Писистрата...

[arbeka]

Тирания Писистрата...

((Крепкий текст.
Взрослые дочери часто не чувствуют близость к матери.

А тут еще войнушка, разница в положении.
Она - молодая счастливая студентка. Мать - усталая зэчка.
Что у них общего?
Возможно, если бы дочь тоже сидела...))
...............
"Когда мама пришла в первый раз, мы обнялись и стоя
ли молча с минуту. Эсфирь плакала. Но уже в эту минуту
я ощущала в себе, а, может быть, и в маме? - фальшь!
Мы не виделись семь лет. Я так далека от нее, все мои
интересы в Москве, где я учусь в институте, там дружба,
казавшаяся необыкновенной, там отчаянная, безнадеж
ная, но яркая влюбленность, там увлекательная работа
в семинаре по античной истории, мой доклад о тирании
Писистрата - я об этом докладе говорю маме и Эсфири
и вижу, что они просто недоумевают, а мама осторожно
спрашивает: «А это интересно кому-нибудь, кроме тебя?»
Я чувствую, что все это, поглощающее меня целиком, им
не интересно, восторги мои непонятны и не могут быть
понятны, о своих делах и чувствах я не хочу, сразу поня
ла, не хочу говорить, раз им все равно! У меня свой мо
лодой, далекий, свободный, эгоистичный мир, совсем не
счастливый, но все-таки полный. Наверное, им, лагерни
цам, все это представлялось просто безумием - то, чем
я живу, чем восхищаюсь. Тирания Писистрата...
Не помню, сколько дней провела я у Эсфири, пом
ню только, что мне хотелось уехать. И отчетливо помню
официальное свидание, которое пришлось осуществить
для проформы. Разрешение было получено еще в Со
ликамске, в каком-то окошечке, расположенном выше
человеческого роста. Хмурый человек со стертыми чер
тами высунулся из него, чтобы с любопытством, слабо
отразившемся на его безразличном лице, взглянуть на
девчонку, приехавшую из Москвы ради тридцати минут
в присутствии свидетеля. На проходной, в тесном и полу
темном помещении, через которое кто-то действительно
поминутно проходит, в присутствии конвоира, пришед
шего с мамой, я передаю ей привезенные мною вещи, и
конвоир перетряхивает какое-то жалкое белье. Говорим
решительно не помню что. И вдруг я начинаю плакать, с
каждой минутой все сильнее, неостановимо рыдаю - на
верное, от унижения, от всей живущей в подвальном эта
же моей души боли и ужаса. Плачу так, что и мама хочет,
чтобы это поскорее кончилось.
И вот я ухожу и с облегчением спешу 20 километров
обратно в Соликамск, а там снова в поезд, в Москву,
домой, ко всему, что составляет жизнь и в ней свои, от
дельные от мамы и непонятные ей радости и огорчения.
И жизнь продолжается, идет катастрофически отдельно.