли, пропасти, погони и в довершение ужасов —
«львиное лицо прокаженного»...
Так я и жила, то есть ждала маму. Однажды нечаянно съела «за
втрашнюю» котлету. Но в школу ходила исправно. Школа была
в деревне за прудом — четырехклассная. Я училась во втором. В ко
ридоре на голубом щите висел плакат — карикатура на Гитлера «Не

[belkafoto.livejournal.com]

Нашу учительницу звали Валентина Петровна. Она учила нас
писать-читать и говорила, что произносить надо не «жаворонок»,
а «жаворонок», потому что так слышалось в известной песне Глин
ки. А еще она носила горжетку—потрепанную рыжую лису с одним
глазом. Учительница думала, что я богатая, и однажды недвусмыс
ленно намекнула, что у нее скоро будет день рождения. У меня ни
чего не было ей в подарок, только тонкий металлический обруч
для головы. Учительница обруч взяла, но по тому, как она поджала
губы, я поняла, что не оправдала ее надежд. И это меня мучило.

[belkafoto.livejournal.com]

Выручил случай. По соседству, на инберовской даче, вдруг
поселилось семейство. И не какое-нибудь по военному времени
ущербное, а в полном составе. Там были родители, дети, бабуш
ки и даже дедушка. И это семейство дружно занималось стран
ным делом — вставляло стеклянные глаза игрушкам. Весь дом
был завален безглазыми кошками, собаками и медведями. Не
сколько ловких движений — и они становились зрячими. Меня
это потрясало и завораживало. Теперь литфондовская дача по
долгу оставалась без сторожа — я торчала у соседей. Это были
добрые люди, и они дали мне два глаза для учительской лисы.
Два на тот случай, если старый окажется другого калибра. Та
ким образом лиса прозрела, и чувство вины перед Валентиной
Петровной испарилось из моей души.
Вставили новые глаза и моему медведю-девочке — Малашке.
Когда-то в нее играла мама и не расставалась с ней даже во вре
мя кори. После кори Малашку пришлось прокипятить, и тогда
она почти полностью облезла. Потом, пока не было нас, в нее
играли и мама, и папа. Есть фотография, где они все вместе.
Когда у Малашки потерялись глаза, я не помню. Новые ока
зались великоваты и придали ей слишком грустное выражение.
Теперь она сидит у меня в комнате на полке, но в нее уже давно
никто не играет.

[belkafoto.livejournal.com]

И тут мы видим, что в саду за забором человек обрезает ро
зы большими садовыми ножницами. Мы остановились с разину
тыми ртами, потому что никогда еще не видели никого за таким
занятием. А человек высокий, чуть сутулый, и брови торчком
над круглыми глазами. И мы понимаем, что это сам Федин, кото
рый так хорошо стережет свои ландыши.
Вдруг Ирка мне шепчет: «Попроси-ка у него ножницы! Мне
надо ногти на ногах постричь». Придет же такая блажь в голову!
Но чего не сделаешь ради друга, и я очень вежливо говорю Фе
дину: «Дайте нам, пожалуйста, на минуточку ножницы». Он изу
мился, подошел к забору и спрашивает: «А зачем они вам?» Мне
было стыдно говорить правду и пришлось врать: «У этой девоч
ки шнурок на ботинке запутался, и нам надо его разрезать». Тут
Ирка быстренько нагнулась и стала делать вид, будто пытается
развязать шнурок.
Но Федин сейчас же нашелся, уж очень ему не хотелось да
вать ножницы незнакомым девчонкам: «Ну зачем же резать шну
рок? Идите сюда, я вам его помогу развязать!»

Тогда мы что-то залепетали в ответ и бросились бежать.
Бежали и умирали со смеху. И дома еще долго не могли успоко
иться. А чего, собственно, тут было смешного?
Бедное, глупое детство!

[belkafoto.livejournal.com]

От Евгении Владимировны я знала, что Борис Леонидович
каждый месяц приносит ей деньги. Он помогал не только своей
бывшей жене — многие помнили его доброту.
Как-то, придя к ней на Дорогомиловскую набережную, я
увидела, что она вся сияет: «Пришел Боря!» Она знакомила ме
ня с Пастернаком так, будто дарила мне что-то необыкновенно
драгоценное. Мне же он показался совсем обыкновенным — во
лосы с проседью, серое пальто. Я и не рассмотрела его как сле
дует.
Но произнесенная глуховатым голосом фраза «Ваше лицо
мне знакомо» смутила меня, юную дурочку. Этот голос и значи
тельность его интонации заставили меня внимательнее взгля
нуть на Бориса Леонидовича.
Но он, торопливо распрощавшись, уже сбегал по лестнице.

[belkafoto.livejournal.com]

Собаки
За два года до войны, летом тридцать девятого, папа со своей
новой женой Антониной Александровной и ее дочкой Лялей
Трениной уехал на Кавказ переводить национальных поэтов.
Там, в Чечено-Ингушетии, Ляле подарили щенка кавказской ов
чарки. Его привезли в Москву, и вскоре пришел кто-то с запис
кой от папиной жены, что папа просит маму на время взять
щенка. Мама взяла. Она не могла отказать папе. Щенка звали
Барбука. Он рос, и у него чесались зубки. Поэтому он грыз все
подряд. Изгрыз все домашние туфли, часть наших игрушек
и бабушкин диван из красного плюша. Съедал Барбука огром
ное количество овсяного супа и вскоре превратился в громад
ного лохматого пса. Такие собаки охраняют от волков отары на
горных пастбищах, а не живут в московских коммуналках. Ма
ма взмолилась, и папа с большим трудом нашел Барбуке хозяи
на. Приехал человек и увел его на поводке. Но мы почему-то не
очень жалели Барбуку.
Прошла война. Папа жил уже в Варсонофьевском переул
ке. Однажды он шел по Кузнецкому мосту мимо зоомагазина,
и там пьяный мужик продавал маленького грязно-серого щен
ка. Мужик, сильно качаясь, грозился убить щенка, если его не
медленно не купят. Папа не вынес угроз и купил, хотя жил на
шестом этаже без лифта и ходил на костылях. Он положил
щенка за пазуху, а добравшись до дома, обнаружил у него не
сметное количество насекомых. В панике он вызвал по теле
фону маму. Мама бросила все дела и поехала к папе мыть щен
ка. После мытья тот стал белым и пушистым и заснул. А мама
поехала домой.
Но история повторилась, и через неделю этот щенок по
имени Ступка уже жил у нас на Щипке. Он оказался милым
псом, добрым и ласковым. Выполнял разные команды Андрея,
а гулять выпрыгивал через форточку...
У папы и у его последней жены Татьяны Алексеевны долго
жили две собаки. Джерик был Татьяниным приданым. Это был
коричневый карликовый пинчер с выпуклыми глазами. Я его
знала мало, здоровалась с ним из вежливости. А потом появил
ся Топе, лохматый черно-сивый скотчтерьер с родословной,
которую с выражением читала гостям Татьяна Алексеевна.
Во время еды собаки стояли у стола на задних лапах и с тоской
следили за исчезающими кусками. Чтобы это выдержать, надо
было иметь крепкие нервы. Папа кидал им куски от своей кот
леты, и из-за этого за столом возникали конфликты. Мы были
частыми гостями в Голицыне, собаки знали нас и относились
к нам терпимо. До тех пор, пока Андрей нечаянно не уронил
на Топсика пустое ведро. С того дня Топе возненавидел Андр.ея
и рычал на него, скаля зубы. «Рычи, рычи, гусеница лохма-
20 Марина Тарковская
тая, — думала я. — У тебя и глаз-то не видно. Вот наш Ступка ры
чал, только когда его мыть собирались. Да и то понарошку».

[belkafoto.livejournal.com]

Михаил Александрович Тарковский (род. 24 октября 1958[2], Москва) — русский писатель, поэт, биолог, охотник.

Себя М. А. Тарковский вместе с Захаром Прилепиным и Андреем Антипиным относит к писателям патриотического направления[12]. В марте 2022 года он поддержал военное вторжение России в Украину[13]. Летом 2023 года Михаил Тарковский ездил в прифронтовую зону на Донбассе[14][15].

Семья

Первая жена — Наталия Валерьевна Моралёва (9 июля 1956[16]—19 октября 2011), зоолог, кандидат биологических наук, в 1998 году возглавила созданный по её инициативе Фонд развития экотуризма «Дерсу Узала»[17], её памяти посвящена повесть М. Тарковского «Что скажет солнышко?»[18]
Дочь — Наталия Михайловна Тарковская (род. 5.07.1986), пишет стихи.
Сын — Николай Михайлович Тарковский (род. 29.12.1988)
Вторая жена — Татьяна Николаевна Тарковская (урождённая Баймундузова, род. 24 мая 1977), журналистка, радиоведущая, поэтесса, автор сборников стихотворений «Вне круга» (2003), «Стихотворения» (2009)[19][20], с мая 2012 года живёт в Бахте вместе с мужем, в семье двое детей от первого брака Татьяны[21].
Сын — Ермак Михайлович Тарковский (род. 30 мая 2017[22])
Сестра — Екатерина Александровна Тарковская, киноактриса, переехала в Мюнхен, выйдя замуж за немецкого гражданина Игоря Ясеневского, сейчас живёт в Москве[23]. Двое сыновей Михаил (1998 г.р.) и Андрей (1999 г.р.)[24]

[belkafoto.livejournal.com]

И в мае 1941 года состоялся наш переезд в Битюгово. Вещи
погрузили на морозовский грузовик, мама, Андрей и я устрои
лись в кабинке рядом с шофером, а бабушка с Аннушкой поеха
ли на поезде. Осенью Морозов обещал отвезти нас обратно
в Москву.
В Битюгове было хорошо — речка под домом, лес ря
дом. Той весной сильно цвела земляника. А когда на припе
ке стали поспевать первые ягоды, началась война. Все му
жики ушли в армию, и в их числе наш знакомый шофер Мо
розов.
На высоком бугре над Рожайкой оставшиеся жители рыли
окопы. Пролетали немецкие самолеты — бомбить Москву. Мы
стали спешно собираться в город. Я так и не сказала бабушке,
что соседская девчонка украла у меня старинный бисерный ко
шелек — подарок моего крестного, дяди Левы. Мне было стыд
но говорить об этом, и я была рада, что из-за войны мы уезжа
ем из Битюгова и что теперь никто не вспомнит об этой про
паже.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце войны Андрей и я несколько раз ходили на детские ут
ренники в писательский клуб. На пригласительных билетах
стояло: «Дорогой Андрей (или: Дорогая Марина) приглашаем
тебя» и так далее. Видимо, тогда было мало писателей или у пи
сателей было мало детей, нас называли по имени, а не «Доро
гой друг», как позднейших детей многочисленных писателей.
И я скажу, что это было приятно, хоть и удивительно — откуда
в Литфонде знают мое имя?
До войны мама редко водила нас на подобные мероприя
тия, боялась детских инфекций, но теперь отпускала охотнее,
ведь утренники сопровождались кое-каким угощением.
В этот раз нам выдали по бутерброду с колбасой, а в знак то
го, что мы их получили, на пригласительных билетах простым
карандашом поставили галочки. Мы мгновенно съели свои бу
терброды и томились у стены в ожидании концерта. К нам подо
шел наш лагерный — наверное, лучше сказать пионерлагер-
ный — друг Ясик Штейнберг. Он взял наши пригласительные,
достал из кармана ластик, стер галочки и поставил нас снова
в очередь. Так мы получили по второму бутерброду.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот мы у бабушки, в старинном, почти сплошь деревян
ном городке на Волге, в котором после революции ничего не из
менилось, разве что названия улиц. Мы жили на улице Энгельса
в доме №8*. Говорили, что этот просторный дом принадлежал
многодетному сапожнику, которого переселили вместе с чадами
и домочадцами в его же сарай во дворе. А дом сделали комму
нальным. Комендантом назначили партийную жиличку Харла
мову, маленькую стриженую тетку с бегающими злыми глазами,
всегда находящуюся на грани истерики.
Бабушка занимала две смежные комнаты, а ее домашняя ра
ботница Аннушка жила за занавеской у окна в конце общего ко
ридора. Любимицу Аннушки, корову Голубку, недавно продали —
уж больно дорогое стало сено, — и Аннушка ходила за молоком
на соседнюю улицу, презрительно поджав губы от стыда за наше
бескоровье.

[belkafoto.livejournal.com]

Что же касается француз
ского языка, то мы его так и не
Андрей и Марина. Юръевец выучили. Вся эта затея с бон
ной-француженкой оказалась
еще одной бабушкиной утопией. Мадам Эжени с удовольстви
ем вела с бабушкой пространные беседы по-русски, а бабушка
старалась блеснуть перед ней своим кулинарным искусством.
Прожив так несколько месяцев, мадам уехала в Москву. Больше
мы никогда с ней не встречались и не узнали ни ее фамилии,
ни истории ее жизни. Впрочем, случайно мне стала известна ее
последняя страница. Спустя лет пятнадцать я шла с мамой по
Большой Пионерской улице*. Мама кивнула на двухэтажный,
с башенкой, дом и сказала тем своим тоном, который я назва
ла бы грустно-повествовательным: «А вот здесь жила мадам
Эжени. Помнишь ее?» — «А где она сейчас?» — спросила я. Ма
ма помолчала немного, а потом ответила: «Ее выслали из
Москвы в начале войны. Тогда многих высылали... Только не
болтай об этом!»

[belkafoto.livejournal.com]

Мама не могла найти работу, и чудная Людмила Александ
ровна Бобылькова, директор «флягинской»* начальной школы,
пригласила ее быть кем-то вроде художественного руководите
ля. Мама готовила с детьми самодеятельность к праздникам —
к Первому мая, к дню Седьмого ноября и к Новому году.
К новогоднему утреннику начали готовиться в декабре со
рок второго года. Андреев класс должен был строить «пирами
ду», и меня, как самую маленькую и легонькую, Андрей застав
лял стоять наверху, на чьих-то колеблющихся плечах. Мама разу
чивала с девочками «Танец матрешек», а учительница музыки,
эвакуированная ленинградка по прозвищу «Три полена» (однаж
ды она была уличена в хищении дров), репетировала с Андреем
«Веселый ветер» Дунаевского.
Но гвоздем новогоднего утренника должно было стать пра
здничное чаепитие. Деревенские дети, а их среди школьников
было немало, принесли масло, яйца, муку, и учительницы сдела
ли слоеный торт «наполеон» по бессмертному французскому ре
цепту. Испекли коржи, смазали их кремом и оставили на ночь
пропитываться.
После праздника учителя разделили между собой оставшиеся
куски торта. Мама принесла домой два куска, один из которых дала
нам. Оставался еще один, про который мама сказала: «Не ешьте!»

[belkafoto.livejournal.com]

Кусок торта лежал на тарелке в резном бабушкином буфете.
Стоило встать на табуретку и открыть застекленную дверцу, как
нас обдавал сдобный запах «наполеона», от которого кружилась
голова и замирало дыхание.
Мы крутились возле буфета, мы поминутно открывали его,
чтобы взглянуть на этот треугольный слоистый кусок. Наконец
Андрей не выдержал. «Давай съедим, — сказал он. — Все равно
мама разрешит, когда придет».
Мы поделили кусок пополам, зная, что мама и бабушка на
верняка откажутся от своей доли в нашу пользу.
Вскоре пришла мама. Сделав кое-какие домашние дела, она
сказала: «Надо сходить к Надежде Ивановне. Она заболела и не
была на утреннике. Я взяла ее кусок торта. Сейчас отнесу».
При этих словах она открыла буфет и увидела пустую тарел
ку, на которой и следа от торта не осталось.
«Мама, мы съели торт», — в ужасе пробормотал Андрей.
Я заплакала. И наша мама, у которой не было ни муки, ни масла
для нового «наполеона», сказала: «Ладно, только не ревите. Это
я виновата — не сказала, что торт чужой. Придумаем что-нибудь
вместо него для Надежды Ивановны».

[belkafoto.livejournal.com]

Наше с Андреем детство было счастливое. Во всяком слу
чае, так утверждали плакаты, висящие в школе на каждой сво
бодной стенке. Протекало оно в двух десятиметровых полупод
вальных клетушках по вышеозначенному адресу. Квартира № 2
была небольшая, но вполне сносная для одной семьи. А жило их
три. Самая большая комната принадлежала дяде Осе Штокма
ну — доброму чудаковатому инженеру. Он получил образование
в Германии, но работал незаметным надомником — переводил
технические тексты. Жена его, красивая и интеллигентная Ма
рия Юрьевна, почему-то очень боялась «бытовых насекомых»
и тщательно застилала сиденья в бане белой простыней, прине
сенной из дома. Над ней посмеивались и говорили, что Граждан
ская война давно окончилась. Но судьба подстерегла Марию
Юрьевну, и она умерла в эвакуации от сыпного тифа. Ее место
на двуспальной никелированной кровати заняла штокманов
ская домработница Анисья. У нее были острые черные глаза
и неуравновешенный характер. Став законной женой дяди Оси,
она заботилась о нем с преданностью бездетной русской кресть
янки. Она и сейчас ухаживает за его могилкой на еврейском
кладбище. Заботы о дяде Осе не помешали Анисье стать любов
ницей монтера Павла, жившего с женой и двумя детьми в треть
ей комнате квартиры №2.

[belkafoto.livejournal.com]

Эта комната была когда-то проходной и принадлежала
Штокманам — до войны в ней жили родители дяди Оси, тихие,
трогательные старики. Сын монтера был сильно нечист на руку.
Он воровал все подряд, включая банки с вареньем. Воровал
и у нас, и у дяди Оси с Анисьей. После очередной кражи монтер
подучил Анисью написать в милицию, что ворует не его сын,
а наша бабушка Вера Николаевна. Заодно он попросил свою
родственницу Семенову, жившую в нашем же доме, обокрасть
саму себя и тоже сказать на бабушку. Та выполнила его просьбу
с большим удовольствием. Ведь это ее сын Толик обчистил нас
до нитки в сорок третьем году, когда мы вернулись из эвакуа
ции...
Прихожу из школы, а у нас в комнате сидит огромная овчар
ка. Оказывается, собака быстро нашла на чердаке «украденный»
узел и привела к его хозяйке Семеновой. А уж потом милицио
нер с собакой пришли к нам, чтобы успокоить бабушку. Так вос
торжествовала справедливость.
Но соседка Анисья не унималась и еще долго подливала ке
росин в наши кастрюли, которые мы доверчиво оставляли на
общей кухне. Почему наш суп частенько попахивал керосином,
я поняла позже, когда Анисья, поссорившись с монтером, нали
ла ему в чайник слабительного. Тогда как раз к его дочке, тихой
беленькой Анечке, пришли подружки на день рождения...

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды осенью 1936 года,
когда бабушка гостила в Москве,
к родителям зашел их приятель.
Это был Володя 3., очень милый
«окололитературный» мальчик.
На улице лил холодный осенний
дождь, а он пришел к Тарков
ским раздетым. Володя объяс
нил, что утром, когда он выхо
дил из дому, было ясно и тепло.
Посидев какое-то время и напив
шись вечного московского чая,
он стал собираться. Тут-то мама
и бабушка в один голос предло
жили Володе надеть папино зим
нее пальто. При этом бабушка
похвасталась, что оно очень теп
лое, на шерстяном ватине, куп
ленном ею в торгсине. Володя
надел пальто, поблагодарил
и ушел. Шло время, но возвра
щать пальто он не спешил. Ба
бушка уехала к себе в Юрьевец
и оттуда письмом напомнила ему, что надо бы вещь вернуть,
на что Володя ответил, что сделает это обязательно.
Наступила зима. Бабушка не могла смириться с потерей.
Она пишет папе и просит его выручить пальто: «Ася, молю тебя,
сходи к 3. и возьми шубу. Ведь это, наконец, с его стороны свин
ство — узнать, что там хорошее нутро, и замотать ее. Буду Мару
се шить или тебе переделывать — ватин понадобится». Почти
в каждом письме к маме бабушка напоминает о пальто с возрас
тающим возмущением. «Что вы мне ничего не пишете? Видно,
3. так и замотал нутро из Асиной шубы, когда узнал, что там хо
роший ватин. Я сразу почувствовала, что он ее не отдаст».
Но ни папа, ни мама так и не сходили к 3. Папа занимался
своими литературными и сердечными делами, а у мамы насту
пал паралич воли, когда ей надо было заявлять о правах даже на
свою собственную вещь.
Зима тридцать седьмого года подходила к концу, а Володя
так и не появился. И было решено, что он окончательно заиграл
это несчастное пальто...
Весенним мартовским днем 1959 года я сидела на скамейке воз
ле дома с маленьким сыном на руках. Он был завернут в шерстяное
одеяло, и солнышко светило на его спящее личико. А кругом жур
чали ручьи и весело чирикали пережившие зиму воробышки.
Ко мне подошел незнакомый пожилой человек. Он был ни
щенски, но аккуратно одет, при галстуке, и на ярком весеннем


солнце особенно жалко выглядели его редкие седые волосы
и блестящие металлические зубы. «Ты Марина! — утвердитель
но сказал он. — Я тебя знал совсем маленькой. А где твои роди
тели?»
Я ответила на его вопрос и пригласила зайти к нам домой.
Мама сразу узнала его...
Так вернулся Володя 3. Он рассказал, что его взяли весной
тридцать седьмого.
Теперь стало понятно, почему он не вернул папино зимнее
пальто на шерстяном торгсиновском ватине.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот мамино письмо, которое так и не было отправлено. Ад
ресовано оно в Москву, папиной сестре, с которой мама очень
дружила. «29 марта. Милая Лёничка! Доехали мы хорошо,
то есть я не родила. Ехали долго, с трех дня до пяти ночи, три
часа кормили на постоялом дворе лошадь, а сами ходили и му
чались, скоро ли она накормится. Дорога разбита ужасно...»
Предполагалось, что мама родит числа двадцатого, но дорогой
ее сильно растрясло, и роды начались раньше срока. Маму не
успели отвезти в больницу. Рожать пришлось дома, на обеден
ном столе. Наша милая бестолковая бабушка так разволнова
лась, что забыла, где находится дом акушерки, и они с папой
с трудом ее разыскали. Принимали роды Николай Матвеевич
и акушерка Анфиса Осиповна Маклашина. После того как все
завершилось, отчим сказал маме: «Ну, Маруська, следующего
рожай где хочешь! Слишком уж нервно — принимать у своих».

[belkafoto.livejournal.com]

Я родилась
До моего рождения родители с маленьким Андрюшей жили
в Гороховском переулке близ Старой Басманной и Разгуляя.
Во дворе небольшого завода «Технолог» по производству мед-
оборудования застройщик выстроил на паях одноэтажный дом
на несколько квартир. В квартире № 7 две комнаты занимала
мамина тетя Людмила Николаевна, ее дочь Шура и муж Шуры,
инженер Серафим Сергеевич Попов. В двух других комнатах
жили художник-плакатист Тимофей Яковлевич Руклевский
и его очаровательная жена Надежда Дмитриевна. Были еще од
ни жильцы. Маме принадлежала маленькая комната с окнами,
выходившими в зеленый соседний двор. С 1932 года в этой ком
нате жила уже семья из трех человек — Тарковские.
В квартире царила почти родственная атмосфера. Мама
очень любила свою двоюродную сестру Шуру, Александру Алек
сеевну Попову. И папа и мама дружили с Руклевскими, которые
были ненамного их старше. В 1930 году они все вместе поехали
в Завражье к маминым родным, их компанию дополнил Лев Вла-
64 Марина Тарковская
димирович Горнунг. Тимофей Яковлевич Руклевский занимался
фотографией, и сохранились снимки, сделанные им на Горохов
ском и в Завражье.
Через несколько лет страшное время ворвется в коммуналь
ную квартиру № 7. Будет арестован и сослан Руклевский, позже,
во время войны, арестуют в Свердловске Серафима Сергеевича.
Его сошлют в Воркуту, и я помню, как все родные в Москве ис
кали по аптекам очки с синими стеклами для тети-Шуриного
мужа — на севере люди страдали от снежной слепоты.
Тетя Шура навещала его в Воркуте, где Серафим Сергее
вич жил уже как ссыльнопоселенец. Приехав однажды и не за
став никого в комнате барака, она поняла, что здесь посели
лась женщина. Появились какие-то салфеточки, скатерка,
подзор у кровати и другие неоспоримые свидетельства, что
в жизни ее мужа произошли изменения. Тетя Шура оставила
привезенные ею для Серафима Сергеевича вещи и продукты
и ушла из барака. Никогда больше она не видела своего горя
чо любимого мужа. О его смерти узнала из письма его север
ной жены.

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, 1934 год. Приближается весна, и мама начинает ду
мать о том, куда вывезти на лето Андрюшу. Она останавливает
свой выбор на Малоярославце по нескольким причинам: во-
первых, там живет ее отец, Иван Иванович Вишняков (в 1929 го
ду он овдовел и вот уже несколько лет мыкается с тремя детиш
ками); во-вторых, мама в детстве жила там у отца и хорошо зна
ет этот город; в-третьих, это сравнительно недалеко от Москвы,
намного ближе, чем Юрьевец, где живут бабушка и Николай
Матвеевич.
В Малоярославец ходит поезд, и можно будет легко добрать
ся до Москвы, если понадобится. Родители сняли дачу недалеко
от Ивана Ивановича на улице Герцена в доме № 23, принадле
жавшем Залетовым.
Да, я не сказала самого важного! Мама была беременна
и должна была родить или в конце сентября, или в начале октя
бря. Папа очень хотел дочку. В 1932 году тоже была запланиро
вана девочка, а получился мальчик, Андрюша. Теперь все были
уверены, что на этот раз обязательно будет девочка.

[belkafoto.livejournal.com]

Папа бывал на даче редко, чаще приезжал дядя Лева, приво
зил продукты, керосин (в бутылке, запечатанной сургучом),
ОСКОЛКИ ЗЕРКАЛА 65
книги. Он гулял с Андреем, поил его козьим молоком, которое
называлось у них «козьим чаем» — Андрей любил чай, а молоко
пить не хотел.
По вечерам Левушка укладывал Андрея спать. За окном уже
рано темнело, в саду громко шлепались на землю спелые дикие
груши, а дядя Лев специальным «замогильным» голосом все пел
Андрюше песни, от которых он быстро засыпал. Хозяйка так
привыкла к присутствию Льва, что считала его маминым мужем
и была крайне удивлена, когда узнала, что Андрюшин папа вовсе
не Лев Владимирович, а Арсений Александрович. В августе па
па и вовсе уехал из Москвы, его послали в Орджоникидзе в твор
ческую командировку.

[belkafoto.livejournal.com]

Целую своих зайчат, крепко, крепко. Будьте хранимы Богом
и Царицей Небесной»...
Не буду утомлять читателей другими записками в роддом
и из роддома. Однако отмечу, что в папиных записочках часто
звучит вопрос: «А девочка будет ивая?» «Ивая» — это на Андрю
68 Марина Тарковская
шином языке значит «красивая». Ему два с половиной года,
но его уже волнует вопрос красоты. Он часто спрашивал маму,
«ивый» ли он? «Конечно», — отвечала мама. Теперь Андрюше хо
чется, чтобы не только он, но и сестричка была «ивой». Он ждет
возвращения мамы с девочкой, а пока много гуляет, ест морков
ный соус, печеные яблоки и спит с открытым окном. Все делает
ся так, как заведено у мамы.
Итак, я не была красивая («Девочка сейчас не ивая...»),
но зато была желанным ребенком, появилась на свет теплым
осенним солнечным утром под замечательным знаком Зодиака,
Весами. У меня были мама и папа, старший брат, две бабушки,
один дедушка и крестный, дядя Лева. Чего еще желать для счас
тья?

[belkafoto.livejournal.com]

хотела пожаловаться, как нам с псом Ступкой трудно
жить, если мы не можем высказать то, чем нам хочется с кем-то
поделиться. И неизвестно еще, у кого к этому больше средств:
Ступка может взвыть — чего людям по многообразию их словес
ных средств не положено. Даже получается такой парадокс, что
чем богаче язык и культура, тем труднее говорить...

[belkafoto.livejournal.com]

«Любовь — это игра, и чем она (игра) запутаннее и сложнее,
тем данная любовь крепче. А всякие высокие мысли и отноше
ния — для старых дев и для тургеневских героинь».
Боже мой, оказывается, мама размышляет и о любви! Сколь
ко же ей тогда было лет? Всего-навсего года сорок два — сорок
четыре. Но рассуждения эти были сугубо теоретические. Когда
я как-то ее спросила, почему она больше не вышла замуж, мама
ответила, что ни один человек не смог бы заменить нам отца.
Никогда мы не видели возле мамы мужчины. Проблема «друга
жизни» была решена ею раз и навсегда.

[belkafoto.livejournal.com]

Может быть, это вообще было свойственно детям нашего
времени — не чувствовать в матери женщину. Давно прошли годы,
когда красавица мать в бальном платье склонялась над детской
кроваткой и кудрявые детки замирали в восторге от ее прелес
ти. В наше жестокое время все было по-другому. Помню, как-то
раз мы с мамой покупали селедку в магазине на углу Серпухов
ской улицы и Стремянного переулка. «Что, солененького захо
телось?» — игриво спросил маму продавец, и по тому, как мама
смутилась, я поняла, что он сказал какую-то гадость. А вообще-
то мы с Андреем, наверное, были слишком эгоистичны,
не знаю. Возможно и другое — мама была настолько целомудрен
на и застенчива, что бессознательно подавляла в себе все жен
ское — стремление нравиться, приукрасить себя. К тому же и ма
териальные возможности у нее были ограничены до минимума.
Как-то, увидев на улице нарядную дамочку с толстой косой,
уложенной на затылке, мама спросила: «А у меня пучок боль
ше?» — «Конечно, больше», — с энтузиазмом подтвердила я.

[belkafoto.livejournal.com]

«23 июля 1957. Если я останусь жива до осени, если всё вме
сте с фестивалем, Мариниными делами, ее здоровьем, с Анд
рюшкой и Ирмой будет благополучно, это будет чудо. В субботу,
если Марина будет свободна, хорошо бы поехать в Подсолнеч
ное. Покупались бы с ней, отдохнули, поговорили...
Хорошо бы сварить Маринке много-много вишневого варе
нья! Нет нигде песку, да и сахара что-то не видно. Все раскупили
и варят»...
Как привычно было когда-то, возвращаясь поздно вечером
домой, видеть освещенное окно нашей кухни. Это мама, она не
спит, дожидаясь меня. Она уже тяжело больна, уже не пишет ни
писем, ни дневников. Она сидит, раскладывает пасьянс и ждет

[belkafoto.livejournal.com]

Про приезд отца с фронта Андрей рассказал в коротком эпизо
де «Зеркала». Это было в начале октября 1943 года, за два меся
ца до папиного ранения. Сейчас я думаю, что папа приехал
к нам в Переделкино третьего октября, в день моего рождения.
Вероятно, именно из-за дня рождения мама стала мыть пол,
и мы с Андреем были изгнаны на улицу, чтоб не мешались. Мне
мама велела наломать еловых веток и постелить их у порога —
ноги вытирать. Я осторожно ломала колючий лапник, но вдруг
подняла голову и невдалеке, у зеленого сарайчика, увидела
стройного человека в военной форме. Он смотрел в мою сторо
ну. Я никак не ожидала увидеть папу и не узнала его. Вдруг он
крикнул: «Марина!», и тогда я к нему побежала. Бежал ли со
мной Андрей, я не помню. В сценарии «Зеркала» написано, что
бежал: «Я бежал со всех ног, потом в груди у меня что-то прорва
лось, я споткнулся, чуть не упал...»
И вот мы вместе с папой идем домой. После первых радост
ных, бестолковых минут начались расспросы про нашу жизнь,
про школу, про бабушку. А потом папа развязал вещевой мешок
и стал выкладывать из него гостинцы, приговаривая: «Это сви
ная тушенка, она приехала из Америки, а это — солдатские суха
ри, мы их каждый день едим в армии». Для нас все это было не
виданной роскошью, как раз в это время мама изобрела новое
блюдо — желудевые лепешки на рыбьем жире

[belkafoto.livejournal.com]

о — желудевые лепешки на рыбьем жире.
Потом папа рассказал, как у него украли по дороге немец
кий кинжал — подарок для Андрея. От Брянска папа ехал сна
чала в поезде, потом в теплушке. И вот там-то один попутчик
попросил обменяться с ним на кинжал, но папа не захотел.
Потом они легли спать, а утром уже не было ни попутчика,
ни кинжала. Ужасно обидно, ведь еще в Юрьевце Андрей по
лучил от папы письмо с обещанием привезти его. Но мы не
долго горевали, а переключились на папин орден и на пого
ны. Стали считать звездочки, их было четыре — наш папа был
капитаном!
Все это время мама была рядом — это был и ее праздник.
Но с лица у нее не сходило выражение горькой и чуть насмеш
ливой отстраненности — «да, это счастье, что Арсений приехал,
дети радуются, ведь это их отец. Их отец, но не мой муж...»

[belkafoto.livejournal.com]

Но вот папа стал собираться
в Москву, и тут выяснилось, что
он хочет взять меня с собой. Од
ну, без Андрея. Это было ужасно.
Почему мама не упросила его
взять нас обоих? Наверное, по
стеснялась, ведь ехал он к другой
жене. А может быть, сочла, что
это хороший случай для Андрея
проявить силу воли и сдержан
ность.
Слегка темнело, когда мы
отправились на станцию. Папа
нес меня на руках, Андрей, кото
рый пошел нас провожать, шел
сзади. Через папино плечо мне
было видно, как морщится от
слез его лицо, а ведь он никогда
не плакал. Я тоже тихо плачу от
того, что он остается, но не
смею попросить папу взять
и его...

[belkafoto.livejournal.com]

Лето сорок четвертого года
Весной сорок четвертого года мы перебрались из литфондов-
ской дачи в барак на окраине Переделкина. Там у нас была не
большая комнатка и сарай во дворе. Жизнь была скудная, по
этому мама очень хотела, чтобы мы пили молоко. Для этого
у какой-то тетушки за какие-то деньги была куплена маленькая
козочка. Я принесла ее на руках домой и назвала Сильвой.
Но молока от Сильвы ни мы, ни ее последующие хозяева не
дождались. Потому что коза должна быть козой, а не превра
щаться, как наша Сильва, в собаку или в человека. Своей любо
вью мы погубили животное...
Папа со своей женой Антониной Александровной и ее дочкой
Лялей приехал на какое-то время в Дом творчества писателей,
в тот, старый Дом, потом сгоревший, что стоял ближе к пруду. Па
па тогда только что выписался из госпиталя, привыкал к косты
лям, но встречал нас всегда с радостной улыбкой. Хотелось бы мне
посмотреть на это со стороны — вихрастый, веснушчатый Андрей
в тюбетейке и в военных галифе, я — растрепанная, загорелая, как
головешка, оба худые, руки-ноги в цыпках. И серая коза Сильва,
которая бежала рядом, как собака. Бедные папа и Тоня! Каково им
было видеть эту компанию среди хоть и потрепанной войной,
но все-таки респектабельной творческой публики. Папины знако

[belkafoto.livejournal.com]

Маме выдали в Литфонде ордер на «мальчуковое» пальто. Па
па дал денег, и мама это пальто выкупила. Пальто было драпо
вое, на вате, с меховым воротником. Замечательное зимнее
пальто. Андрей надел его и пошел в школу. Это было в конце
ноября 1946 года. Из школы он пришел по морозу раздетый —
пальто украли. Андрей лег на кровать и отвернулся к стене.

[belkafoto.livejournal.com]

За восьмой класс, за год, в табеле у Андрея стоят преимуще
ственно «тройки»: из двенадцати предметов только три «чет
верки». Таким образом он довлачился до десятого класса.
И туг над грешной головой моего брата грянула буря — возник
серьезный конфликт с математиком (уже не с Фюрером, а с другим)
и с учителем биологии. Классный руководитель 10 «А», географ Фе
дор Федорович Титов, судя по почерку в табеле и по рассказу друга
Андрея Юрия Кочеврина, был педантичным и непреклонным че
ловеком. Я вижу, с какой садистской аккуратностью вносил он в Ан
дреев табель двойки и тройки, а также замечания учителей. Дирек
тор школы ТА. Еремин, видимо, устал от жалоб на Тарковского.
И теперь Андрей вполне мог вылететь из школы. Спасла его препо
даватель истории Фаина Израилевна Фурманова. Она знала Анд
рея, относилась к нему с интересом, чувствовала в нем, видимо, что-
то отличавшее его от многих других учеников. Фаина Израилевна
под свою ответственность взяла Тарковского в свой класс.

[belkafoto.livejournal.com]

Отвечала за весьма разношерстный, бурлящий и шумящий
коллектив 10 класса «Б» классный руководитель — «историчка»
Фаина Израилевна Фурманова. Кто-то мне сказал, что была она
когда-то женой Дмитрия Фурманова, комиссара чапаевской
дивизии. Я вполне в это верю, потому что, по рассказам ее уче
ников, было в ней что-то комиссарское. Носила она строгий
черный пиджак, была «убежденная» и о коммунизме говорила
с горящими глазами. Андрей Вознесенский рассказал мне, что,
видимо, жила Фурманова очень бедно, однако ей хотелось при
общить своих подопечных к культуре и как-то обуютить свой
класс (тогда классная комната закреплялась за каким-либо опре
деленным классом). И она принесла из дома цветок в глиняном
горшке и стеклянный графин для воды. Но ученики не поняли
этого душевного движения и бросили в воду мел, чем очень ра
зочаровали свою классную руководительницу.

[belkafoto.livejournal.com]

хологии Ивана Игнатье
вича — в нашей школе он был завучем. Учительница рисования,
Надежда Ивановна Гвоздева, тоже работала в двух школах. Мне
она говорила, что мой брат хорошо рисует. На уроках она не
столько учила нас рисовать, сколько рассказывала разные
истории. Помню две — одну про диверсанта, который, на
крывшись копной сена, продвигался вдоль поля к советской
государственной границе. На поле работал тракторист, он,
делая круги по пахоте, заметил, что копна эта потихоньку
меняет местоположение, и диверсант был пойман. Вторая
история была и реальнее и страшней. Надежда Ивановна пе
режила ленинградскую блокаду и видела, как голодные люди
слизывали с груды замерзших нечистот пролитый кем-то ки
сель...

[belkafoto.livejournal.com]

ама в бархатном халате. Папино письмо
Телефонный звонок. «Знаешь, Марина, — слышу я взволнован
ный голос моей бывшей сослуживицы Веры Леонидовны Суво
ровой, — я лежала недавно в больнице, и там...»
Постараюсь пересказать спокойно ее рассказ.
Больница, коридор. Напротив распахнутой двери палаты —
скамейка, на которой любят посидеть и поболтать больные. Ве
ра встретила в больнице свою знакомую по предыдущему пре
быванию здесь, и вот теперь на скамейке в коридоре они разго
ворились о литературе. Знакомая Веры сказала, что недавно
прочла книгу стихов Арсения Тарковского. «А я много лет про
работала в словарном издательстве с его дочерью, сестрой Анд
рея Тарковского», — похвасталась Вера.
На скамейке сидела еще одна больная — пожилая статная да
ма в красивом бархатном халате, с пучком седых волос, высоко

приподнятых на затылке. Вера уже обращала на нее внимание.
Она сильно отличалась от больничных старушек — и осанкой,
и тем, что называется породой. Дама эта была требовательна
к медперсоналу, с другими больными держалась несколько высо
комерно. Но вместе с тем в ней чувствовалась неприспособлен
ность к жизни и какая-то растерянность. Пожилую даму никто
не навещал, и только к концу Вериного пребывания в больнице
она увидела ее беседующей с немолодым лысоватым челове
ком — как выяснилось, ее сыном.
И вот эта женщина, услышав разговор о Тарковских, вдруг
сказала: «А я в Андрея была влюблена, когда мне было семнад
цать лет. Мы даже хотели пожениться, но когда я сказала об
этом дома, отец меня ударил, впервые в жизни, а мать за это на
дела отцу на голову горшок с кашей. Вот так-то», — добавила она,
поднялась со скамейки и ушла, придерживая рукой полу халата.
«Слушай, Вера, а ты не знаешь, как ее звали?» — я уже дога
дывалась, кто была эта дама в бархатном халате. «Знаю». И Вера
назвала имя.

[belkafoto.livejournal.com]

Стояла дикая жара, мы с папой купили громадный арбуз, по
ставили его на балконе и время от времени подходили к нему.
Ели мы арбуз ложками.
Иногда у папы и у тети Тани вспыхивали ссоры, но, видимо,
присутствие детей удерживало их от бурных объяснений.
Перед тем как уехать в горы, мы провели день на даче у Ра
сула — на самом берегу «седого Каспия». Папа входил в воду на
костылях, на глубине бросал их и подолгу плавал в теплой соле
ной воде. Костыли болтались на волнах, и я очень боялась, что
их унесет в море.