умиление и смирение

[arbeka]

такое наполнило меня умиление и смирение

Был недавно в церкви у обедни. Сперва, как всегда, все не нравилось: и безвкусный
собор, и театральный священник с па-фосной речью, даже подумал: ну, совсем как
коммунист-агитатор на заводе по манере говорить, так же не умеет и так же лицемерно
неискренен: братия и сестры = товарищи, возлюбленный наш учитель = империалисты
Антанты (или, как сегодня один сказал на Фарфоровом заводе, да еще не кто-нибудь, а
член исполкома: трудящиеся массы германского рабоче-про-летарского класса) и т.д.


Совсем не нравилось ~ но стал думать, почему другим нравится, теперь немногим (народу
было в церкви совсем мало, хотя день был праздничный) оставшимся, вот этим стоящим.
И вдруг почувствовал быт, давний, глубокий быт и такую повседневную потребность в
молитве, церкви и священнике. И думал: для них это доступная простая духовная жизнь,
за которую не они сами ответственны, во сколько раз они лучше и им лучше, чем тому,
кто критикует. И тогда понял, что священник, даже если он лицемер или глупый, все-таки
благодатный, и что дело не в том совсем, что он говорит, а что он существует — в это
время открылись врата, я увидел семисвеч-ник за престолом красные лампадочки г- и
такое наполнило меня умиление и смирение; я думал - от гордости, от всезнайства тупого
и глупого моя неприязнь; полно уже критиковать и разумничать; подумал: «научи меня
вере», и подошел к кресту, ничего не думая, лишь чувствуя кропило на лбу..
сентября
Без религии не может быть настоящего мироощущения; может быть
мировоззрение, чаще - точка зрения на мир, но полного ощущения бытия мира
невозможно без религиозного чувства..

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Шапорин тяготился семьей, хотя жена деятельно помогала ему решать творческие проблемы. Главной из них была невозможность продвинуться в сочинении оперы «Декабристы»33. Опера была задумана, по-видимому, в 1925 г. Первую редакцию либретто – под названием «Полина Гебль» – написали А. Н. Толстой и П. Е. Щеголев. В конце 1920-х гг. Толстой завершил последний, по его мнению, вариант либретто. Но композитор постоянно откладывал работу над музыкой, причем главным его аргументом был недостаток литературного материала. Несмотря на ранившую ее нескладицу в отношениях с мужем, Шапорина принялась деятельно подыскивать для него тексты, которые помогли бы ему продвинуться в сочинении оперы34.

Но добрый порыв оказался тщетным. Наступил 1934 год. Шапорин рассорился с Толстым35 и практически расстался с семьей – переехал в Клин, в часть Дома-музея П. И. Чайковского. В Москве у него уже была другая семья, и там в этом году родился его сын Александр.

В канун своего шестидесятидевятилетия Шапорина почти теми же словами, что и по выходе из института, вынесла приговор семейной жизни: «Если женщина хочет чего-нибудь добиться, она не должна обзаводиться семьей» (II, 112). Но если почти пятьдесят лет назад ее представления об этом были умозрительными, то сказанное в 1948 г. – результат свойственного ее мировоззрению ригоризма и суровой оценки собственного жизненного опыта.

Под словами «чего-нибудь добиться» Шапорина подразумевала, конечно, свою творческую деятельность. Какою же она была в реальности?