после обмена

[arbeka]

https://www.youtube.com/watch?v=GufzwU9ostg

Кевин Лик. Интервью после обмена политзаключённых

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

19-летний Кевин Лик (Kevin Lick), имеющий гражданство РФ и Германии, был в числе 16 политзаключенных, освобожденных Москвой и Минском 1 августа в рамках самого масштабного обмена со времен холодной войны. В интервью DW на русском и немецком языках молодой человек, которого в конце 2023 года суд в Адыгее приговорил к четырем годам колонии общего режима по делу о госизмене, вспоминает о времени в заключении и делится впечатлениями от личной встречи с канцлером ФРГ и известными российскими оппозиционерами.

DW: Кевин, что вы ощущаете, находясь на свободе, в Германии?

Кевин Лик: Тело как бы на свободе, но душа еще как будто находится в тюремном заключении. Мне даже не дали возможности переодеться, собрать документы.

Мне не дали возможности забрать письма, на которые я еще не ответил. Это произошло так резко. Я не думал, что произойдет обмен. Вечером в субботу (27 июля. - Ред.) я выхожу из столовой - ко мне подходит дежурный, говорит, чтобы я взял зубную пасту, зубную щетку - и всё. Меня закрывают в тот день в штабе на шесть часов. Я в то время находился в колонии города Вельска в Архангельской области. В этой колонии я пробыл ровно месяц, потом меня увезли в Архангельск. За мною приехал спецэтап со спецназом. (…) Меня сопровождали трое сотрудников Федеральной службы безопасности. Посадили на гражданский самолет в Москву, в Шереметьево. В Москве меня пересадили во фсиновский конвой и увезли в "Лефортово". Там посадили в одиночную камеру, ничего не говорили. Только сказали, что никто не знает, что я нахожусь в "Лефортово".

[belkafoto.livejournal.com]

На грубых серо-черных ботинках 19-летнего гражданина России и Германии Кевина Лика до сих пор видна лагерная пыль. Еще на прошлой неделе Лик, осужденный по статье о госизмене, находился в колонии Вельска Архангельской области, а уже 1 августа оказался на борту самолета, летящего в Анкару. Оттуда бывшие политзаключенные полетели в немецкий Кельн.

Двухметровый осунувшийся молодой человек выходит с территории госпиталя Минобороны Германии (бундесвера), где у входа дежурят восемь сотрудников полиции и фельдъегерской службы, а над зеленым забором в несколько рядов тянется колючая проволока. Он тепло прощается с одним из основателей центра «Мемориал» Олегом Орловым, вместе с которым приехал из «Лефортово», — тот уезжает из больницы.

С собой в кармане тренировочных штанов, уже не лагерных, у Лика российский внутренний паспорт, шоколадные батончики, которые он взял, чтобы угостить журналистов, и кнопочный телефон, выданный сотрудниками правительства Германии. Номер Кевина не определяется, сам вчерашний политзаключенный его тоже не знает.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда вас арестовали, вам было 17 лет. Только в 12 вы переехали в Россию из Германии, выучили русский язык за пять лет — и уже выигрывали школьные олимпиады. Как вы заинтересовались политикой страны, в которой до этого не жили и на языке которой не говорили?

— Я [морально] сейчас чувствую себя в России. Я больше связан с ней, чем с Германией. Я там жил, и мне было интересно, я следил за внутренней и внешней политикой России. Я считаю, если ты живешь в стране, важно знать, что в ней происходит. Понятно было, что все не очень хорошо. [Я помню], как в 2018 году всех бюджетников города [Майкопа] гоняли на выборы, чтобы они голосовали за Путина. Я этого не поддерживал, не понимал. Я начал постепенно разбираться, что происходит.

[belkafoto.livejournal.com]

— Как вас задерживали?

— Я сам хотел в Москве учиться, но мама не понимала, как я там буду жить — в общежитии, на какую-то стипендию. Она решила, что будет лучше, если мы переедем в Германию и я уже там окончу школу и поступлю в вуз. Мама начала планировать переезд в конце 2022 года. В конце января она получила визу, в середине февраля мы уже собирались уезжать.

В первый раз, когда мы уже купили билеты, сотрудники ФСБ [об этом] узнали, так как мне нужно было сняться с воинского учета в военном комиссариате, чтобы на границе не было проблем. Мы пошли туда, а там маму просто забрали [сотрудники полиции], вынесли [обвинение] в мелком хулиганстве. Потом ей дали 10 суток. По другим административным делам давали 500 рублей штрафа, и за это тоже могли дать штраф. Но ей дали 10 суток. Понятно, что они это сделали специально, чтобы билеты пропали.

[belkafoto.livejournal.com]

— А в чем заключалось «мелкое хулиганство», по мнению полицейских?

— В военном комиссариате придрались к документам: они хотели увидеть визу и билеты. За день до этого мы им уже их показывали, но они [все равно] хотели. В итоге ей позвонили, чтобы она пришла в военный комиссариат. Когда она туда пришла, там уже были сотрудники полиции, и ее просто забрали.

Я, конечно, был в шоковом состоянии — не понимал, что происходит. Мне даже не сообщили. И маме не дали сообщить [мне], что ее увозят. Как только она вышла, мы еще раз попытались выехать из страны. Но тогда пришли уже за мной. Мы вышли из гостиницы в Адлере, чтобы пойти покушать. Подъехал микроавтобус, и из него выскочили восемь сотрудников ФСБ. Меня не крутили, они сами все прекрасно понимали. На меня даже наручники не надевали — в этом плане мне очень повезло.

[belkafoto.livejournal.com]

— Вы понимаете, почему они решили вас задержать?

— Тогда была такая политическая обстановка, Путину очень нужен был [Вадим] Красиков, он хотел его вытащить [из заключения в Германии]. Возможно, это было связано и им просто нужно было пополнить обменный фонд.

Как я позже узнал, за мной следили. Когда я учился в седьмом или восьмом классе, я одну дурацкую вещь сделал. Я этим не горжусь. У нас в классе висел портрет Путина — я его снял и повесил вместо него портрет Алексея Навального. Одна учительница написала донос. Я только потом узнал: город небольшой, слухи быстро расходятся. После этого [оперативники] начали прослушивать мои телефонные звонки.

[belkafoto.livejournal.com]

— Как вы узнали, что ваш телефон прослушивается?

— Это было в судебных документах (материалах дела, — прим. «Медузы»).

— Прослушивать начали после того, как вы сменили портрет Путина на портрет Навального?

— С какого точно времени — [информации] нет.

— Вы это связываете со своим школьным активизмом?

— Думаю, я был единственным в Республике Адыгея с двойным гражданством, [одно из которых — Германии]. Может, связано с этим. Просто следили за человеком с гражданством Германии.

[belkafoto.livejournal.com]

Что вы думаете об обвинении, которое вам предъявили?

— Основное обвинение отталкивалось от показаний, [которые я подписал]. Мы приехали из Адлера в 11 ночи в квартиру, там провели обыск. Это все сняли на видео.

Мы приехали [в ФСБ], там мои показания уже были готовы. Они сказали: подписывай и все. В этих показаниях все было против меня. Там был подставной адвокат (по всей видимости, сотрудничавший со следствием, — прим. «Медузы»). Он сразу сказал: признавай вину. Если не признаешь, тебе дают максимальный срок — десять лет. Я не был с этим согласен. Я понимал, что лучше получить очень маленький срок и быстро освободиться — это более адекватный вариант.

[belkafoto.livejournal.com]

— А вы фотографировали военную базу?

— Да, она была из моего окна видна. Для себя эти фотки делал. Понимаете, они даже во время следствия провели экспертизу на степень секретности этих фотографий. И эксперты доказали, что [сами по себе] они не составляют государственной тайны, но могли бы — если бы их передали [разведкам других стран], они могли бы нанести вред [безопасности] Российской Федерации. Вот так написали эксперты.

— То есть это был просто вид из окна вашего дома?

— Да, прямо там [возле военной базы] где-то 12 домов стоят. То, что люди видят каждый день, не может быть секретно. В 2020 году, если я не ошибаюсь, Владимир Путин на пресс-конференции затрагивал вопрос дела Ивана Сафронова и назвал полной чушью обвинение человека в передаче общедоступной информации. «Это полная чушь. Это все трагикомедия». Вот так он сказал.

[belkafoto.livejournal.com]

«В камере было очень холодно. Я спал в куртке и ботинках»

— Какие у вас в это время были отношения с мамой, как вы поддерживали связь?

— Я часто видел ее на судебных заседаниях: она проходила по моему делу как законный представитель. После того как все суды закончились, я последний раз видел ее где-то в начале мая, и в это время мы еще разговаривали через таксофонную связь. В этом в следственном изоляторе меня не ограничивали. Но с тех пор как я приехал в колонию, мне практически не разрешали разговаривать с мамой, запрещали делать таксофонную карточку — по непонятным причинам.

Я получал письма, но на эти письма не мог отвечать — не знаю, по какой причине. Я писал ответы, но они не доходили. Я понимал, что они не доходят, и перестал писать, собрал стопку писем, на которые хотел ответить. У меня, к сожалению, даже не было возможности ее забрать [перед обменом].