т.е. стучать

[arbeka]

т.е. стучать
...............
"Артемьев и Коган были на год старше меня. В сорок
четвертом году наступал срок их призыва в армию, и, что
бы избежать такой неприятности, они поступили в школу
рабочей молодежи, намереваясь за один год окончить два
последних класса и поступить в институт, что тогда давало
отсрочку от военной службы.

Последующие события
внесли существенные коррективы в наши отношения.
Где-то в марте или в апреле 1945-го рано утром в кори
доре нашей коммуналки раздался телефонный звонок.
Звонил Артемьев. Предложил прогуляться. Ничего нео
бычного в этом не было, но что-то — то ли в его голосе, то
ли во времени, слишком раннем для звонка, — меня насто
рожило.
Несколько часов мы бродили по Москве — мимо Ки
тайской стены, по набережным, дошли до Сокола. И он
рассказывал.
Накануне его вызвали на Дзержинку и предложили со
трудничать, т.е. стучать на друзей, в частности на меня.
Юра корчил из себя простачка, сомневался, приводил ар
гументы... Его подвели к окну, показали стоявшие во дворе
машины и сказали, что, если он не согласится, они сейчас
поедут и всех заберут. “Что это ты, русский парень, с евре

ями связался?” — говорил ему кагэбэшный чин. Он был
вынужден согласиться.
И на следующий же день рассказал об этом мне!
Игорь Наумович Голомшток (1929 — 2017)

11 января 1929, Тверь — 12 июля 2017, Лондон

Историк искусств. После репрессий, которым подвергся его отец, инженер Н.Я. Коджак, был переписан на фамилию матери. Окончил Финансовый институт в Москве (1949), одновременно изучал искусствоведение на вечернем отделении Московского университета. В 1964 читал же там курс лекций по современному западному искусству. Работал в различных учреждениях Москвы, в том числе (1955-1963) в Государственном музее изобразительного искусства им. Пушкина. В 1960 в соавторстве с А. Синявским выпустил первую в СССР книгу о Пикассо. В 1965 отказался от дачи показаний в процессе Даниэля-Синявского, после чего его имя попало в черный список: старые книги изымались из библиотек, подготовленные к печати снимались с производства. Монографии о Босхе и Сезанне смогли появиться только благодаря подставным авторам. Это произошло уже после того, как Голомшток в 1972 эмигрировал. Жил в Англии, сотрудничал с несколькими европейскими университетами. В Россию его имя и книги вернулись в 1990-х.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Чтобы хотя бы впоследствии оторваться от такого рода
сотрудничества, Артемьев поступил на геологоразведоч
ный факультет МГУ, хотя больше всего его тянуло к фило
софии, и по окончании большую часть года проводил
в экспедициях вдалеке от недреманного ока тайной поли
ции. Я никогда не спрашивал Юру о характере его деятель
ности, но сам он время от времени информировал меня
о своих отчетах по моему поводу: “Голомшток высказывал
сомнение в истинности марксовой теории прибавочной
стоимости... Голомшток восхищается «Золотым теленком»
Ильфа и Петрова...” — всё в таком роде. С точки зрения
властей, это было признаком неблагонадежности, но за это
не сажали. Очевидно, где-то в верхах какие-то чины стави
ли галочку в списках против моей фамилии как лица, на
ходящегося под верным наблюдением. Я не занимался ан
тисоветской деятельностью, не состоял в тайных молодеж
ных обществах и кружках. Только болтал слишком много.
И за мной следили. Наша дворничиха Марфуша, с которой
у бабушки были наилучшие отношения, говорила, что
к ней приходили, спрашивали, с кем я общаюсь, кто посе
щает наш дом и не слышала ли она от меня чего-нибудь
антисоветского. Кто-то из пациентов мамы тоже преду
преждал ее об опасности моего положения. И я убежден:
если бы не Юрка, сидеть бы мне в лагере многие годы.
Почти io лет я жил под страхом ареста.

[belkafoto.livejournal.com]

На заседаниях отдела мы с Георгием Петровичем Щедро
вицким (мы все называли его Юрой) были оппонентами,
противниками (помнится, в пылу полемического задора
я применял к его теориям термин “фашизм”), но за преде
лами дискуссий мы стали друзьями. Этому способствова
ла его удивительная толерантность, присущая большому
ученому способность прислушиваться к любому проти
воположному его собственному мнению и брать его на
заметку. Мы регулярно встречались то у меня дома, то
в мастерской Гали Демосфеновой, выпивали, спорили,
обменивались информацией... Я никогда не встречал че
ловека с таким мощным мыслительным аппаратом. Как
будто его мозг был заряжен током высокого напряжения
и вольтаж его думания не снижался ни при каких обстоя
тельствах — в горячих дискуссиях, за праздничным сто
лом, в разговорах во время прогулок... В дружеских компа
ниях он не то чтобы расслаблялся: интеллектуальная жизнь
и процесс человеческих отношений протекали у него как-
то параллельно, не мешая одно другому. За свою жизнь
Щедровицкий опубликовал около двухсот книг, моногра
фий, статей, не говоря уже о хранящихся в его архивах
километрах магнитофонных пленок с записями его лек
ций, докладов, выступлений на его собственных много
численных семинарах. И как это нередко случается, такой
накал мышления не проходит даром: лампочка перегора
ет, и сознание погружается в темноту. Георгий Петрович
умер в 1994 году

[belkafoto.livejournal.com]

Щедровицкий сейчас уже по праву вошел в обойму
выдающихся ученых-мыслителей, да и Генисаретский, мне
кажется, недалек от такого статуса. К сожалению, этого
нельзя сказать об Алексее Алексеевиче Дорогове, хотя по
интенсивности мышления он, может быть, не уступал Ще
дровицкому.
Флегматичный, мешковатый, всегда сосредоточенный
на чем-то своем, Дорогов напоминал мне друга моей юно
сти Юру Артемьева, только сильно постаревшего; пожа
луй. спели нас он был ставшим по возоасту. Как я пони-J ' X • • X X J
маю, его идеалом был Николай Федорович Федоров — ле
гендарный русский философ и (по словам Дорогова)
человек без быта. Сам Дорогов ютился в маленькой комнате
при общежитии, доставшейся ему еще от студенческих
(или аспирантских) лет. Человека с такой эрудицией я боль
Часть первая. Россия 123
ше не встречал. Он читал нам десятки лекций по истории
науки, искусства, техники, философии, выстраивал хроно
логические ряды, сопоставлял этапы развития разных об
ластей материальной и духовной деятельности и строил
изо всего этого монолитную пирамиду человеческой куль
туры. И при этом он почти не мог писать. Как-то он по
жаловался мне: “Я не понимаю Тойнби: как человек, столь
ко знающий, мог так много писать”. Требуемые от научно
го сотрудника по плану четыре или пять печатных листов
ученых трудов в год засчитывались Дорогову его лекция
ми. А когда он вымучивал из себя небольшую статью —
увы! — это был набор общеизвестных фактов. Алексей
Алексеевич — не первый известный мне случай подобного
рода сознания. Для такого типа ученого каждая его соб
ственная идея, мысль, прозрен

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на длительный период напряженного ожи
дания ареста, Синявский продолжал писать и пересылать
свои произведения за границу. Снимать такое напряжение
ему помогал алкоголь. Синявский и раньше был не дурак
пропустить в компании рюмку-другую, но теперь он гово
рил, что по утрам не может сесть за стол и начать писать без
четвертинки. Как Иосиф Бродский, который в Америке
после второй операции на сердце стрелял у меня сигареты
и говорил, что не может работать без курева. Творчество
для того и другого было важнее жизни. (Розанова на этот
счет придерживается другого мнения. Может быть, она
права: в лагере в условиях сухого закона Синявский напи
сал “Прогулки с Пушкиным”, “В тени Гоголя”, “Голос из
хора”.)

[belkafoto.livejournal.com]

Я как-то спросил Андрея: что нам делать и как себя
вести в случае его ареста? Он промолчал, потому что луч
ше нас понимал, что ничего тут предвидеть и планиро
вать было невозможно; каждый будет поступать по сво
ей совести. Тюрьма и лагерь давно притягивали Синяв
ского с его интересом к языку криминалов и блатных.
Лагерь прямо или косвенно вплетался в литературную
ткань его ранних рассказов, да и свой псевдоним —
Абрам Терц — он взял из блатной песни. Мы как-то
спорили с ним о достоинствах советских и нацистских
лагерей. Андрей отдавал предпочтение советским: здесь
можно как-то выкрутиться, схитрить, сохраниться. Я пред
почитал нацистские: тут был порядок, и я, как еврей, знал
бы, за что отправляюсь в печку, в советские я мог бы по
пасть и как антисемит

[belkafoto.livejournal.com]

8 сентября 1965 года я допоздна засиделся у своей старой
приятельницы и коллеги Инги Каретниковой — мы сочи
няли что-то о современном искусстве — и только к полу
ночи вернулся домой на Петровский бульвар. Перед до
мом меня ждали моя жена Нина и Лидия Меньшутина:
арестован Андрей Синявский. Через три дня арестовали
Юлия Даниэля. Всю ночь я перебирал свои бумаги, рвал
и спускал в унитаз обрывки компромата, отбирал книги
и рукописи, которые надлежало спрятать в надежное место.
Арест Синявского не был неожиданностью ни для нас,
ни для него самого. Вечером на другой день я отправился в
Хлебный. Здесь, как я и ожидал, только что закончился
обыск. За столом сидела целая команда кагэбэшников,
встретившая меня с веселым благодушием; как говорится,
на ловца и зверь бежит. Я оставил Майе что-то съестное
и ушел. В этой трудной ситуации Розанова сохраняла уди
вительное самообладание. Она тщательно проверяла спи
ски изымаемого, спорила по поводу отдельных книг и маг
нитофонных записей, потом требовала их обратно...
Надо было что-то предпринимать. Я помчался к Алику
Есенину-Вольпину, который слыл среди нас великим за
конником, докой по разного рода гражданским и уголов
ным кодексам, благо сам он действие этих кодексов уже ис
пытал на собственной шкуре. “Вот, — заныл я, — каких
замечательных людей арестовали...” “Мне неинтересно, —
сказал Есенин-Вольпин, — замечательные они или не за
мечательные, — казус?” Мне это понравилось: мои эмоци
ональные всхлипы он сразу же перевел в сферу практиче
ских вопросов правозащиты.

это дело обще ственности

[belkafoto.livejournal.com]

и митинг на площади Пушкина, куда в День Консти
туции J декабря вышла группа протестующих с лозунгом
“Уважайте собственную Конституцию!” (гарантирующую
свободу слова) и с требованием на этом основании глас
ности суда над Синявским и Даниэлем. Митинг был мо
ментально разогнан милицией. Считается, что с этого на
чалось правозащитное движение в Советском Союзе.
Мы в этом митинге не участвовали. Розанова и Синяв
ский считали, что они свое дело сделали, а протестовать,
писать письма, устраивать демонстрации — это дело обще
ственности. В эти дни мы увезли Майю в Каргополь, что
бы, во-первых, не вводить в заблуждение органы, и, во-
вторых, чтобы дать ей немного прийти в себя (я уже об
этом писал)

просто отказался отвечать

[belkafoto.livejournal.com]

В начале января мне позвонили из “Лефортово”: сле
дователь по особо важным делам Хомяков предложил зав
тра в io утра явиться в эту тюрьму на допрос. В кабинете
сидел серый человек в штатском: встреть я его на другой
день на улице, я бы его не узнал. Главное, что интересова
ло Хомякова: читал ли мне или давал читать Синявский
свои антисоветские произведения. Дело в том, что статья
Уголовного кодекса, по которой привлекался Синявский,
гласила: “Изготовление, распространение и хранение анти
советской литературы”. Что касается изготовления и хране
ния, Синявский сам это не отрицал, а вот распростране
ние — это еще надо было доказать. И доказательство этого
следователь хотел получить от меня. Я, естественно, соврал:
нет, не читал и читать не давал. За сим последовал следую
щий вопрос: от кого я в таком случае получил эти книги?
Что мне было сказать? Купил на черном рынке? Нашел на
улице? Получил от друзей? Тогда последовал бы логич
ный вопрос — от кого именно? Я понял, что мне его не
переврать: в деле вранья кагэбэшники профессионалы.
Поэтому я просто отказался отвечать на этот вопрос.

[belkafoto.livejournal.com]

я не вспомнил, что когда-нибудь
слышал об их содержании от автора”. “Пхенц, — подсказал
мне Андрей. “А, да, — “вспомнил” я, — “Пхенца” он мне
читал”. “Пхенц” — это был ранний, если не первый рас
сказ Синявского, он читал его довольно широкому кругу
и именно поэтому не отослал его за рубеж. Содержание
этого рассказа не вменялось ему в вину. На этом наша оч
ная ставка зашла в тупик.
Все это происходило в атмосфере вполне корректных
взаимоотношений. Андрей был спокоен и сдержан, его тю
ремщики агрессивности не проявляли. И это понятно:
в январе 1966-го шум по поводу ареста писателей на Западе
и внутри страны достиг своего апогея, и в верхах, очевидно,
еще не решили, избежать ли международного позора или
сохранить лицо и довести дело до конца. Нам даже позво
лили немного поговорить о личном, и я сообщил Андрею,
что его сын Егор, которому было тогда несколько месяцев,
здоров, что Майя в порядке... На этом мы расстались.

[belkafoto.livejournal.com]

Допросы начались с, так сказать, главных “обвини
телей”.
Ремизов (с его допроса началось вечернее заседание)
был третьим, печатавшим свои рукописи за рубежом под
псевдонимом Иванов, за которым охотился КГБ. Узнав об
аресте Синявского, он сам явился в это учреждение с при
знанием своего авторства этих произведений и их антисо
ветского содержания. Такой же антисоветский характер он
приписал и произведениям Синявского. Во время своего
допроса он лишь подтвердил свои прежние показания, что
и требовалось следствию. Ремизова простили: он отделал
ся лишь общественным порицанием на общем собрании
в Библиотеке иностранной литературы, где он работал.

[belkafoto.livejournal.com]

Первым в 1956 году переправил свои произведения на Запад Андрей Синявский через дочь французского адмирала Пельтье – Элен. Отец специально добился у Вячеслава Молотова разрешения для дочери учиться в советском университете. С Элен Пельтье Синявский познакомился во время учёбы, и КГБ потребовал от студента, чтобы тот «сошёлся» с француженкой для её вербовки, однако Синявский всё выложил подруге, и вместе они разыграли сцену «разрыва», оставшись близкими друзьями. В феврале 1959-го парижский журнал «Эспри» разместил на своих страницах статью «Что такое социалистический реализм», затем повести «Суд идёт», «Гололедица», «Ты и я», «Квартиранты» и проч. Юлий Даниэль присоединился к другу позже. Он выпустил за границей повести «Говорит Москва», «Искупление» и рассказы «Руки», «Человек из МИНАПа».

Но что толкнуло Синявского на столь рискованный шаг? Как он писал, с советской властью у него были «чисто стилистические» разногласия: «Пересылка произведений на Запад служила наилучшим способом «сохранить текст», а не являлась политической акцией». «Терц» пояснял: «Мне как писателю близок фантастический реализм с его гиперболой, гротеском. Я называю имена Гоголя, Шагала, Маяковского, Гофмана, некоторые произведения которых отношу к фантастическому реализму». А советской власти такие выкрутасы не нравились. Как у Высоцкого в песенке о джинне:

Андрей Ремизов

[belkafoto.livejournal.com]

Третьему не дано…

В суде над Терцем и Аржаком есть нечто мистическое. Ведь на самом деле писателей-«нелегалов» было не двое, а трое. Третий, Андрей Ремизов, вместе с ними публиковался на Западе, избрав себе скромный псевдоним «И. Иванов». Но Иванова чекисты просто прошляпили. И он, оскорблённый в лучших чувствах, сам пришёл сдаваться: мол, требую включить свою персону в состав злобствующих антисоветчиков!

Это ошарашило «железных феликсов». Помните мультик «Каникулы в Простоквашино», когда взятая котом Матроскиным «напрокат» корова родила телёнка и встал вопрос о том, куда его девать? Кот разумно решил: «По квитанции корова одна, поэтому и сдавать её мы будем одну – чтобы не нарушать отчётность». Примерно так же рассудили матроскины из КГБ. Ежели бы Ремизов объявился в первые дни после ареста Синявского и Даниэля, его можно было по-тихому «добавить в квитанцию». А он заявил о себе, когда по миру уже прокатилась волна негодования. С письмами протеста обращались в СССР писатели многих стран и даже деятели компартий. И тут, как чёртик из коробки, появляется третий! «Монолог в вытрезвителе» Высоцкого ещё не был написан, но чутьё подсказало чекистам нечто сродни памятным строкам:

Мы, правда, третьего насильно затащили,

Но тут промашка, переборщили…

[belkafoto.livejournal.com]

Но обвинить литераторов в том, что они публиковались на Западе, было невозможно. В 1948 году Советский Союз подписал «Всеобщую декларацию прав человека» ООН, где статья 19 гласила: «Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их. Это право включает свободу… распространять идеи любыми средствами, независимо от государственных границ». И тогда в ход пошла статья 70 УК РСФСР – «Антисоветская агитация и пропаганда»: «Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления Советской власти…».

«Козырной картой» обвинения стали статья Терца «Что такое социалистический реализм» и повесть Аржака «Говорит Москва». Их сарказм зашкаливает. Вот самая невинная цитата из Терца: «Обезьяна, встав на задние лапы, начала своё триумфальное шествие к коммунизму». У Аржака ещё круче: в его повести Верховный Совет СССР издаёт указ, по которому 10 августа 1960 года объявлено Днём открытых убийств. Затем следует: «Передаём концерт лёгкой музыки».

[belkafoto.livejournal.com]

После нескольких лет бесплодной слежки за неправильными писателями агент КГБ в московском литературном мире под кодовым именем Ефимов в начале 1964 года сообщил, что автор по имени Юлий Даниэль располагает "антисоветскими материалами". Одновременно КГБ в Ялте прислал донесение от другого агента, который утверждал, что у Даниэля есть рукопись "рассказа, за который ему могут дать пятнадцать лет тюрьмы". Слежка за Даниэлем быстро вывела КГБ на Синявского. В мае 1964 года Центр начал операцию "ЭПИГОНЫ", чтобы получить доказательства того, что Синявский и Даниэль были авторами "антисоветских" книг, опубликованных на Западе, выяснить, где они хранили свои рукописи, и узнать, как они тайно вывезли их из Советского Союза. КГБ устроил так, что работодатель Синявского, Институт мировой литературы имени Горького, отправил его в командировку за пределы Москвы. Во время его отсутствия они провели детальный обыск в его квартире и установили подслушивающие устройства. Обыск и прослушивание квартиры Даниэля оказались более сложными. Его двухкомнатная квартира с общей кухней на Ленинском проспекте, 85, по сообщениям, была "постоянно занята его семьей, другом и собакой". В конце концов, сотруднику КГБ, выдававшему себя за родственника соседа, удалось остаться в квартире, снять восковые слепки с ключей и создать возможность для детального обыска. 4

https://montrealex.livejournal.com/5829523.html

[belkafoto.livejournal.com]

Прошло больше года, прежде чем операция "ЭПИГОНЫ" достигла результатов. Хотя у КГБ не было доказательств, он сделал правильный вывод, что первые попытки Синявского переправить свои работы на Запад были предприняты при содействии Элен Замойской, дочери бывшего французского военно-морского атташе, с которой он познакомился, когда она училась в Московском университете. 5 Летом 1965 года КГБ перехватил письмо Синявского, подписанное "Альфреда", но без обратного адреса, с приглашением встретиться с ней в гостинице "Бухарест" в Москве. Выяснив, что "Альфреда" - это Альфреда Окутюрье, подруга Элен Замойской, КГБ надеялся поймать Синявского на передаче ей рукописи. За Синявским и Даниэлем было установлено круглосуточное наблюдение, а для поимки мадам Окутюрье с поличным была создана "специальная оперативная группа". Несмотря на прослушивание визита мадам Окутюрье в квартиру Синявского и съемку их последующей встречи у станции метро "Речной вокзал", группе не удалось обнаружить передачу рукописи. Группа вновь была разочарована, когда 8 сентября на российско-польской границе был произведен досмотр багажа мадам Окутюрье. 6 Длительный допрос также не дал результатов. Безуспешные попытки КГБ убедить Окутюрье признать, что настоящая фамилия "Терца" - Синявский, лишь заставили ее осознать, насколько незначительны их улики против него. 7

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре после того, как мадам Окутюрье было разрешено покинуть Россию, Синявский и Даниэль были арестованы и доставлены в Лефортовскую тюрьму в Москве. На допросе оба признались, что публиковали на Западе работы под псевдонимами, но отрицали, что они были антисоветскими. Они также отказались признать, что мадам Замойская тайно вывезла их рукописи из России. Согласно отчетам о наблюдении, до ареста Синявский и Даниэль с подозрением относились ко всем новым знакомым, разумно опасаясь, что они могут быть агентами КГБ. Однако в Лефортовской тюрьме Синявский попался на один из самых старых обманов в репертуаре КГБ. В его камеру был подсажен агент под кодовым именем МИХАЙЛОВ (вероятно, нелегал Гелий Федорович Васильев) 8, которому удалось войти к нему в доверие. Перед "освобождением" Михайлова в ноябре Синявский попросил его передать жене ряд знаков и паролей, чтобы она могла тайно общаться с ним во время тюремных свиданий. Информация, полученная МИХАЙЛОВОМ, и наблюдение за встречами Синявской с ее мужем дали то, что в досье ЭПИГОНЫ описывается как "бесценный материал, касающийся контактов Синявского". Самым важным из этих контактов был Андрей Ремизов, главный библиотекарь Московской библиотеки иностранной литературы. 9

[belkafoto.livejournal.com]

Ремизов признался на допросе, что под псевдонимом "Иванов" он опубликовал на Западе пьесу "Есть ли жизнь на Марсе?" и эссе "Американские муки русской совести", которое появилось в журнале Encounter в 1964 году. 10 Он также признался, что во время визита во Францию передал одну из рукописей Синявского Элен Замойской. 11 Похоже, что КГБ изначально планировал отдать Ремизова под суд вместе с Синявским и Даниэлем. Однако, когда Ремизов стал проявлять склонность к самоубийству, план изменился. Вместо этого было решено использовать Ремизова в основном как свидетеля обвинения против Синявского и Даниэля. Его собственное дело рассматривалось отдельно, и он был помещен под круглосуточный надзор в целях предотвращения самоубийства. Чтобы предотвратить дальнейшие контакты с женами Синявского и Даниэля, которые пытались убедить его не давать показания, Ремизова отправили по служебным делам Министерства культуры в Курск и Тулу, где он оставался под наблюдением до самого суда. Наблюдение за женой Даниэля показало, что до суда она собирала досье для публикации на Западе. КГБ успешно подбросил ей нелегала, выдававшего себя за сочувствующего западного бизнесмена, который доставил досье не на Запад, а в КГБ. 12

Хотя многие советские писатели подвергались преследованиям за неортодоксальные взгляды без надлежащего судебного разбирательства, Синявский и Даниэль стали первыми, кто предстал перед судом просто за то, что они написали. Суд, состоявшийся в феврале 1966 года, был официально публичным, и обоим обвиняемым были предоставлены "все права". Как отмечала газета "Нью-Йорк геральд трибюн", "эти права включали право на то, чтобы над ними смеялась специально подобранная аудитория из 70 человек... [и] право на то, чтобы только сторона обвинения сообщала некоторые подробности дела тем, кто не может претендовать на доступ к "открытому" процессу, потому что у них нет пропусков". 13 Инсценированный процесс, однако, был испорчен тем, что подсудимые не смогли сыграть отведенные им роли. Вопреки всем традициям советских показательных процессов, Синявский и Даниэль отказались признать свою вину или раскаяться.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на угодливую публику, обвинение было в явном замешательстве из-за мужественной позиции подсудимых, ясно выражавших свои мысли. Синявский разоблачил элементарную путаницу в обвинении, отождествлявшем мнения вымышленных персонажей с мнениями их авторов. Он также успел упомянуть о прослушивании своей квартиры, прежде чем его прервали на полуслове. 14 Государственный обвинитель, несмотря на собственное смятение и неуверенное толкование закона, 15 закончил свое выступление абсурдно мелодраматическим обличением творчества двух авторов: "Они поливают грязью все самое святое, самое чистое - любовь, дружбу, материнство. Их женщины либо чудовища, либо стервы. Их мужчины развратны". Но самым тяжким преступлением, совершенным Синявским и Даниэлем, была идеологическая диверсия:

Общественная опасность их деяний особенно остро ощущается в наше время, когда усиливается идеологическая война, когда вся пропагандистская машина международной реакции, связанная со спецслужбами, пущена в ход, чтобы заразить нашу молодежь ядом нигилизма, чтобы во что бы то ни стало запустить свои щупальца в наши интеллектуальные круги...16

Синявский был приговорен к семи годам заключения в трудовом лагере, Даниэль - к пяти.

Обещанная официальная стенограмма суда так и не появилась - верный признак слабости версии обвинения. Однако неофициальная стенограмма, собранная сторонниками подсудимых, была опубликована на Западе.

[belkafoto.livejournal.com]

Для проникновения в ряды диссидентов, объединившихся в поддержку Синявского и Даниэля, Центр выбрал двух нелегалов в возрасте около двадцати лет - Анатолия Андреевича Тонконога (под кодовым именем ТАНОВ) и его жену Елену Тимофеевну Федорову (ТАНОВА). Тонконог сообщил, что продажу стенограмм суда над Синявским и Даниэлем на Западе организовал предприимчивый агент КГБ Николай Васильевич Дьяконов (кодовое имя ГОГОЛЬ), который работал на Агентство печати "Новости" в США и других западных странах. По словам одного из информаторов Тонконога, Дьяконов был "настоящим дельцом", занимавшимся валютными операциями и продавал западным покупателям русские абстрактные картины и неопубликованные литературные произведения. 17

Хотя КГБ, очевидно, посчитал, что преследование Дьяконова будет слишком позорным, после длительного расследования он отдал под суд в январе 1968 года четырех молодых диссидентов, которые составили стенограмму и другие документы, касающиеся суда над Синявским и Даниэлем: Александра Гинзбурга, Юрия Галанскова, Алексея Добровольского и Веру Лашкову. Гинзбург и Галансков в течение нескольких лет играли ведущую роль в выпуске самиздатовских журналов. Суд над ними проходил примерно так же, как над Синявским и Даниэлем. Аудитория в зале суда снова была подобрана КГБ, а защите не позволили вызвать большинство свидетелей. Два главных обвиняемых, Гинзбург и Галансков, отказались способствовать успеху собственного показательного процесса и были приговорены к пяти и семи годам заключения в трудовом лагере соответственно. Воодушевленные мужеством подсудимых и интересом западных СМИ, жена Даниэля, Лариса Богораз, и товарищ по диссидентству, Павел Литвинов, выступили перед иностранными корреспондентами со страстным обличением хода судебного процесса и просьбой "как можно скорее опубликовать и передать по радио". 18 Позднее Тонконог сообщил, что небольшая демонстрация на Красной площади в августе 1968 года против советской военной интервенции в Чехословакию также была организована Ларисой Богораз. В этот раз Литвинов и другие диссиденты пытались отговорить ее, но десять из них присоединились к ней, когда она настояла на её проведении. КГБ, конечно же, разогнал демонстрацию и арестовал участников.

[belkafoto.livejournal.com]

К ТОМУ ВРЕМЕНИ больше всего беспокоил советские власти писатель Александр Солженицын, которого КГБ называл ПАУК, 20 всё ещё избегал ареста. Солженицына отчасти спасла его известность. Роман "Один день из жизни Ивана Денисовича", который почти в одночасье превратил его из безвестного провинциального учителя математики и физики во всемирно известного писателя, был опубликован в 1962 году с личного благословения Хрущева. Во время чистки московских диссидентов вскоре после ареста Синявского и Даниэля в сентябре 1965 года КГБ обнаружил и конфисковал рукописи, которые Солженицын оставил на хранение в доме своего друга. КГБ сообщил в ЦК, что рукописи являются доказательством того, что "Солженицын потворствует политически вредным заявлениям и распространяет клеветнические измышления". Однако и председатель КГБ Владимир Семичастный, и прокурор Роман Руденко не знали, как поступить с таким знаменитым писателем, и просто передали рукописи Солженицына в Союз писателей, который не предоставил ожидаемого от него доноса еще восемнадцать месяцев. К тому времени, когда ЦК рассматривал этот вопрос в марте 1967 года, Солженицын отправил на Запад свой последний роман "Раковый корпуса" и почти закончил "Архипелаг ГУЛАГ", свое эпическое исследование о трудовых лагерях. В Центральном комитете инициатива в принятии "решительных мер" по отношению к "антисоветской деятельности" Солженицына исходила от Андропова, который сменил Семичастного на посту председателя КГБ летом 1967 года. 21

В течение оставшихся семнадцати лет своей жизни Андропов оставался самым решительным противником диссидентов в советском руководстве. Участие из первых рук в подавлении венгерского восстания, подкрепленное опытом "Пражской весны" в первый год работы председателем КГБ, убедило его в том, что одной из главных угроз советскому блоку является идеологическая диверсия, спонсируемая Западом:


Враг оказывает прямую и косвенную поддержку контрреволюционным элементам, занимается идеологическим саботажем, создает всевозможные антисоциалистические, антисоветские и другие враждебные организации, стремится раздуть пламя национализма. Ярким подтверждением этого служат события в Чехословакии ... 22

Вслед за Пражской весной Андропов создал новое Пятое управление КГБ для отслеживания и подавления инакомыслия во всех его формах. Специализированные отделы управления отвечали за слежку за интеллигенцией, студентами, националистами из этнических меньшинств, религиозными верующими и евреями. 23
{C}{C}

Солженицын все больше становился одной из личных навязчивых идей Андропова. Объявление в октябре 1970 года о том, что этот крупный идеологический диверсант получил Нобелевскую премию по литературе, побудило председателя КГБ представить в Политбюро меморандум, подписанный также Руденко, с приложением проекта постановления о лишении Солженицына гражданства и высылке его из Советского Союза:

[belkafoto.livejournal.com]

Допрос старого приятеля Даниэля Хазанова прошел не
так гладко. Я никогда не видел человека в состоянии такого
морального распада. Он буквально оплывал влагой, кото
рая, казалось, сочилась из глаз, из носа, капала со лба, со
щек... Бедняга! Еще до процесса он, очевидно, с испуга на
писал в КГБ какое-то письмо, в котором доносил на своего
друга. И теперь он находился в состоянии ужаса перед ра
зоблачением. “Вы написали это письмо? — спрашивал су
дья Смирнов, держа в руке какой-то листок. — Подойдите
к столу!” Вместо этого Хазанов, как сомнамбула, направил
ся к двери на выход. И только после второго или третьего
окрика он оказался перед судьей и в ответ на вопросы бор
мотал что-то, что понять было невозможно.

[belkafoto.livejournal.com]

Сергей Хмельницкий, школьный приятель Синявско
го, архитектор по специальности, в конце сороковых годов
был завербован органами. По его доносам отправились
в лагеря два его близких друга. В 1964 году во время защиты
его диссертации в Институте истории искусств один из
Часть первая. Россия 135
них, уже отсидевший свой срок, попросил слова и расска
зал о внеакадемической деятельности своего бывшего дру
га. Разоблаченный, Хмельницкий убрался из Москвы в Ду
шанбе. В комнате свидетелей, где мы ожидали вызова в суд,
с ним никто не разговаривал, и только неосведомленный
Дувакин, к которому Хмельницкий сразу же и подсел, вел
с ним оживленную беседу

[belkafoto.livejournal.com]

Сергей Григорьевич Хмельницкий (07 мая 1925 года, Екатеринослав — 15 декабря 2003 года, Германия) — поэт, архитектор, археолог; известный исследователь архитектуры Средней Азии и Ближнего Востока, специалист по реставрации памятников архитектуры, главный архитектор Бухары и Бухарской области (1949—1952), доктор искусствоведения, многолетний осведомитель КГБ[1].

В 1966 году был свидетелем обвинения на процессе Синявского и Даниэля, в своих мемуарах он признал, что был осведомителем КГБ[2]. Многолетняя роль С. Г. Хмельницкого в качестве осведомителя КГБ указывается и в автобиографиях В. Р. Кабо и А. Д. Синявского.[1].

С 1980 года С. Г. Хмельницкий жил в Берлине и с 1981 года работал в Немецком археологическом институте, с 1986 года — в Реставрационном управлении земли Бранденбург (Берлин).

Начиная с 1996 по 2000 год С. Г. Хмельницкий издал три монографии, посвящённые истории архитектуры раннего и развитого этапов Исламского времени (VIII—XII века). В этих обобщающих трудах материал организован по типам сооружений, в них собраны и сравнены почти все доступные данные по памятникам архитектуры Средней Азии.

Учёный скоропостижно скончался 15 декабря 2003 года в Германии.

[belkafoto.livejournal.com]

Не найдя ничего антисоветского на работе, Кантов
объявил, что, согласно ордеру на обыск в моей квартире на
Петровском бульваре, теперь мы поедем туда. Я сказал, что
там я уже не живу: недавно мы с Ниной наконец-то приоб
рели однокомнатную квартиру в новостройке на Ельнин
ской улице недалеко от метро “Молодежная”. Несоответ
ствие адреса, указанного в ордере, с реальным местом мо
его проживания несколько озадачило команду, и Кантов
спросил (все должно было происходить в рамках строгой
социалистической законности), не соглашусь ли я, чтобы
обыск был произведен у меня, несмотря на несовпадение
адресов. Я согласился.
А дальше все напоминало какую-то смесь из романов
Франца Кафки и Михаила Булгакова.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы погрузились в большую черную шестиместную
машину — трое гэбэшников, я и татуированный шо
фер — и направились к “Молодежной”. По дороге выяс
нилось, что едем мы куда-то не туда, и на вопрос Кантова
шофер ответил, что сначала ему надо заехать на Казанский
вокзал и встретить своего товарища. На вокзальной пло
щади мы остановились, шофер ушел, подполковник с май
ором отправились куда-то перекусить, а я остался в маши
не с младшим лейтенантом Экономцевым, который пред
ставился как студент (или выпускник) классического
отделения филологического факультета МГУ. Ждали мы
долго. Майор и подполковник уже успели пообедать, ког
да сзади раздался грохот: это шофер вталкивал в багажник
ящики и чемоданы своего товарища. Опять поехали
и опять не туда: шоферу надо было отвезти вещи в дом
где-то на другом конце Москвы. “Что же ты не посадил
своего приятеля?” — спросил Кантов, указывая на свобод
ное переднее место. “Счел неэтичным”, — ответил татуи
рованный. Приехали к дому, и шофер вместе с Кантовым

и майором выгружали чемоданы из багажника и таскали
их куда-то вверх по лестнице.
Такое нарушение субординации между гэбэшниками
показалось мне странным. Но позже из реплик, которыми
они обменивались, выяснилось, что машина и, соответ
ственно, шофер находились в ведении генерала КГБ Абра
мова, и это навело меня на мысль, что сами они не увере
ны, кто из них тут главный — подполковник, генеральский
шофер (а может быть, полковник?!) или лейтенант.

Экономцев Игорь Николаевич

[belkafoto.livejournal.com]

Гэбэшники
рылись в грязном белье, обследовали сортир, просматри
вали рукописи, перелистывали книги. Лейтенант, обна
ружив в куче книг томик Плутарха, радостно объявил,
что как раз этим автором он сейчас и занимается. Он,
к моему удивлению, явно старался мне помочь. Так, когда
в руках Кантова оказался машинописный текст поэмы
В. Корнилова “Заполночь” — вещь резко антисталинско
го содержания, Экономцев отобрал ее у подполковника,
сказал, что вещь это старая, ничего криминального в себе
не содержит, и засунул ее под груду книг (очевидно, он
был у них экспертом по литературе). Так же он поступил
и с моими переводами Кафки, а когда набрел на какой-то
неизвестный ему манускрипт, вопросительно посмотрел
на меня и спрятал его на всякий случай от глаз подальше"'.
Часов около семи (опять строгая законность) команда
Недавно Розанова нашла в Интернете биографические данные этого лейтенанта:
Экономцев Игорь Николаевич. В 1963 году окончил филологический факультет
МГУ. С 2002 года — архимандрит. Совпадение тут едва ли возможно. Хочется
думать, что к церкви он обратился не по приказу начальства, а по велению сердца

Архимандри́т Иоа́нн (в миру И́горь

[belkafoto.livejournal.com]

Архимандри́т Иоа́нн (в миру И́горь Никола́евич Эконо́мцев; 4 июля 1939, Москва) — советский и российский государственный и религиозный деятель, историк, педагог и писатель. Священнослужитель Русской православной церкви, архимандрит.

Создатель и первый ректор Российского православного университета Иоанна Богослова (1992—2009). Инициатор создания и первый глава Синодального отдела Московского патриархата по религиозному образованию и катехизации (1991—2009). Один из создателей и кураторов Рождественских образовательных чтений (1993—2009). Член-корреспондент Российской академии образования, действительный член Российской академии естественных наук, член Российской экологической академии, член Союза писателей России.

[belkafoto.livejournal.com]

Допросы и обыски, независимо от их результатов, привели
к тому, к чему они и должны были привести. Где-то в на
чале мая меня судили за отказ от дачи показаний на про
цессе Синявского—Даниэля. Ни точной даты, ни места,
где происходил суд, я не помню. Но процесс судопроиз
водства запечатлелся в памяти довольно ярко.
Протесты против приговора писателям, как за рубе
жом, так и внутри страны, тогда не шли на убыль (скорее
наоборот), и судья Громов больше всего боялся, что мой
процесс привлечет внимание зарубежной прессы и вызо
Часть первая. Россия 141
вет новую волну протестов. Он изо всех сил старался не
допустить никакой связи моего процесса с предыдущим.

Ну, Бродскому дали за "тунеядство"

[belkafoto.livejournal.com]

Свидетелями обвинения, как это ни парадоксально зву
чит, выступали моя жена Нина Марковна Казаровец и Майя
Васильевна Розанова-Синявская. На вопросы судьи обе
они подтвердили, что — да, Голомшток читал произведе
ния Абрама Терца. На основании их показаний суд вынес
обвинительный приговор: полгода принудительных работ
по статье 182 Уголовного кодекса РСФСР за отказ от дачи
показаний. Эта статья предусматривала наказания для тех,
кто отказывался выступать на суде против своих прияте
лей — мелких воришек, хулиганов и прочих нарушителей
общественного порядка. Тунеядцев выселяли в места не
столь отдаленные, работающих возвращали к месту работы
на исправление коллективом, вычитая двадцать процентов
из зарплаты и требуя от них подписку о невыезде с места
проживания. Я был, кажется, первым осужденным на при
нудительные работы в качестве старшего научного со
трудника научно-исследовательского института. Все это
было похоже на бред, но такова была, очевидно, логика со
ветского судопроизводства.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце концов было вынесено соломоново решение:
меня из членов МОСХа перевести в кандидаты, а кандидат-
ство в члены ликвидировать. Формально меня из МОСХа
не исключили, но фактически я оказался пребывающим
в институции, которой не существовало. Во всяком случае,
когда потом я приходил в МОСХ за какими-то справками
по жилищному вопросу, никто не знал, состою я еще
в этой организации или нет, и на всякий случай никаких
справок мне не выдавали.

[belkafoto.livejournal.com]

У мамы и отчима, проживающих много лет в комнате ба
бушки в проезде Серова, наконец подошла очередь на по
лучение кватиры. По нормам того времени простым со
ветским гражданам полагалось на душу по девять кв. ме
146 Игорь Голомшток. Занятие для старого городового
тров жилплощади, что означало, что мама и отчим могли
претендовать только на крохотное однокомнатное жилье.
Я видел в этом еще одно проявление социалистической
демократии: мама, проработавшая врачом почти пятьде
сят лет, получала от государства мизер, а любой член
МОСХа, ставший таковым благодаря какой-то паршивой
книжке или брошюре, получал двадцать квадратных ме
тров в дополнение к обычным девяти, да еще мастерскую,
часто превращаемую во вполне комфортабельное жилье.
С досады я подал заявление вместе с ними, и в результате
мама и отчим получили приличную двухкомнатную квар
тирку на ул. Костюкова.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы же с Ниной купили кооперативную однокомнат
ную на Ельнинской улице недалеко от метро “Молодеж
ная”. Из роскошного моссховского кооператива в центре
Москвы меня к тому времени уже вышибли. Через несколь
ко дней после процесса мы должны были переезжать в но
вое жилье.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 13
Диссиденты
Куда нам до истины, нам бы хоть до правды.
Александр Пятигорский
Сейчас, спустя почти полстолетия после описываемых со
бытий, сам термин “диссидентство” для пишущих об этом
предмете часто приобретает некий универсальный харак
тер. Диссиденты — все те, кто так или иначе выступал про
тив режима: подписывал письма протеста, выходил на де
монстрации, шел в лагеря и ссылки. Однако состав этого
движения был неоднородным, и в этом следует разобрать
ся хотя бы для того, чтобы определить место в нем тех, кого
я считал единомышленниками.

[belkafoto.livejournal.com]

Я ни в какие группы не входил, хотя сочувствовал всем
без исключения: все мы находились под давлением одной
тоталитарной власти, и сопротивление ей я считал законо
мерным и правильным. Но в возможность переделать со
ветскую власть путем политических выступлений я не ве
рил. Я не пошел на Красную площадь с группой во главе
с Ларисой Богораз (после этого она получила титул ба
бушки русской революции) протестовать против вторже
ния советских танков в Чехословакию. Советское вторже
ние мне представлялось органической реакцией тотали
тарного организма, подобно той, когда спрут выбрасывает
щупальца вслед убегающей добыче. Да и в социализм с че
ловеческим лицом я верил не очень. В день, когда у нас
в институте планировался митинг в поддержку советского
вторжения, ко мне подошел наш институтский партийный
секретарь и спросил, есть ли у меня дела на работе, а если
нет, не хочу ли я отправиться домой. На что я с радостью
согласился. Он опасался, что я выступлю на митинге
с какими-то политическими речами. Он ошибался — при
сутствовать на таком сабантуе я не собирался.

[belkafoto.livejournal.com]

Я понимал тех русских солдат — простых рабочих и кол
хозников, — которые переходили на сторону немцев, что
бы воевать против коммунистической родины, и будь
я тогда на пару лет старше и попади на фронт, я бы, навер
ное, сдался при первой возможности и был бы повешен на
первой осине: советской прессе, где — очень сдержанно,
умеренно — упоминалось о гитлеровской политике в от
ношении евреев, я не верил, а других источников у нас не
было. Слово “Родина” (его предписывалось писать тогда
с большой буквы) значило для меня не больше, чем адрес
на конверте.

[belkafoto.livejournal.com]

С Андреем его сближала их общая любовь к литерату
ре, нелюбовь к уродливым сторонам советской жизни и оза
боченность общими проблемами творчества. Но во время
суда линии их защиты не совпадали. Синявский не признал
свою вину ни полностью, ни частично. Да, я другой, я иде
алист, да, я не с вами, но я и не против вас, говорил он в сво
154 Игорь Голомшток. Занятие для старого городового
ем заключительном слове. Тогда это могло показаться улов
кой, стремлением защитить себя от обвинения в антисовет
чине, но это было искренним убеждением Синявского,
и он повторял это неоднократно. Даниэль в своей защите
не был столь последователен. В конце процесса он признал
вину в том, что они отправляли свои произведения за гра
ницу, что в их книгах много политических бестактностей,
перехлестов, оскорблений, что они не ангелы и что их сле
дует отправить домой на такси за счет суда. Потом он сам
понял свою ошибку, переживал сказанное на суде, и это,
думаю, во многом определило его поведение в лагере.

[belkafoto.livejournal.com]

Будучи уже в эмиграции, Синявский как-то заявил, что
у него с советской властью только эстетические разногла
сия, чем вызвал бурное возмущение бывших диссидентов,
испортившее ему много крови. Я думаю, эстетическая по
зиция гораздо шире и серьезнее политической, ибо она
включает в себя понятия красоты, моральных и этических
норм, представление о добре и зле, справедливости и бес
правии — все то, чем человек политической ориентации
может легко пренебречь ради достижения высших (с его
точки зрения) целей и что для Синявского (да и для меня)
было главной причиной расхождений с советской властью.
Политические противники могут договориться, прийти
к компромиссу, наконец, переменить свои взгляды. Лю
дям же разных — политических и эстетических — ориен
таций договориться труднее. К такому умозаключению
я пришел, поварившись в котле диссидентских склок. Наши
диссидентствующие друзья твердо встали на позицию Да
ниэля. Мы не возражали, если бы в их политизированных
мозгах не застрял старый советский штамп: “Кто не с нами,
тот против нас”. Началось противопоставление героиче
ской позиции Даниэля приспособленческой Синявского.
Синявского обвиняли в том, что он не участвует в заба
стовках, не подписывает писем протеста, не садится в кар
цер, Розанову — что она не дает Андрею включиться в об
щую политическую борьбу. Наши встречи сопровождались
спорами, руганью, оскорблениями в адрес Майи. И это
при том, что сами Синявский и Даниэль до конца своих
дней сохраняли уважение, любовь и верность друг другу.

[belkafoto.livejournal.com]

Настоящего своего имени Михаил Иванович Никола
ев не знал, а родителей не помнил. Очевидно, они были из
крупных партийных руководителей, арестованы, расстре
ляны или сгинули в лагерях, а Миша попал в детдом для
детей врагов народа, где и был окрещен новым именем, от
чеством и фамилией. Перед войной детдомовцев отправ
ляли на медицинское освидетельствование, прибавляли им
два года и отсылали в ремесленные училища. Так в пятнад
цать лет Миша был призван в армию и попал на фронт.
После войны работал на стройках где-то на Урале, был аре
стован за антисоветскую пропаганду, после освобождения
пытался перейти границу с Турцией, был схвачен, приго
ворен к расстрелу. Приговор ему заменили на 25 лет лаге
рей, а потом сократили до десяти. В целом он просидел
15 лет. И это был не самый большой срок. Как-то, расска
зывал он, в лагерной бане он увидел могучего старика
с большим деревянным крестом на груди.
— Сколько сидишь, дед? — спросил Миша.
— Да вот сорок третий год пошел.
— Так ты советской власти не видел!
— Бог миловал, — ответил дед.
Дед был из сектантов, почитавших советскую власть
дьявольской, а всякую печать — клеймом нечистого.

[belkafoto.livejournal.com]

Расторгнутый со мной договор на книгу о Иерониме
Босхе в издательстве “Искусство” перезаключил на свое
имя мой друг Валерий Прокофьев. Написанная мной кни
га была опубликована под псевдонимом “Г. Фомин”. Ана
логичным образом поступила и сотрудница Государствен
ного Эрмитажа А. Барская с моим расторгнутым догово
ром в издательстве “Аврора” на большой альбом картин
Сезанна в советских собраниях, подписав мой текст своим
именем. Авансы, пятьдесят процентов гонорара, есте
ственно, целиком шли в мой карман. (Остаток я не полу
чил, потому что обе книги были изданы — увы! — уже по
сле моей эмиграции.)

[belkafoto.livejournal.com]

Мари́я Васи́льевна Ро́занова (27 декабря 1929, Витебск — 13 декабря 2023, Фонтене-о-Роз) — русский литератор и публицист, издатель, радиоведущая[1]. Жена писателя Андрея Синявского.

[belkafoto.livejournal.com]

С Юрием Максимилиановичем Овсянниковым я познако
мился, когда он, после фронта, работал заведующим книж
ной редакцией в издательстве “Искусство”. Мы тогда до
говорились с ним об издании большого альбома графики
Пикассо, и я взялся за работу. После ареста Синявского
идея показалась мне безнадежной. Но через несколько
дней пришел ко мне Овсянников и сказал, что я должен
продолжать работу над альбомом, что он постарается со
хранить мое авторство, хотя гарантировать не может. Ему
это не удалось. Альбом вышел с предисловием М. Алпато
ва, без имени составителя и автора комментариев. Я дарил
его друзьям с надписью “от неизвестного автора середины
XX века”, а Синявскому подписал — “псевдониму от ано
нима”. Это Юра устроил перезаключение договора на
книгу о Босхе на имя Прокофьева. Рукопись на рецензию
он послал С.С. Аверинцеву.

Юрий Максимилианович Овсянников

[belkafoto.livejournal.com]

Юрий Максимилианович Овсянников (8 февраля 1926, Москва, РСФСР, СССР — 14 ноября 2001, Москва) — советский и российский историк, искусствовед, историк архитектуры и русского народного искусства, писатель, редактор. Сын поэта, переводчика, журналиста, известного в Москве библиофила М. Я. Шика[de] (1884—1968). Юрий Овсянников был автором книг «История памятников архитектуры», «Петр Великий», «Картины русского быта», «Великие зодчие Санкт-Петербурга» и др. Как редактор он в 1960-е годы разработал многие издательские серии, ставшие позже классическими, — «Жизнь в искусстве», «Города и музеи мира», «Панорама искусств» и тд.

Скончался в Москве 14 ноября 2001 года после тяжелой болезни[3]. Похоронен на Введенском кладбище (6 уч.)[4].
Семья

жена — Ирина Сергеевна Ненарокомова (р. 1937) — журналист, писатель и издатель[5]
сын — Максим Юрьевич Ненарокомов (5 февраля 1964 — 12 января 2021) — писатель (литературный псевдоним – Пётр Галицкий)[5][6].

[belkafoto.livejournal.com]

звучащая в докладах всех выступающих на кон
грессе, меня привлекала. На последнее заседание явилась
группа ортодоксов с намерением дать отпор пропаганди
стам этой идеалистической буржуазной лженауки. Речь
главного из них, Мейлаха, была агрессивной по содержа
нию, хамской по тону и заканчивалась угрозой типа “мы
еще поговорим с вами в другом месте”. На это красный от
гнева Вячеслав Всеволодович Иванов (Кома, как называли
его друзья) своим скрипучим голосом, повышая октаву на
каждом периоде, прокричал: “Я в качестве семиотика клас
сифицирую речь Мейлаха как гнусный! политический!!
донос!!!” Пятигорский, председательствующий на этом за
седании, прореагировал мгновенно: “Я протестую! Пред
лагаю Вячеславу Всеволодовичу снять слово “гнусный”!”
Иванов кивнул, и ортодоксы с возмущением покинули зал
конференции, унося с собой прилипшее к ним клеймо
доносчиков. Как я понимаю, разговора “в другом месте”
не последовало.

[belkafoto.livejournal.com]

Такая
мораль могла быть поводом для серьезных размышлений,
но со временем я стал подозревать, что она в чем-то опре
деляет поведение и самого Пятигорского.
Саша не принимал участия в диссидентском движе
нии — говорю это не в укор ему. Но когда арестовали из
вестного буддийского монаха Дандарона, он встал на его

защиту. Начались неприятности с властями, его положе
ние в России стало непрочным. Я тогда уже пребывал на
Западе и помогал ему с эмиграцией: устроил вызов и визу
в Англию, добился его назначения на освободившееся ме
сто преподавателя в Школе восточных исследований при
Лондонском университете, где он и проработал вплоть до
пенсии, организовал для его семьи временное жилье... Все
это стоило мне немалых хлопот. Но, приехав в 1974 году
в Лондон, Саша, так сказать, отряхнул со своих ног прах
прошлого. В эмигрантских распрях, которые нам, его быв
шим друзьям, доставляли много неприятностей, он занял
позицию строгого нейтралитета. Он молчал, как тот ста
рик из буддийской притчи, когда травили Синявского,
когда навешивали ярлыки русофобов на его бывших дру
зей. С другой стороны, в лекциях, выступлениях, появля
ясь на экране телевизора, он сыпал парадоксами, раздра
жался, кричал, поучал своих оппонентов. Его философ
ские экстравагантности привлекали к нему учеников;
постепенно он превращался в гуру, своего рода культовую
фигуру. Мне это не нравилось, и в последние двадцать лет
мы редко встречались.
Но я снова сильно забежал вперед.

[belkafoto.livejournal.com]

Алекса́ндр Моисе́евич Пятиго́рский (30 января 1929, Москва — 25 октября 2009, Лондон) — советский и британский

He was married four times and had five children; Galia, Max, Ilya, Veronica and Anna

[belkafoto.livejournal.com]

Золотов был сокурсником Климова по университету
и партийным (или комсомольским) здесь деятелем. Имен
но он был одним из тех, кто преградил Климову дорогу
в аспирантуру. Сам он сделал академическую карьеру, стал
профессором, специалистом по французскому искусству
XVIII века. Свою первую лекцию, еще будучи аспирантом,
он читал на нашем вечернем отделении. В перерыве он
имел несчастье подойти к нам и спросить, понравилась ли
его лекция. “Нет, не понравилась”, — ответил один из на
ших великовозрастных студентов и, повернувшись спи
ной, продолжал прерванный разговор. Думаю, это травми
ровало Золотова на всю жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Перед моей эмиграцией я поехал попрощаться с Кли
мовым в Коктебель, где Слава отдыхал каждое лето. “Пусть
бы все это обрушилось, хотя бы на мою голову”, — гово
рил он тогда, имея в виду режим, при котором надо навсег
да (как мы думали) расставаться с друзьями.
После перестройки каждый раз, когда я приезжал
в Москву, мы встречались. Год от года его положение ста
новилось все более угрожающе нестабильным. Когда
умерла Мурочка, и жизнь Славы пошла под откос. Его,
беспомощного в вопросах житейских, опекала Римма
Собко. Когда я преподавал в университете, она училась на
моем курсе, и более талантливой студентки я никогда
больше не встречал. После аспирантуры она сама стала
популярным преподавателем искусствоведческого отделе
Часть первая. Россия Vi
ния. Римма перепечатывала и редактировала рукописи
Климова, хранила у себя его научный архив, снабжала ли
тературой... Все мы думали, что они поженятся. Но “седи
на в бороду, бес в ребро”: Слава влюбился в другую, же
нился, и женитьба оказалась в высшей степени неудачной.
Разваливающийся советский режим обрушился и на его
голову. При бешеной инфляции конца восьмидесятых его
зарплата в издательстве стала почти символической. Жил
Слава буквально впроголодь.
И все же один раз ему удалось получить свой профит
от изобилия перестройки. Один его знакомый архитектор,
ставший теперь процветающим и богатым дизайнером по
интерьерам, как-то спросил, не согласится ли он прочи
тать курс лекций по истории искусств его жене. “Знаете, —
сказал он, — я ее очень люблю, но она дура, и мне с ней
совершенно не о чем говорить”. Слава задумался, а потом
сказал мне: “Пожалуй, я проверну на ней свою теорию
развития искусства”. На полученный гонорар Климов, ка
жется, в последний раз смог поехать в свой любимый Кок
тебель.
В 2ООО году мне сообщили, что Слава тяжело болен
и хочет меня видеть. Из Лондона я прилетел в Москву.
Слава лежал в общей палате Боткинской больницы. Был он
худой, как скелет. Меня он узнал, но почти не реагировал,
а только ел то, что принесла ему дочь Маша. На следующий
день он умер. Лечили Климова от двустороннего воспале
ния легких, но умер он от рака.