как я себя презираю

[arbeka]

((С трудом перелистывая страницы, да, это не легкую эротику рассматривать,
прикидываю. За счет чего держалась эта дама?))

4 июня 1942
Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Сама перед собой я вчера опозорилась. Еленин день. Я пошла в церковь, подала за упокой.

Шла служба, обедня. Причащались. Дьякон объявил, что будет сначала общий молебен, потом панихида. Значит, ждать еще минут 40, час. У меня кружилась голова; торопясь в церковь, я поела очень мало хлеба. У меня еще был хлеб тогда. Слабость такая, что я побрела домой, не дождавшись панихиды. Какое физиологическое малодушие! И как я себя презираю.
...................
Зимой на улице поражали мужчины своим агонизирующим видом. По-видимому, они уже все перемерли, попали в «отсев», теперь черед за женщинами, за подростками.

Бредет женщина. Ноги широко расставлены, и она их, с трудом приподымая, медленно-медленно переставляет, вернее, передвигает. Глаза без выражения смотрят вниз, губы белые, лиловатые, на желтом лице ни кровинки, под глазами совсем белые, как бумага, пятна, а ниже отекшие темные подглазники; складки какие-то собачьи от носа вокруг рта, веки красно-коричневые. Все лица похожи одно на другое. Эти уже не поправятся. У меня лицо в этом же роде, но внутренняя жизнь еще не погасла, хожу быстро, но начинаю чувствовать какую-то неловкость в ногах, с наступлением тепла они стали опухать. Я встречаю почти каждый день на Литейном девочку лет 15; ее лицо становится все худей, губы белей. Пустые, ничего не выражающие глаза смотрят на мостовую, идет медленно, как сомнамбула. Все дистрофики ходят с палками.
....................
2 мая. Взвешивалась. Во мне 51½ кг – 3 пуда 8 фунтов 300 гр. Когда я кончала Екатерининский институт, во мне было, помнится, 4 пуда 15 фунтов. А потом дошла до 5 с гаком. Усохла пуда на два с лишним за зиму. Как же тут не быть дистрофиком? Чем же питаться дальше? Внутренних жиров, которыми я, как дромадер своим горбом, питалась, больше ведь нет!

1 мая прошло под знаком сплошного ура и веселья по радио. Началось с прочтения приказа Сталина, который перечитывали раз пять в течение дня. А затем ансамбли песен и плясок пели патриотические и якобы народные песни и частушки с уханьем и свистом[970] style russe[971]. По институту даже распространился слух под это уханье, что блокада прорвана!!
.................
Купила вчера «Записки» С. Порошина (10 рублей), первый сборник статей Ключевского, «Ранний итальянский гуманизм» Корелина, «Из истории русской интеллигенции» Милюкова, «Русский некрополь в чужих краях» вел. кн. Николая Михайловича, Послание шведского полковника Александра Лесли к царю Михаилу Федоровичу[1001] – шесть крайне интересных книг по русской истории стоили 26 рублей, а 15 редисок – 45!

Сейчас около 12 часов ночи. Пишу без всякого освещения, у окна.

Ни одной спички! Не выдают.

23 июня. Наши управленцы не скупятся на приятные сюрпризы. Получила сейчас повестку явиться с паспортом в райсовет по эвакуации. Сейчас идет бешеная высылка людей, т. к. иначе нельзя же назвать насильственную эвакуацию[1002].
....................
По постановлению Государственного Комитета обороны от 24 мая 1942 г. в течение весны – лета приказано было эвакуировать из Ленинграда 300 тысяч человек. Этот план не был выполнен, но численность неработающего населения (иждивенцев) к концу года сократилась почти вчетверо.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Сейчас пришла ко мне санитарка Дуся Васильева поболтать, чтобы разогнать сон. Живет она на Таврической, недалеко от водокачки, дом наполовину разбомблен. Рассказала следующее: зимой они как-то переносили вещи, ходили вниз и вверх по лестнице. Женщина попросила их помочь ей подняться по лестнице – самой ей это было не под силу. Довели они ее до третьего этажа, где сами жили, им было некогда с ней дальше возиться, она побрела одна в четвертый. Не достучалась ли она, но только наутро они нашли ее замерзшей у своей двери. И весь божий день она лежала на площадке, и все через нее шагали. Дуся сжалилась, и они с племянницей отнесли ее в нижний этаж в пустую квартиру. Заявили в конторе дома. Через несколько дней, идя мимо, Дуся решила посмотреть, убрали ли женщину. Она лежала на прежнем месте, раздетая, с отрубленными по торс ногами.

Съели, может быть сварили студень.

Дусина племянница ездит проводником с эвакуационным поездом с Финского вокзала[987]. По ее словам, сейчас не удается наладить широкой «акуации», т. к. немцы стали сильно бомбить поезда и баржи. По той же причине, по-видимому, не везут нам и продовольствия. В городе чувствуется отсутствие продуктов.

По небу пошли розовые тучки, солнце встает, птицы чирикают.

Чувствуется какое-то затишье перед грозой.

[belkafoto.livejournal.com]

Нина Меерсон (сотрудница ТЮЗа, теперь медсестра) встретила на Лиговке своего бывшего товарища, только что вернувшегося с фронта. Об нем не было слухов уже девять месяцев, мать считала его погибшим. Он был очень весел, отличился на фронте, был награжден и отпущен на несколько дней. Прямо с машины торопился к матери.

Пока они говорили, все время шел артиллерийский обстрел. Шли рядом. Вдруг он падает навзничь. Осколок снаряда попал в лоб, убил наповал.

Нина не пошла к его матери. «Я подумала, – рассказывала она мне вчера, – мать его уже похоронила; узнать, что он был здесь, рядом, шел к ней и убит – это будет еще ужаснее. Похоронить второй раз».

Я все эти дни под впечатлением письма Алексея Валерьяновича Князева: Катя умерла, не доехав до Вологды, 8 марта, т. е. через пять дней после отъезда, от голода. Алешу с вещами сняли в Вологде и известили А.В., чтобы он приехал за ним в железнодорожную милицию.

От голода умереть Катя не могла, очевидно, она заболела в поезде, и т. к. была очень истощена, то организм не выдержал. В этой смерти есть что-то глубоко трагическое. Катя страшно стремилась уехать, она говорила, что чувствует: стоит ей только уехать из Ленинграда, и она поправится, окрепнет, будет спасена. А сестре Фарфеля, Вере Михайловне, Катя говорила, что очень боится путешествия. Молоденькая, в 24 года, умирать в вагоне среди чужих, зная, что остается ребенок на произвол судьбы. Это совершенно ужасно.

Что пережил бедный мальчишка, брошенный, одинокий! Его взяла семья ж.д. служащих, он заболел, по-видимому, тифом (название болезни зачеркнуто химическим составом). А.В. приехал в Вологду, Алешу не видал и вернулся ни с чем. Обещали по выздоровлении его привезти в Ярославскую губернию.

Ирина Головкина получила из Тюмени телеграмму от главного врача больницы, что ее сестра скончалась. Людмилу Троицкую, родную внучку Римского-Корсакова, выслали в начале марта, в ту волну нелепых высылок, от которой я спасла Елену Ивановну. Хотели выслать и мать, Софью Николаевну Троицкую, и Ирина так боялась за мать, что принялась хлопотать только за мать. Милиция приходила, торопила, Людмила уехала. По дороге заболела [дизентерией] и умерла.

Она работала у нас в институте в рентгеновском кабинете, считалась прекрасным, знающим работником. Кому понадобилась ее гибель, кому она была здесь вредна или опасна?

И сколько их погибло.

Эвакуироваться могут только сильные, энергичные, не павшие духом. Слабые умирают по дороге.

[belkafoto.livejournal.com]

Алексей Николаевич прислал Наталье Васильевне с узбеками один кг риса, один кг сахара и масла, четверть чая, десять чесночин и луковицу. И это все! Стыдно. К ней приехал секретарь из Смольного и предложил ехать с узбеками в Куйбышев[997]. «Ведь ни для кого не секрет, что нас еще ждут большие трудности, что немцы готовят штурм» и т. д. С узбеками на самолете до Вологды, а там со всеми удобствами поездом. Наталья Васильевна согласилась, прося взять с собой няньку Лозинских, Грушу. Стала собираться, увидала, что в 20 кг ничего не уместить, ни белья, ни зимних вещей. Приехать нищей и сразу же обращаться за милостыней к Людмиле. Расстроилась и позвонила в Смольный свой отказ.

Узбеки улетели, и немцы их разбомбили не то в воздухе, не то в Вологде при посадке в поезд. Судьба.

[belkafoto.livejournal.com]

23 июня. Наши управленцы не скупятся на приятные сюрпризы. Получила сейчас повестку явиться с паспортом в райсовет по эвакуации. Сейчас идет бешеная высылка людей, т. к. иначе нельзя же назвать насильственную эвакуацию[1002].

При эвакуации человек теряет право на свою площадь и имущество[1003]. Для меня эвакуация равносильна смерти, и лучше уж покончить с собой здесь, чтобы не умирать от сыпняка в вагоне. Чудовищно. Целую жизнь собирала книжку за книжкой, если что и ценю, это умственный уют, свой угол. И вдруг все бросить и с 50 рублями в кармане ехать неведомо куда, куда глаза глядят. Может ли быть что-нибудь ужаснее, нелепее в своей жестокости, циничнее наших нравов, правительственного презрения к человеку, к обывателю. Слов не нахожу. Пойду завтра в Союз композиторов и скажу Валерьяну Михайловичу, чтобы делал что угодно, чтобы отменить эвакуацию, а то я в самом деле повешусь; к сожалению, отравиться нечем.