молодого Жоржа

[arbeka]

молодого Жоржа Бокье

((Ну, "молодого" - слегка относительно.
По обывательским меркам, он был моложе Нади на 6 лет, на момент брака ему было 45.
За Леже она выскочила в 1952.))
.........

"Оттепель кончилась, и началось время закручивания гаек.

В музее с уже готовой экспозиции выставки Фернана Леже,
которая должна была открыться в следующем месяце, сни
мали картину за картиной. Вдова художника Надя Ходасе
вич не возражала: целый зал, освободившийся от картин
Леже, она по договоренности с Фурцевой отвела работам
своего нового мужа — молодого французского художника
Жоржа Бокье
..................
Наде́жда Петро́вна Ходасе́вич-Леже́
Наде́жда Петро́вна Ходасе́вич-Леже́ (фр. Nadia Khodossievitch Léger, 4 октября 1904, Осетище[d], Минская губерния — 7 ноября 1982[1][2][…], Париж[3]) — российская и французская художница
She ran the Académie with Georges Bauquier [fr], whom she married after Léger's death in 1955.
Nacimiento: 31 de marzo de 1910, Aigues-Mortes, Francia
Fallecimiento: 2 de abril de 1997, Callian, Francia
.................
She separated from her first husband in 1927, after the birth of their daughter Wanda. They were divorced in 1932.

Fernand Léger remained outside France from October 1940 to December 1945, but Nadia remained in Paris during the occupation of France in the Second World War; she is believed to have been involved with the French resistance. After the death of his first wife Jeanne-Augustine Lohy in 1950, Fernand Léger married Nadia Khodasevich in February 1952, and they lived at Gif-sur-Yvette, in the south-west suburbs of Paris. She was involved in creating many of the works attributed to Léger after the war.
.................
After the death of Leger's wife Jeanne-Augustine Lohy in 1950, Léger married Nadia Khodossevitch in 1952. In his final years he lectured in Bern, designed mosaics and stained-glass windows for the Central University of Venezuela in Caracas, Venezuela, and painted Country Outing, The Camper, and the series The Big Parade. In 1954 he began a project for a mosaic for the São Paulo Opera, which he would not live to finish. Fernand Léger died suddenly at his home in 1955 and is buried in Gif-sur-Yvette, Essonne.

Comments

Саша Кондратов (Александр Михайлович)

[belkafoto.livejournal.com]

В самиздате ходили его сюрреалистические
стихи и рассказы, произведшие на меня тогда сильное
впечатление. Но, по-моему, самым значительным его до
стижением в области научной мысли была основанная им
новая наука — удология. Вопреки теории Марра, Кондра
тов доказал, что в основе славянских языков лежал лишь
один первоэлемент — УД. Элемент этот составлял здесь
корень всех слов, имеющих положительное значение:
сУД, пУД, мУД(рец), чУДо, УД а (удочка), прУД, холУ(о)
Д, (холить уд — любимое занятие славян во время моро
зов), блУД (понимаемый ими как нечто хорошее) и т.д.
Кондратов сопроводил свою теорию словарем на двести
слов русского языка с этим корнем. Было бы очень жаль,
если он не сохранился.

[belkafoto.livejournal.com]

Алекса́ндр Миха́йлович Кондра́тов (3 октября 1937, Смоленск, СССР— 16 апреля 1993, Санкт-Петербург, Россия)— советский и российский лингвист, биолог, журналист и поэт.

Умер К. нелепо. Решив самостоятельно излечиться от приступа аппендицита по тренировочной си­стеме йоги (к тому времени он написал док­торскую дис. по хатха-йоге), он не вызвал во­время «скорую помощь» и скончался от вос­паления.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 15
Спор о вере
В то время начиналось повальное увлечение молодежи цер
ковью. Солженицын объявлял это духовным возрождени
ем России. За годы моей преподавательской деятельности
я достаточно насмотрелся на новообращенных. Многие
крестились просто из диссидентства, выражая тем самым
протест против политики атеистического государства. Не
которые носом почуяли запах православного русофильства,
которое три десятилетия спустя определило официальную
идеологию путинской России. Едва ли таким неофитам
крещение шло на пользу. Невежественные в вопросах веры,
они сразу же начинали проповедовать такие идеи, от кото
рых стошнило бы подлинного христианина. И были, оче
видно, немногие, кто приходил к вере по зову сердца или
сохранял ее по семейной традиции.

[belkafoto.livejournal.com]

Где-то в начале шестидесятых мои молодые друзья привез
ли меня в поселок Семхоз, где находился приход о. Алек
сандра Меня, и с тех пор я стал бывать у него. Отец Алек
сандр давал мне читать свои рукописи (неизданных тогда
еще книг) о библейских Малых и Больших Пророках, об
истории Ветхого Завета... Меня поражали яркость их лите
ратурного языка и живость воссоздания природы древней

Иудеи, на фоне которой происходили события Библии,
а главное — новая для меня идея о неправомерности раз
рыва между иудаизмом и христианством. Мень считал этот
разрыв досадной исторической ошибкой. В начале шести
десятых годов (так он говорил мне) он собирался уехать
в Израиль, чтобы проповедовать иудеохристианство; через
несколько лет он счел, что время для этого еще не пришло.
Я не был религиозным по воспитанию, но само заня
тие искусством определяло серьезное отношение к во
просам веры. Экуменизм о. Александра находил отклик
в моей душе. Может быть, во мне играли гены предков —
внерелигиозных евреев и караимских раввинов.

[belkafoto.livejournal.com]

В начале шестидесятых годов принял крещение Синяв
ский. Я удивился: почему христианство, православие? На
эти мои вопросы Андрей ответил, что, если бы он был ев
реем или турком, он принял бы иудаизм или ислам. Вера
была для него вопросом традиции, желанием, так сказать,
“приобщиться к народу своему”, делом сугубо внутрен
ним, не нуждающимся в поддержке церковным обрядом.
Я ни разу не видел, чтобы он перекрестился или произнес
слова молитвы; не думаю, чтобы в Москве он часто ходил
в церковь, если ходил вообще. Был ли Синявский религи
озным по натуре? По воспитанию он был скорее нейтраль
Часть первая. Россия 189
ным в вопросах веры. Но если понимать под этим не цер
ковную обрядовость, а некий моральный императив, то да:
вся его жизнь, его лагерные годы, годы эмиграции служат
тому доказательством

[belkafoto.livejournal.com]

Не без влияния Меньшутиных крестилась и дочь Ста
лина Светлана Аллилуева. Она работала в Институте ми
ровой литературы им. Горького, там же, где работали
Меньшутин и Синявский. После хрущевских разоблаче
ний сотрудники стали ее сторониться. Как-то после рабо
ты в институтской раздевалке Синявский по врожденной
вежливости подал ей пальто. Она заплакала. С тех пор они
стали общаться.
Я встретился со Светланой один раз у Меньшутиных.
Она хотела, чтобы я давал уроки по истории искусства ее
сыну Осе. Мы сидели за столом, и от нее шла такая тяжелая
волна мрака, что мне стало не по себе.
Возможно, это была аберрация: за ней невольно воз
никала тень ее отца. Я отказался, сославшись на свою не
компетентность.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 16
Перед эмиграцией
Уехать я хотел, сколько себя помню. С середины шестиде
сятых годов узкий ручеек эмиграции потянулся в Израиль,
но влиться в него я не мог, потому что, во-первых, боялся
своим отъездом навлечь дополнительные неприятности на
Синявского и, во-вторых, хотел дождаться его освобожде
ния. Оставалось только ждать.
В конце 1968 года умерла мама от лейкемии. Я бегал по
врачам, старался достать какие-то недоступные заморские
лекарства... На поминках здорово напился и в присутствии
сослуживцев отчима — партийных хозяйственников — на
чем свет стоит поносил советскую власть. Хотя при чем тут
советская власть?
В жизни мы мало соприкасались. Мама до последнего
дня перед тем, как лечь в больницу, работала на двух или
полутора ставках, а потом лечила друзей, родственников,
знакомых, соседей. Денег она не брала, только иногда в доме
появлялись коробки конфет, а на шкафу стоял фаянсовый
белый медведь с золотой надписью: “Врачу Мэри Самуи

[belkafoto.livejournal.com]

В следующем году у нас с Ниной родился сын. Мы
пошли на этот шаг по строгой договоренности: мы уезжа
ем из этой страны. Ибо взять на себя ответственность за
его воспитание в условиях страны победившего социализ
ма я не мог. Ну чему мы могли его научить? Делать из него
антисоветчика и кандидата в тюрягу или врать, закрывать
ему глаза на действительность, как поступали тогда многие
родители со своими детьми?

[belkafoto.livejournal.com]

В 1970 году заканчивался срок заключения в лагерях Юлия
Даниэля, и мы с нетерпением ожидали его освобождения.
В это время мне вдруг начали приходить повестки из во
енкомата: мне, как младшему лейтенанту финансовой
службы, предписывалось явиться на полугодичные (или
трехмесячные?) офицерские сборы. Первая мысль, при
шедшая мне в голову: просто меня на всякий случай хотят
убрать из Москвы из-за возвращения Даниэля. Я эти по
вестки игнорировал, пока меня не поймали на работе
и вручили таковую под расписку. Пришлось мне явиться
в военкомат.
Никаких обычных следов военных сборов, на которые
призываются сотни человек, я здесь не обнаружил. В пу
стом помещении за столиком сидел офицер с голубыми
погонами. Я объяснял ему, что у меня только что родился
ребенок, что жена не работает, что я единственный корми
лец семьи и что, наконец, я уже двадцать лет не имел дел ни
с какими финансами. Он только смотрел на меня рыбьими
глазами, а в конце сказал, что я завтра должен предстать
пред главным военкомом Москвы.

[belkafoto.livejournal.com]

Моя старая приятельница по ВНИИТЭ Галя Демосфе-
нова была хорошо знакома с новомирским сотрудником
И.А. Сацем и рассказала ему о моих неприятностях. Сац
тогда вместе с каким-то важным маршалом писал мемуары
этого старого ветерана, чуть ли не помощника Жукова во
время войны. Услышав от Саца мою историю, маршал воз
мутился. То ли у него, как часто в армии с тайной полици
ей, были свои счеты с КГБ, то ли делать ему было нечего,
но он облачился в полную маршальскую форму, нацепил —
196 Игорь Голомшток. Занятие для старого городового
до пупа — свои ордена и медали, сел в машину и отправил
ся к военкому.

[belkafoto.livejournal.com]

Розанова писала наглые (с моей точки зрения) пись
ма и заявления властям с требованием освобождения Си
нявского. Я хватался за голову, кричал, что за такие фор
мулировки Синявского вообще могут не выпустить. Но
Розанова, очевидно, лучше меня понимала, как следует
обращаться к грубой силе с уже ослабевшей мертвой
хваткой.
Власти были готовы пойти на уступки. Но тут дело за
стопорилось из-за позиции самого Андрея. Во-первых,
Синявский отказывался идти на какие бы то ни было пере
говоры, пока не освободят Даниэля, а с Даниэлем КГБ сво
дил счеты за его вызывающее поведение в лагере. Во-вторых,
надо было подавать просьбу на досрочное освобождение

так называемую помиловку, что означало признание своей
вины и раскаяние во грехах. На это Андрей пойти не мог.
Синявского освободили за полгода до окончания
срока. В общей сложности он отсидел шесть с полови
ной лет.

[belkafoto.livejournal.com]

Андрей появился в Москве в июне 1971 года. Тощий,
казалось, уменьшившийся в росте, косоглазый, с большой
бородой, он был похож на старого потертого гнома. Семья
сняла небольшой домик в Динькове под Москвой. Синяв
ский доводил до кондиции тексты, которые в письмах из
лагерей посылал жене. Из текстов рождались книги: “Го
лос из хора”, “Прогулки с Пушкиным”, “В тени Гоголя”.
Розанова изготовляла свои кольца и броши и кормила се
мью. Семилетний Егор ходил в школу, и в нем уже заигра
ли отцовские гены: он начал сочинять рассказы. Синяв
ский избегал широких общений. Только близкие друзья
заезжали в Диньково, под водочку обсуждали новости са
миздата, делились впечатлениями от книг, фильмов, выста
вок. В те дни все издания повести Солженицына “Один
день Ивана Денисовича” негласно изымались из публич
ных библиотек. Я помню мнение Синявского об этой кни
ге, которое звучало примерно так: это его шедевр, лучше
он уже не напишет, потому что может описывать только
то, что видит; ему недостает творческого воображения.
Думаю, что с этого и начались “стилистические расхожде
ния” между Солженицыным и Синявским.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня же с освобождением Андрея руки оказались
развязанными. В мае 1972 года мы с Ниной подали в ОВИР
заявление на эмиграцию в Израиль. В музее я пришел
к Антоновой, сказал, что эмигрирую, что не хочу подво
дить музей и поэтому подаю заявление об увольнении.
Антонова в кабинете произнесла гневную речь, указывая
при этом пальцем на потолок. Потом мы вышли на улицу
и долго бродили вокруг музея. Единственно, о чем она по
просила, — не говорить плохо о музее. Как я понял, она не
хотела, чтобы я на Западе распространял информацию
о хранящихся в секретных запасах музея художественных
ценностях, награбленных во время войны из немецких со
браний. Я обещал и слово сдержал.
Ирина Александровна по долгу службы причинила
мне ряд неприятностей, но, несмотря на это, я ее уважаю:
она не только сохранила музей, но и значительно расши
рила его, превратив в настоящий культурный центр столи
цы. Когда я из эмиграции приезжал в Москву, мы встреча
лись как добрые родственники.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 17
Отъезд. Скачки с препятствиями
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
Михаил Лермонтов
Прошу прощения за банальность эпиграфа, но эти строки
все время звучали в моей голове, когда я готовился к отъ
езду.
В московских кухнях шли ожесточенные споры: уез
жать — не уезжать. Щедровицкий эмиграцию не одобрял.
Надо, говорил он, создавать тут культурный слой. Этот
слой, возражал я, власти используют, чтобы прикрывать им
хаос бескультурья. Кто был прав? Думаю, у каждого чело
века своя правота и у каждого свой путь следования своей
правде.
Лето 1972 года выдалось на редкость жаркое. Москва
окуталась дымом — горели каширские торфяники. В ожи
дании ответа из ОВИРа мы обитали на даче у наших дру-

[belkafoto.livejournal.com]

Гуляли по лесу, читали, слушали переда
чи Би-би-си, благо из-за соседства с аэродромом труднее
было глушить вражеские голоса.

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то Нина поехала в Москву закупить продукты. Не
успела она открыть дверь в нашу квартиру, как раздался
телефонный звонок: “Говорят из ОВИРа. Вы получили
разрешение на выезд в Израиль. Берите карандаш, записы
вайте”. Дальше следовал перечень того, что надлежало
предъявить в это учреждение: паспорта, военный билет,
справки с места работы, из домоуправления... “И еще: вы
должны заплатить за образование”. “Сколько?” — спроси
ла Нина. “29 тысяч рублей”.
Оказывается, в апреле этого года, т.е. еще до того, как мы
подали прошение на эмиграцию, был принят закон о плате
за образование для всех отъезжающих в эмиграцию. Никто
об этом законе понятия не имел, и мы, кажется, были пер
выми, кто услышал о таковом. Майя вспоминает, как я при
шел к ним и сообщил с идиотской улыбкой, что получил
разрешение, но никуда не еду. Сумма в 29 тысяч рублей
была неподъемной (надо было заплатить еще за отказ от
гражданства, за визу, билеты и еще какие-то мелочи). Я под
считал, что за 23 года работы, включая все мои гонорары за
книги, лекции, статьи, я таких денег не заработал. Наши
надежды на отъезд рухнули, натолкнувшись на непробива
емую стену государственного произвола. Но Розанова
считала иначе

[belkafoto.livejournal.com]

Наша денежная проблема разрешилась неожиданно. Где-то
ближе к осени из далекого Лондона позвонил нам мой ста
рый приятель по университету Алик Дольберг. Он учился
на романо-германском отделении филологического фа
культета МГУ, в 1956 году был включен в список на экскур
сию в ГДР, в Берлине сел в метро, вышел на первой стан
ции Западного Берлина (тогда еще не было Берлинской
стены), миновал контроль и попросил политическое убе
жище у американцев. О наших затруднениях он узнал из
английской прессы. По телефону он морочил голову (не
столько мне, сколько КГБ) рассказами, что деньги на наш
отъезд дает сам Пикассо и что какие-то английские изда
тельства готовы выплатить авансы под мои будущие труды.
Конечно, все это было липой. На самом деле Алик стал со
бирать для нас деньги, однако добыть такую сумму даже на
Западе было непросто, если бы не его друг Байард Осборн-
Лафайетт. Байард происходил из старого и очень богатого
американского рода. Сам он не был богат, ибо по завеща
нию его предков всеми деньгами и имуществом семьи рас
поряжался фонд, и, как у многих почтенных американских
фондов, в его бюджете существовала и статья расходов на
Часть первая. Россия 203
благотворительность. Байард просто позвонил бухгалтеру
и получил для нас чек на пять тысяч долларов. Дольберг
обеспечил нас и английской визой

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, Англия или Израиль?
Мне было сорок три года. К физическому труду и рат
ным подвигам я был неспособен, а это, как мне казалось
тогда, в первую очередь и требовалось Израилю. А что де
лать искусствоведу-западнику, не видевшему ни одного за
падного музея? Только что висеть на шее у государства,
чего мне не хотелось. К тому же с моим лингвистическим
кретинизмом овладеть ивритом было бы проблематично.
К Англии меня склоняли не только культурные инте
ресы. Я считал своим долгом отчитаться за полученные
деньги, источника которых я тогда не знал, и отблагода
рить людей, помогающих нам эмигрировать. В конце кон
цов все это вместе определило решение. Трехлетний Вень
ка в московском метро перед остановками объявлял: “Сле
дующая станция — английская!” Но до Англии пока было
очень далеко. Мне еще предстояло поучаствовать в скачках
с препятствиями, чтобы добиться права на эмиграцию.

[belkafoto.livejournal.com]

была не
обходимость иметь согласие родителей на отъезд. Мама
уже умерла, отец, которому перевалило за восемьдесят лет,
проживал в Свердловске. Пришлось лететь к отцу, которо
го последний раз я видел в 1943 году.
Отец жил на окраине города с женой — простой ми
лой женщиной. К моей идее эмигрировать он отнесся как
к неправдоподобной фантастике, как будто я собирался
улететь на Марс. “Зачем ты уезжаешь? — снова и снова
спрашивал он. — Наша страна сейчас выпускает в год
столько-то тонн стали, строит столько-то самолетов...” —
“Папа, а ты летал когда-нибудь на самолете?” — “Нет, не
летал”. Так что ему было до!.. Он все еще жил советскими
представлениями тридцатых годов. Тем не менее бумагу
со своим согласием он подписал. Этого было недостаточ
но: надо было еще заверить его подпись в домоуправлении
или у нотариуса. Домуправ, прочитав мне мораль на тему,
как безнравственно покидать престарелых родителей, за
верить его подпись отказался. По сугробам и колдобинам
свердловских окраин отец ковылял за мной от нотариуса
к нотариусу, но слуги закона, прочитав в бумаге слово
“Израиль”, наотрез отказывались от заверения подписи.
Добрались до самого горкома партии, но и там кроме ру
гани и нравоучений ничего не добились. В Москву я воз
вращался ни с чем.
В московском ОВИРе я долго объяснял его начальнику
тов. Золотухину ситуацию в Свердловске, но в ответ слы
шал одно: без подписи нотариуса и печати документ не
действителен. Тем не менее на окончательное и положи
тельное решение о нашей эмиграции такая недействитель
ность не повлияла. Мне казалось, что тогда в Союзе
одновременно действовали две силы: центробежная и цен
тростремительная. Одна выталкивала нас наружу,

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды вызвали меня в московское отделение Союза
советских художников под предлогом уточнения каких-то
анкетных данных. Секретарша достала папочку, полистала
какие-то бумажки и вдруг спросила: “А уезжать вы не со
бираетесь?” “Собираюсь, — ответил я. “Ну, тогда напиши
те заявление, заполните анкету...” — сказала она с явным
облегчением. Очевидно, тут срабатывали центробежные
силы; Золотухин из ОВИРа был частью сил центростре
мительных.

[belkafoto.livejournal.com]

Интересно: то, что носилось в воздухе, что мы ощуща
ли на собственной шкуре, уже тогда понимали наиболее
проницательные западные писатели и политологи. Так,
еще задолго до перестройки Грэм Грин писал: “Любимая
моя теория заключалась в том, что в один прекрасный
день контроль над страной перейдет к КГБ... КГБ набира
ет самых блестящих студентов из университетов, владею
щих иностранными языками, знающими мир, для кото
рых Маркс не является авторитетом'"*. То же говорил мне
Щедровицкий: самые способные студенты с его курса фи
лософского факультета МГУ шли в КГБ. Через пятнадцать
лет так и произошло: народ, свергнув хозяина, возвел на
престол его пса.

[belkafoto.livejournal.com]

В октябре пришли деньги из Лондона — пять тысяч долла
ров. Вместо долларов государство выдавало тогда получа
емые суммы в неких валютных рублях, причем шестьдесят
процентов оставляло себе. Эти странные рубли высоко це
нились на черном рынке, ибо на них можно было покупать
недоступные товары и продукты в расплодившихся тогда
валютных магазинах — “Березках”. За такой валютный
рубль давали шесть или семь рублей обыкновенных; нам
удалось за несколько дней распродать их среди знакомых
по три рубля за штуку. Не помню, какой получилась эта
сумма, но ее хватило с избытком на погашение недоста
ющей доли выкупа (примерно в двадцать тысяч рублей).
Огромную кучу бумажек мы запихали в портфель, и я в со
провождении друзей Димы Сильвестрова и Миши Шти
глица (каждый под два метра ростом) отправился сдавать
их в московский банк.
Оставалось только купить билет на самолет и лететь по
избранному маршруту. Но и это оказалось непросто; пред
стояло перепрыгнуть еще через один барьер. В междуна
родной кассе на Казанском вокзале мне было заявлено, что
билеты на Лондон они не продают и что мне, как всем про
чим евреям, полагается лететь в Вену. Но чтобы лететь
в Вену, надо было иметь израильскую или австрийскую
визу, а без таковых билеты мне все равно бы не продали.
И опять наше дело с отъездом зашло в тупик.

[belkafoto.livejournal.com]

Я в который раз побежал к Розановой жаловаться на
судьбу. Майя буквально руководила нашим отъездом — ре
шала денежные дела, распутывала сложные ситуации. По
каким-то своим связям она добилась моей аудиенции с на
чальником всесоюзного ОВИРа генералом Вереиновым.
Я шел туда, кипя от возмущения, с намерением бросить
2О8 Игорь Голомшток. Занятие для старого городового
в лицо властям заранее приготовленную фразу: “Я не спра
шиваю, за что вы деньги взяли, и не ваше дело, куда я уез
жаю”. Но в кабинете начальника я сразу же натолкнулся на
непредвиденное. За столом сидел интеллигентного вида
сравнительно молодой человек с университетским значком
на пиджаке. “А, Голомшток. Марья Ивановна, — обратился
Вереинов к женщине, сидящей за пишущей машинкой, —
позвоните в кассы, чтобы Голомшоку продали билет на
Лондон”. На этот раз в кассах меня встречали как важную
персону. Очевидно, звонок из всесоюзного ОВИРа озна
чал для них, что за рубеж направляется человек с какой-то
секретной миссией

[belkafoto.livejournal.com]

Разошлись далеко за полночь. В середине ночи посту
чали в дверь: это Андрей Волконский, Никита Кривошеин
и еще кто-то спрашивали, не осталось ли чего-нибудь не
допитого, и я вынес им бутылки с остатками алкоголя.
5 ноября 1972 года нас провожала в “Шереметьево” тол
па друзей. Поднимаясь на посадку, я с галереи помахал на
прощание стоящим внизу Венькиным ночным горшком,
который держал в руке. У меня было чувство, что никого
из них я уже не увижу никогда.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 1
Лондон
Кто устал от Лондона, устал от жизни.
Сэмюэль Джонсон
Шестого ноября 1972 года мы приземлились в лондонском
аэропорту Хитроу. Встречал нас Алик Дольберг. В Лондо
не мы были в числе первых эмигрантов “третьего потока”
из СССР. Сведения о моих злоключениях на процессе Си
нявского и выкуп за право на эмиграцию просочились
в английскую прессу, и меня принимали не то что как важ
ного диссидента, а скорее как любопытный экземпляр
Homo Sapiens из страны, которую “умом не понять и арши
ном общим не измерить”.
Во время интервью с представителями Министерства
иностранных дел Великобритании, после того как я изло
жил свою биографию, мне предложили просить политиче
ское убежище. Я отказался. Я не был политиком, свою
эмиграцию не считал политической и заниматься полити
кой здесь не собирался.

[belkafoto.livejournal.com]

Никаких общественных фондов и организаций по
устройству эмигрантов в Англии не существовало (в отли
чие от Израиля и США). По еврейской линии нас времен
но поселили в гостинице, благо зимой лондонские отели
практически пустовали, и предоставили нам пособие в раз
мере десяти фунтов в неделю на три месяца, после чего мы
должны были долг возвратить. На эти деньги тогда можно
было питаться, пользоваться общественным транспортом,
иногда ходить в кино, но не более (художественные музеи
в Великобритании были тогда и в основном остаются
и сейчас бесплатными). Отказ от политического убежи
ща лишил нас многих благ, но я не жалею: вместо того
чтобы попасть под опеку политических структур, я вошел
в круг людей, близких мне по духу и профессиональным
интересам.

[belkafoto.livejournal.com]

В богатой квартире в Челси, в огромной гостиной с ба
ром собралось довольно много народу: преподаватели
университетов, слависты, историки... После обычных
представлений и разговоров я увидел где-то в уголке пу
стое кресло с низеньким столиком перед ним, на котором
стояло блюдце с черными солеными сухариками. С круж
кой пива я сел и приготовился насладиться обычной рус
Часть вторая. Эмиграция 215
ской закуской. Подошел кот и сунул морду в блюдце. Я его
отогнал. Кот с обиженным видом уселся рядом, а я продол
жал закусывать пиво сухариками. Никто из англичан, на
блюдая это постыдное зрелище, глазом не моргнул: если
джентльмену нравится кошачья еда, почему нет? Так я на
чал постигать английский национальный характер.

[belkafoto.livejournal.com]

остигать английский национальный характер.
faux pas не ограничились историей с котом. Как-
то меня пригласили в роскошный индийский ресторан.
После закусок подали главное блюдо, и я по привычке ре
шил закурить. Но как только я зажег сигарету, подбежал
официант и блюдо унес. Оказывается, если джентльмен за
курил, значит, он кончил обедать. Ну кто же мог знать та
кие тонкости?! Я со своим английским — тыр... пыр... —
и сделал вид, что все в порядке. И опять сидевшие за сто
лом мои английские друзья предпочли промолчать, чтобы
не ставить меня в неудобное положение.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце вечера, о котором шла речь, подошел ко мне
заведующий кафедрой славистики университета в Колче
стере Падди О’Тулл: “Может быть... в следующем триме
стре... у нас, возможно, будет место преподавателя раз
говорного русского языка... если бы вы согласились...”
Естественно, я согласился. За ним подошел Френсис
Грин — сын Грэма Грина: “Знаете... в моем доме есть пу
стая квартира... очень неудобная, неприбранная... я при
вожу ее в порядок... если бы вы согласились...” Конечно,
я согласился.
После этого в течение нескольких дней я получил два
письма. Одно было от Падди О’Тулла, в котором он, на
помнив о нашем разговоре, извещал, что вопрос о препо
давательском месте решен, что, если я не раздумал, они бу
дут очень рады и я могу приступить к работе в следующем
сентябре. Другое было от Френсиса Грина: квартира гото
ва, и если я согласен... плата пять фунтов в месяц.

[belkafoto.livejournal.com]

Я понял: недаром Англию называют родиной филан
тропии.
До начала триместра в Колчестерском университете
было еще далеко, и меня устроили на временную работу
в фототеку Института искусствоведения Курто. Я должен
был восполнять отсутствующие в этом огромном собра
нии репродукции произведений, находящихся в советских
музеях на условиях взаимообмена (естественно, что пере
писку я вел не от своего имени). Позвонили мне из “Радио
Свобода” и предложили сотрудничать, т.е. делать програм
мы по искусству. Таким образом, наши материальные про
блемы были так или иначе решены.
Более серьезной оказалась проблема языка. Я свобод
но читал по-английски и думал, что за короткое время
в Англии освою разговорный язык. Не тут-то было. Ока
залось, что письменный и разговорный английский — это
два разных языка и последнему надо учиться заново. Меня
устроили на языковые курсы, но больше трех занятий я не
выдержал. Там молодые веселые ребята из Франции, Гер
мании, Латинской Америки бойко отвечали на вопросы,
перебрасывались между собой английскими фразами, моя
же голова была забита московскими заботами и лондон
скими делами. Надо было получить из Израиля рукопись
“Голоса из хора” Синявского, готовить почву для эмигра

[belkafoto.livejournal.com]

Незадолго до моего отъезда Надежде Яковлевне Ман
дельштам исполнялось 73 года. Обычно в день ее рожде
ния в ее убогой однокомнатной квартирке на Большой
Черемушкинской собиралась куча поклонников. Но на
этот раз, сообщила мне Майя Розанова, старуха сидит без
денег и не представляет себе, как будет принимать гостей.
Мы отправились в “Березку” и на мои валютные рубли,
присланные мне для выкупа (аббревиатуру ОВИР я тогда
расшифровывал как Отдел Выкупа Из Рабства), накупили
джина, виски, разных заморских деликатесов вроде кетчу
па и принесли все эти дары волхвов на Большую Чере
мушкинскую. К моему отъезду Надежда Яковлевна отнес
лась с полным пониманием. Она попросила меня только
об одном одолжении. Два года назад в Лондоне издатель
ством YMKA-press была опубликована ее “Вторая книга”
и прошла с большим успехом. Сколько там причитается ей
гонорара, ее не интересовало. Она только попросила меня
связаться в Лондоне с ее старой приятельницей, вдовой
Хемингуэя Мартой Геллхорн, чтобы та получила из изда
тельства хоть какие-нибудь — небольшие — деньги и пе
реслала ей.

[belkafoto.livejournal.com]

В Лондоне мы с Аликом Дольбергом раздобыли ее
адрес и отправились на свидание. Еще не старая, спортив
ного вида женщина занимала в Челси обширную мансарду,
обставленную строго и со вкусом. Марта соединила меня
по телефону с главой издательства YMKA-press Никитой
218 Игорь Голомшток. Занятие для старого городового
Струве. Я рассказал ему о плачевном положении Надежды
Яковлевны, и в ответ, к моему удивлению, из трубки раз
далось неясное бормотание: какие деньги?., почему?., бан
ки закрыты... В конце концов Марта выхватила у меня
трубку, и через несколько минут разговора я услышал, как
она честит Струве отборным английским матом. “Ниче
го, — сказала Марта, шваркнув трубку на рычажки, —
я пошлю Наде свои тысячу долларов, но из Никиты эти
деньги выбью”. Таково было мое первое столкновение
с теми представителями старой эмиграции, которые счита
ли себя распорядителями судеб и творчества оставшихся
в России писателей.
И были еще собл

[belkafoto.livejournal.com]

Мы застали еще кусочек этой доброй старой Англии. В ме
тро от Ноттинг-хилл Гейт до Ливерпульского вокзала, от
куда я ездил на работу в Колчестер, клерки, направлявшие
ся в Сити, в котелках, белых рубашках с галстуками читали
утренние газеты — совсем как на рисунках Карела Чапека
тридцатых годов. При посадке люди спокойно ждали, ког
да из вагона выйдут приехавшие, повсюду раздавалось веж
ливое Please... Sorry... Excuse те...
Лондон не переставал удивлять меня атмосферой спо
койного доброжелательства, приятной старомодностью
отношений между людьми — продавца с покупателем, же
лезнодорожного служащего с пассажиром, учрежденче
ского бюрократа с просителем и всех без исключения с по
лицией.

[belkafoto.livejournal.com]

Я посоветовал Кудряшовым
перебраться в Великобританию, через лорда Беттла устроил
въездную визу, и в 1974 году Олег, Дина и их шестилетний
сын Пашка приземлились в лондонском аэропорту Хитроу.
Они поселились в нашей квартире в доме Френсиса Грина.
Времена для нас начались тяжелые.
По психологическому складу Олег принадлежал к ред
кой сейчас категории “одержимых” художников, каковыми
были до него Ван Гог, Хаим Сутин, Фрэнсис Бэкон... “Я ри
сую, пишу, режу, ваяю, следовательно, я существую”, —
мог бы сказать про себя Олег, если бы занялся саморефлек-
сией. Других форм существования он не признавал. Мы
с Дольбергом водили его по лондонским галереям, вла
дельцы которых были готовы покупать его работы — по
40-50 фунтов за маленький офорт. Но что такое деньги,
Олег не знал. “Обман, — кричал он, — в Италии мне пред
лагали по 200-300 тысяч!” Разницу между итальянской ли
рой и английским фунтом он не понимал.

[belkafoto.livejournal.com]

Едва ли кто из
художников-эмигрантов третьей волны завоевал на Западе
столь высокую репутацию, как Олег Кудряшов.

Оле́г Алекса́ндрович Кудряшо́в (26 января 1932, Москва[2] — 13 сентября 2022[1], Москва) — советский, российский и британский график, живописец, скульптор и мультипликатор. Лауреат Государственной премии Российской Федерации (2000).

С конца 1960-х занимался гравюрой в технике сухой иглы. Столкнувшись с ограничением свободы творчества в СССР, в 1974 году эмигрировал в Великобританию, а в 1985 году стал британским подданным. Перед эмиграцией сжёг около 6000 своих работ, не разрешённых к вывозу, поэтому раннее его творчество известно мало[3].

[belkafoto.livejournal.com]

Лондонская выставка во многом определила и судьбу
коллекции Глезера. Старая русская эмиграция согласилась
на наши просьбы отдать под музей советского неофици
ального искусства усадьбу Монжерон под Парижем. Это
был вместительный дом, купленный эмигрантами сразу же
после войны для приюта бездомных детей разных стран
и национальностей, выброшенных войной на улицы. Те
перь он пустовал, и Глезер разместил в нем свое собрание.
Часть этих работ Глезер по дешевке покупал в России, часть
ему давали художники для предполагаемого музея. Я убеж
дал Глезера завести инвентарные книги, где обозначить,
что принадлежит ему, а что есть собственность музея (или
передавших музею свои работы художников). Но как-то
разницу между своей и чужой собственностью Глезер не
различал. Впоследствии я зарекся иметь дело с этим слиш
ком практичным и не в меру амбициозным человеком.

[belkafoto.livejournal.com]

Алекса́ндр Дави́дович Гле́зер (10 марта 1934, Баку, ЗСФСР, СССР — 4 июня 2016, Париж, Франция) — писатель, поэт и журналист, издатель, коллекционер. Один из организаторов «Бульдозерной выставки» в Москве (1974).

В 1976 году в Монжероне под Парижем основал Музей современного русского искусства в изгнании (впоследствии вместе с собранием работ переехал в Нью-Джерси, США).

Начиная с конца 90-х несколько лет жил в Нью-Джерси и Париже, потом исключительно в Париже, где и скончался

Игорь Сергеевич Шелковский

[belkafoto.livejournal.com]

номер “A-Я” печатался у Синявских в типографии, кото
рую Розанова устроила в их доме. К моим делам прибави
лись новые заботы: я стал лондонским корреспондентом
“А-Я”.
Журнал получился отличный. Шелковский сам делал
макеты, редактировал, корректировал, подбирал авторов,
уговаривал переводчиков (журнал выходил на русском
и английском языках, иногда с приложениями на фран
цузском). Вего восьми номерах проходит пунктиром
история четырех десятилетий этой “второй культуры”,
и сейчас “A-Я” стал главным источником для ее исследо
вания.
Но вскоре в ткань художественного журнала начали
вкрапливаться политические мотивы, что ставило под удар
московских членов его редколлегии и корреспондентов.
Из Москвы приходили тревожные сообщения о давлении
на его друзей-художников. Мы уговаривали его воздержи
ваться от резких политических высказываний, но Игорь
был упрям, как осел, и упорно стоял на своем. С одной сто
роны, это можно было понять. Шелковский родился
в тюрьме, где его мать отбывала срок по политической ста
тье, и его отношение к советской власти было соответству
ющим. Но политика редко помогает культуре

Игорь Сергеевич Шелковский (род. 20 декабря 1937, Оренбург) — российский художник и скульптор.[1][2] Эмигрировал во Францию в 1976 году.[3]

В августе 1985 года своим Указом Президиум Верховного Совета СССР «за совершение действий, не совместимых с принадлежностью к гражданству СССР» лишил Игоря Шелковского советского гражданства.

Начало перестройки дало возможность Шелковскому вернуться к творчеству — он начал работать в своей мастерской в городе Эланкур, в 40 км от Парижа.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 4
Журнал “Континент”
Создание собственного журнала было настоящей идеей
фикс у многих представителей нашей писательской и дис
сидентской эмиграции. Максимов не был исключением.
Ему удалось убедить немецкого газетного магната Ансель
ма Шпрингера в целесообразности вложения капитала
в политический журнал, который объединил бы всю рус
скую эмиграцию. Журнал должен был быть толстым (400-
500 страниц), авторам обещались европейские гонорары,
сотрудникам — приличные зарплаты. Для сотрудничества
Максимов привлек Синявских, Синявские соблазнили
меня. Уже поварившись в котле эмигрантских склок, я по
началу скептически отнесся к идее: собрать под одной
крышей овец и козлищ представлялось мне безнадежной
утопией. Однако возможность поработать вместе с Си
нявским, Галичем, Некрасовым, Коржавиным меня при
влекла.

[belkafoto.livejournal.com]

Прием нам
был оказан царский. Нас поселили в старом австрийском
замке, где в коридорах стояли рыцарские доспехи, а в гале
рее висели портреты его бывших владельцев. Нас возили
по музеям, по мастерским художников, мне подарили
многотомное издание Propilean Kunstgeschichte, по которо
му я еще в университете изучал историю искусства.
На учредительном собрании, на котором присутство
вали только представитель издательства “Ульштейн” Джордж
Бейли, Максимов, Синявские и я, вопрос о создании ново
го журнала был решен. Я был назначен его ответственным
секретарем.
Так начиналась история журнала “Континент”, которая
кончилась печально, по крайней мере для нас.

настоящее имя Лев Алексе́евич Самсо́нов

[belkafoto.livejournal.com]

В Вене Максимов говорил, что у него в портфеле находит
ся чуть ли не весь самиздат из России и стран Восточной
Европы. Когда летом 1974 года я приехал во Франкфурт
делать первый номер журнала, где он должен был печа
таться в типографии издательства “Посев”, у Максимова
практически не было почти ничего. Ему удалось с трудом
уговорить по телефону Солженицына прислать привет
ственное слово журналу, такое же прислал Сахаров, кое-
что он получил от “Посева” — органа самой активной
антисоветской организации НТС (Народно-трудовой
союз), часть — от диссидентов Восточной Европы. Я при
вез во Франкфурт целый чемодан рукописей. Большую их
часть я получил от профессора Ван Хет Реве, тогда редак
тора издательства им. Герцена, к которому я специально
ездил в Амстердам; кое-что было у меня.

Влади́мир Емелья́нович Макси́мов (настоящее имя Лев Алексе́евич Самсо́нов; 27 ноября 1930, Москва — 26 марта 1995, Париж) — русский прозаик, драматург и публицист, редактор журнала «Континент». Диссидент. Член французского ПЕН-клуба (1973).

В начале 1995 года у Владимира Максимова было обнаружено онкологическое поражение позвонка шейного отдела. Несмотря на проведённую в Париже хирургическую операцию, остановить развитие болезни не удалось, и

[belkafoto.livejournal.com]

С Иосифом я познакомился еще в Москве, а когда
впервые приехал в Нью-Йорк, зашел к нему на Гринич-
Виллидж, где он жил. Он пригласил меня в китайский
ресторан и заказал маринованные свиные уши, явно ис
пытывая мое еврейство. Но я плохой еврей и свинину ем
с удовольствием. Летом Бродский приезжал в Лондон,
мы встретились, и я уговорил его дать стихи для готовя
щегося нового журнала. Он дал три стихотворения: “На
смерть Жукова”, “Конец прекрасной эпохи” и “В Озер
ном краю”. Но через несколько дней прибежал ко мне
возмущенный и потребовал стихи обратно. Ему не по
нравилось название журнала — “Континент”. Я долго
уговаривал его и наконец сказал, что мне надоело об
щаться с гениями. На этом он успокоился. Эти три сти
хотворения были впервые опубликованы в первом номе
ре “Континента”.

[belkafoto.livejournal.com]

Максимов был самородок с вытекающими отсюда до
стоинствами и недостатками его характера. Родившись
в простой рабочей семье, он рано бежал из дома, беспри
зорничал, воспитывался в детских домах и колониях для
малолетних преступников, был осужден по уголовной ста
тье и несколько лет провел в лагерях. Безрадостная юность
и советское окружение, в которое он попал, став членом
Союза советских писателей, сформировали такие его чер
ты, как хватка, упорство в достижении цели, недоверие
к чужим, нетерпимость и презрение к оппонентам. И при
этом он обладал самобытным языковым талантом и при
Часть вторая. Эмиграция 241
родным острым умом. Решив бороться с советской вла
стью, он взял на вооружение ее же извечный лозунг — кто
не с нами, тот против нас! Со временем он все больше на
чинал казаться мне этаким деятельным секретарем обкома,
единственным обладателем истины, безапелляционно раз
дающим кому бублик, а кому дырку от бублика.
Он не был националистом и антисемитом, но ради
пользы дела прислушивался к мнению таких авторитетов,
как Солженицын, Шафаревич, и идеологов старой эми
грации.

[belkafoto.livejournal.com]

И была еще одна хитрость в структуре журнала, на ко
торую сначала мы не обратили внимания. В состав редак
ционной коллегии Максимов включил главного редактора
(т.е. себя) и ответственного секретаря (т.е. меня). Список
же лиц на обложке, который в любом издательстве имено
вался бы редакционным советом или коллегией, в “Конти
ненте” был обозначен “при сотрудничестве”. Там самым
Максимов оставлял за собой единоличное управление жур
налом, ибо “сотрудничающие” права голоса не имели,
а я влиять на проводимую главным редактором политику
журнала не мог.
Список “сотрудничающих” расширялся от номера
к номеру и превращался в своего рода иконостас знаме

[belkafoto.livejournal.com]

Синявскому деление людей на левых и правых было
так же несвойственно, как и мне. “Есть доля правды в рево
люции и доля правды в черносотенстве”, — цитировал он
близкого ему по духу философа В.В. Розанова в своей мо
нографии о нем. Это трудно назвать просто толерантно
стью, это было объективное неидеологическое отношение
к истории. Конечно, с таким мировоззрением Синявский
был бельмом на глазу у Максимова, для которого правда
была одна, и она должна была сиять как золото, а все осталь
ное — чернеть как деготь. Убрать его из “Континента” вы
звало бы скандал — слишком крупная фигура был Синяв
ский в России и в эмиграции. И Максимов пошел другим
путем.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я открыл пятый номер “Континента”, в качестве
ответственного секретаря здесь значилась уже другая фа
милия. Максимов даже не счел нужным известить меня об
увольнении. “И зятя Мижуева тоже!” — как написано у Го
голя.
“Нервный народ пошел: в рожу плюнешь — в драку ле
зут”, — часто с удовольствием произносил Максимов. Но
в драку лезть я не стал.

[belkafoto.livejournal.com]

Сутки их продержали в тюрьме,
а потом отпустили. Мои студенты жаловались мне, что
кормили их плохо — мясо было слишком жирное. Боль
шую часть года университет не работал, и хотя мне это
было на руку, чувствовал я там себя не в своей тарелке. По
этому, когда мне предложили такое же место в университе
те Сент-Эндрюс в Шотландии, я согласился.
Деваться мне было некуда. Рассчитывать на преподава
тельскую работу по специальности с моим разговорным
английским я не мог. Друзья привели меня к директору
Варбургского института сэру Эрнсту Гомбриху. Гомбрих,
сам бывший эмигрант, беженец из нацистской Германии,
отнесся ко мне с полным сочувствием. На его вопрос
о моих научных интересах я показал ему тезисы (заранее
переведенные на английский) своей начатой еще в Москве
работы “Проблема времени и пространства в искусстве
Северного Возрождения”. Прочитав, сэр Эрнст грустно
покачал головой: “С такой темой даже я здесь прокормить
ся бы не мог”, — сказал он. Конечно, претендовать на ра
боту в этом центре научного искусствознания я не мог.
Гомбрих подарил мне свою “Историю искусств” и повел
пообедать в институтскую столовую.