arbeka

((Иногда утверждают, что листать /чужие/ дневники и письма, это как подглядывать в замочную скважину.

И хотя это касается в первую очередь еще живых людей, листая дневники ушедших тоже это можно испытывать.
По мне, публичные фигуры лишены той "защиты персональных данных", которой якобы обладаем мы, простые смертные.
Любовный треугольник Ахматовой, банален в толстовском смысле, но интересен тем, как 100 лет назад вертелись, проживая "на два дома".
Странно, что верующие христиане не поминали традицию мусульман иметь много жен.
А ведь удобно: религия не запрещает, все жены довольны, все жены смеются.))
....................
ДНЕВНИК. 1923 год
3 февраля
Вчера зашел за Ан., чтобы идти в КУБУ* менять карточки на паек. На обратном
пути пригласил ее к себе позавтракать. Пришла. Ирина спала, Гали не было дома. Затопил
камин, усадил Ан. в кресло у камина. Она похудела сильно за эти месяцы...
Все время Ан. настаивала, чтобы я показал ей последний дневник — в конце
концов дал; разве мне не хотелось самому дать? Она была чем-то потрясена, уже на улице
говорила: «Сильное впечатление у меня от дневника». Я потом перечитал его — не знаю,
не понимаю, от чего бы могло быть это впечатление, что она нашла в нем.
Вечером потом я вспоминал, как она спросила: «Рад, что я пришла?» Отвечал я
довольно глупо: «Еще бы». Я не рад, а счастлив был белым полным счастьем, так что все
стало тихим и чистым, как в снегу. (Ан., это счастье, когда ты у меня.) В моей квартире у
самых окон деревья сада — в окна видны ветки в снегу; Ан., придя, так наполнила
комнату, что похоже было: ко мне пришла в гости сама зима, только теплая. Пили кофе, я
что-то мало говорил..
февраля
Ахматова сказала о Блоке (разговор шел о способности удивляться жизни, о
свежести восприятия): «Он страшненький. Он ничему не удивлялся, кроме одного: что его
ничто не удивляет; только это его удивляло»..
февраля
Как, Ан., ты одинока после революции; как мы беспомощны с тобой в жизни,
задавлены!
15 февраля
Проходя мимо лихачей на углах, всегда вспоминаю Ан.: «Я ведь тоже хочу с Ан. на
лихаче». Отчего лихач тоже какая-то — и не слабая — форма выражения любви? Всегда
думаешь: взять бы ее, закутать в мех, посадить и везти в снежную пыль. Какое в этом
освобождение? Это блоковская тема, на которую он, как и вообще на все, ничего не
ответил, только тосковал.
В одну из пятниц пошел с Ан. в КУБУ менять карточки; встретили Татлина. Я был
совершенно ошеломлен его «версальским» обращением с Ан. Татлин был сама
элегантность! Очень звал Ан. к себе, уверял, что у него тепло, на замечание Ан., что у нее
очень ноги мерзнут, сказал: «Ноги ваши поставим на печку, докрасна накалим, не бойтесь
— холодно не будет»,— обязательно хотел условиться тут же о дне. Между прочим, Ан.
уже была как-то у него осенью и ждала, что он придет к ней; помнится мне, что Татлин
даже назначил день, но не пришел; поэтому, когда он увидел Ан. в КУБУ, тотчас подошел
и сказал во всеуслышание: «Велите так на колени перед Вами и встать!» Я не помню, да и
не записать всей «изысканности татлинского обращения» - я недоумевал. Сговорились о
дне (вторник), Татлин звал и меня, о Гале ничего этот раз не сказал. В воскресенье мы
были в Мятлевском доме* на очередном докладе — Татлин позвал и Галю. Я же рассказал
ей еще до этого о поразившем меня татлинском обращении и о том, что он меня звал. Ни
мне, ни Ан. не хотелось, чтобы Галя шла, это внесло бы тяжесть для всех, как на самом
деле и случилось. В этом смысле я и попробовал со всею осторожностью, на какую только
способен, отговорить Галю идти. Она же страшно обиделась и с сухостью и злобностью
сказала мне, что к Татлину пойдет обязательно. И пошла. Как было уговорено с Ан., я
должен был за ней зайти, поэтому я вышел из дому раньше, пошел к Ан. и приехал с нею,
Галя же поехала позже с Полетаевым. У Татлина было, конечно, всем тягостно, и ему;
выходя от него втроем, я, как всегда хожу с Ан., взял ее под руку (с Галей я никогда под
руку в жизни не ходил), у дома Ан. мы попрощались, Ан. звала нас вообще, но не на вечер
в следующий вторник, на который позвала Татлина с женой. Тогда-то начались
нескончаемые разговоры со слезами и рыданиями - Галя упрекала меня в подлости.
Подлость, по ее мнению, заключалась в том, что я не говорю, когда хожу к Ан., что я не
сохранил никаких, даже просто человеческих отношений к ней, Гале (как она могла это
говорить, когда все мои отношения к Ан. разрушены из-за желания сохранить в доме Галю
и беречь ее самолюбие), что я демонстративно хотел подчеркнуть мои отношения к Ан.
тем, что отговаривал Галю идти к Татлину, что я, скрывая содержание моих встреч с Ан.,
обманываю и мучу ее (разве я могу рассказывать кому-нибудь о содержании этих встреч,
а не только Гале —■ довольно и того, что раньше, чем кто-либо, она узнала обо всем,
пускай случайно, но я не отрекался и тогда ничего не скрыл, — неужели, если бы я все
рассказывал, ей было бы легче), что только притворяюсь, говоря о ценности дома и пр.
Обвинениям, как и разговорам, мучительным, ночным, не было конца. В субботу Галя
целый день лежала и плакала, даже не поехала в клинику. Обо всем этом я ничего не
говорил Ан., чтобы ее не расстраивать. К вечеру субботы Галя сказала, что она решила
уйти от меня и переедет к Вере. Да, я обрадовался этому. Мне казалось, что это лучше для
нее, Гали, что это наконец разрешит шестимесячное недоумение и тяготу, кроме того,
разве мне не хочется все время мучительно и напряженно привести к себе в дом Ан. и
жить с нею. Я обрадовался — и уж если говорить о моей подлости, то именно теперь и
именно потому, что я не обнаружил этой радости перед Галей. Нужно мне было так и
сказать: «Я рад, я хочу жить с Ан.». Я же ничего не сказал и, наоборот, стал говорить ей
об Ирине.
109