депортирован в СССР
Mar. 7th, 2024 10:40 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaдепортирован в СССР, освобожден в 1954
/еще один "колобок"/
Александр Михайлович Агафонов-Глянцев (1920 — 2009)
18 января 1920, Кореиз, Крым — 2009, Сен Женевьев де Буа
Мемуарист.
"Сын офицера-белоэмигранта, вывезенный родителями в Югославию. Будучи гражданином Югославии, попал в германский плен, откуда бежал во Францию. Участник французского Сопротивления и подпольной антифашистской борьбы в гитлеровском рейхе. В 1943 вновь арестован, отправлен в Бухенвальд. В 1945 арестован в советской зоне оккупации, депортирован в СССР, освобожден в 1954. В 1991 переехал во Францию.
"Родился в 1920 году в Крыму, воспитывался в Харькове у
бабушки. Родители, после войны и революции оказавшиеся на
чужбине, в Сербии, разыскали его через Красный Крест, и в
27-м — «маленьким болыпевичком» со значком «Друг детей» на
груди — он перебирается к ним в Белград. Годы учения: Русско-
Сербская гимназия, медицинский факультет университета, офи
церское училище. Считаные дни боевых действий против вер
махта завершились для югославского юнкера Глянцева 20 апре
ля 1941-го — пленом: шталаги близ немецко-французской гра
ницы — в Трире, Саарбрюкене и Сааргемюнде-Штайнбахе. Ав
густ 4 1-го: блестяще подготовленный и блистательно исполнен
ный побег, нырок в ряды Сопротивления.
В Париже началась его, на волоске от гибели, жизнь под
польщика («Армия теней» — не метафора, а как бы один из ре
альных «псевдонимов» Резистанса). Многократная перемена
паспортов, имен и фамилий (Георгий Соколов, Александр По
пович, Александр Качурин). Осенью 41-го — работа металлис
том на заводе в Курбевуа под Парижем, затем — «вербовка» на
полгода в Германию: искусный, но смертельно опасный (на гра
ни разоблачения) саботаж на «Askania-Werk AG» в Берлине.
Возвращение в Париж в апреле 42-го, «командировка» во Франш-
Конте у швейцарской границы, где «молодых необученных» ма-
кизаров обучал обращению с оружием всех систем и одновре
менно учился сам — азбуке Морзе на латинице, боевой профес
сии радиста. Но вскоре — вызов в Париж и новая «командиров
ка» в Германию: в Берлине — учеба на шофера, в Рейнланде —
работа на виноградниках и на расчистке разбомбленного Майн
ца, после чего автоколонну перебросили в Бретань на обслужи
вание сети военных объектов строящегося «Атлантического
вала». В 1943 году — провал, тюрьма СД в Нанте: военно-морс
кой трибунал в городке Ляболь приговорил его к расстрелу, но
друзья отбили его по дороге в тюрьму.
Снова Париж, встреча с Ренэ, в которую он уже давно влюб
лен: встреча поистине роковая, если учесть, что она закончи
лась провалом летом 43-го. Затем — гестаповская тюрьма Фрэн,
допросы и тот самый страшный «морозильник» на рю де Соссэ,
выморозивший из него просчитанное признание в том, что он...
не Качурин, а югослав Глянцев, беглец из шталага в Штайнбахе.
Впрочем, и это сурово наказуемо: концлагерем. Станция назна
чения эшелона, сформированного в Компьени (пересыльный
лагерь в 60 км от Парижа), — Бухенвальд: по дороге — неудач
ная попытка побега сквозь пропиленную перочинными ножич
ками дыру в торце вагона и — чисто случайное избавление от
досрочного «направления» в бухенвальдский крематорий.
С 29 января 1944 года — отсчет жизни безымянного «хефт-
линга» (узника) № 44445: стечением обстоятельств он попал в
персонал «ревира» (лагерного лазарета), но синекура эта едва
не завершилась крематорием после того, как странный фельд
шер вздумал заступиться за больных венгерских евреев (чтобы
спастись — снова пришлось прятаться за чужие фамилию и но
мер: свои он «отдал» скончавшемуся накануне Петру Бабичу).
5 ноября, под Кельном, побег, на сей раз удачный; с помощью
остарбайтеров легализовался в рабочем лагере и связался с «кель
нскими партизанами» (их называли еще «эдельвейс-пиратен»;
сам он и тут стал одним из атаманов — Сашкой-переводчиком),
подвальные малины, эсэсовские облавы, лагеря для «восточных
рабочих», брошеная казарма в Кобленце, Нойендорф и, нако
нец, в начале марта 45-го — долгожданное освобождение: при
ход французов и американцев. Последние, впрочем, отнеслись к
нему с подозрением, тогда он бежал и от них.
День Победы застиг его в Лимбурге, в лагере для «переме
щенных лиц». Ничего лучшего, как добираться до Югославии
через советскую оккупационную зону, он не придумал, и в июле
45-го американский грузовик с негром за баранкой домчал его
до передаточно-пропускного пункта в Торгау: так замкнулся круг,
и, спустя долгие 18 лет, Агафонов снова оказался в цепких руках
своей советской родины.
И что же она с ним сделала? Неужели поверила в то, что он
по всем статьям международный герой, а не английский шпи
он? Нет, не поверила и отправила его... в Бухенвальд, назначив
при этом кем-то вроде коменданта от заключенных! Это кажет
ся просто невероятным, изысканно сюрреалистичным, но совет
ская власть при этом не моргнула, ни единым мускулом не вздрог
нула, не ощутила всей исторической самоиронии своего шага
(кстати, сам Агафонов, употребив свою власть для того, чтобы
провести для интернированных немцев принудительную экскур
сию но достопримечательностям нацистского Бухенвальда, про
явил недюжинное историческое чутье). Но конфликт с лагерным
особистом «исправил» дело: через лагерь Фюрстенвальде-Кет-
чендорф под Берлином Агафонова увезли на восток, в Россию,
на студеные островки ГУЛАГа.
На этом, в сущности, и заканчивается повествование Ага
фонова. Я перечислил его вехи совершенно сознательно, без тени
страха отбить у читателя охоту к чтению самой книги: поверь
те — это захватывающее чтение, оторваться от текста трудно!
Она написана превосходным русским языком, каждая фра
за продумана и как бы взвешена на ладони. Но дело еще и в
композиции целого, в своеобразной полифонии, образующейся
благодаря «курсивным» вставкам, где автор описывает свое, на
верное, самое трудное и самое невыносимое состояние из всех,
что довелось пережить, — камеру-морозильник. В этих «кур
сивных вставках», маркирующих и прошивающих собой все
повествование, Агафонов хотя и не отступает от положения «рас
сказчика от первого лица», но все-таки показывает себя и со сто
роны, с успехом прибегая к инструментарию собственно прозы.
Книга сильна органическим сочетанием художественности
и документальности. Иной раз «сюжет» закручивается настоль
ко, что невольно задумываешься: а не выдумка ли все это? И тут
как правило, срабатывает природный авторский историзм, в снос
ках или в иллюстрациях сухо документирующий подлинность
того или иного неправдоподобного витка. После чего испыты
ваешь восхищение еще и перед агафоновской памятью: впро
чем, ее тренированностью, как он сам шутит, он обязан исклю
чительно своим следователям — из абвера, из гестапо, из СМЕР
Ша, из НКВД.
У Агафонова — какие-то свои, особые, точнее, сверхобы-
чайные отношения со смертью. Первый же день войны в Бел
граде был ознаменован первой вражеской смертью от его рук:
немецкий шофер-лазутчик, на полном ходу сраженный метким
выстрелом. Второго — это тоже был шофер — он заколол, но и
тот всадил в Агафонова свой штык. А через три дня здоровяк-
юнкер был уже на ногах: выщербив кусочек ребра, штык немно
го не дошел до сердца. В книге — десятки случаев, когда веро
ятность погибнуть по сравнению с шансом выжить была несо
измеримо большей.
Итак, Бухенвальдом заканчивается 15-я глава и с нею кни
га, но далеко не заканчивается невероятная судьба ее автора.
Все последующее — гулаговское и постгулаговское — Агафо
нов, к сожалению, отложил до другого раза и уместил в скупом
эпилоге: и строительство Шекснинской ГЭС под Рыбинском, и
Ухту, и Сыктывкар, и внезапный вызов в Москву в 49-м (новый
срок: еще 5 годков), и снова Коми (Вожаэль и Ветлосяны). Уже
после смерти Сталина, в феврале 54-го, он вышел на свободу. В
62-м — вторично получил советское гражданство, стал работать
учителем труда в селе Любимовка под Севастополем. Реабили
тация — в 73-м. А в 81-м, ровно в 60 лет, выходит на пенсию и
переезжает в Колпино под Ленинградом. Там находят его фран
цузские друзья, и в июне 9 1-го он снова приезжает во Францию.
В Париже застал его и августовский путч 1991 года — событие,
после которого 70-летний старик как бы отмотал ленту назад
(примерно до Кобленца) и, по советским понятиям, стал невоз
вращенцем. Жил сначала в Шаркемоне на границе со Швейца
рией и вот уже несколько лет живет в Монморанси, в старчес
ком приюте для русских эмигрантов.
Он и не скрывает, что хотел бы увидеть свою книгу напеча
танной. Но у книги его судьба тоже не была простой. Еще в 1991
8
году «Записки бойца Армии теней» стояли в плане IV квартала
издательства «Современник»; были даже определены ее тираж
(100000 экземпляров!) и цена (1р. 30 к.!). Но это было уже вре
мя, когда планы чаще рушились, чем осуществлялись.
В 1993 году берлинское издательство «Rowohlt» выпустило
частичный (и несколько своевольный) перевод книги на немец
кий, дав ему раздражающе неточное название «Записки заядло
го дезертира». На гонорар автор купил себе подержанный авто
мобиль и такой же компьютер, на котором заново набрал свою
400-страничную рукопись, попутно ее шлифуя и редактируя.
Фрагменты книги выходили в течение 1995-1996 годов в авст
ралийской газете «Единение», в русской прессе появилось не
сколько публикаций о самом Агафонове.
Александр Агафонов — человек невероятной физической
силы и воли, его медвежьи ручищи и сегодня производят вну
шительное впечатление, но еще большим зарядом обладает сдоб
ренная юмором сила оптимизма, которой его одарила природа.
Секрет его «прост»: «Я всегда смотрел вперед и э/сдал именно
того, что потом и происходило»
И вот, наконец, полноценное русское издание выходит к сво
ему читателю — в России и за ее рубежами. Приветствуя это
событие (а это — событие!), не удержусь от одного пожелания,
обращенного к старенькому агафоновскому компьютеру: не под
качать при подготовке продолжения!
Москва Павел Полян
...................
Агафонов А.М. (Глянцев)
А23 Записки бойца Армии теней. — СПб.: Изд-во
С.-Петерб. ун-та, 1998. — 456 с., илл. — (Библиотека
журнала «Новый Часовой»).
ISBN 5-288-02238-0
/еще один "колобок"/
Александр Михайлович Агафонов-Глянцев (1920 — 2009)
18 января 1920, Кореиз, Крым — 2009, Сен Женевьев де Буа
Мемуарист.
"Сын офицера-белоэмигранта, вывезенный родителями в Югославию. Будучи гражданином Югославии, попал в германский плен, откуда бежал во Францию. Участник французского Сопротивления и подпольной антифашистской борьбы в гитлеровском рейхе. В 1943 вновь арестован, отправлен в Бухенвальд. В 1945 арестован в советской зоне оккупации, депортирован в СССР, освобожден в 1954. В 1991 переехал во Францию.
"Родился в 1920 году в Крыму, воспитывался в Харькове у
бабушки. Родители, после войны и революции оказавшиеся на
чужбине, в Сербии, разыскали его через Красный Крест, и в
27-м — «маленьким болыпевичком» со значком «Друг детей» на
груди — он перебирается к ним в Белград. Годы учения: Русско-
Сербская гимназия, медицинский факультет университета, офи
церское училище. Считаные дни боевых действий против вер
махта завершились для югославского юнкера Глянцева 20 апре
ля 1941-го — пленом: шталаги близ немецко-французской гра
ницы — в Трире, Саарбрюкене и Сааргемюнде-Штайнбахе. Ав
густ 4 1-го: блестяще подготовленный и блистательно исполнен
ный побег, нырок в ряды Сопротивления.
В Париже началась его, на волоске от гибели, жизнь под
польщика («Армия теней» — не метафора, а как бы один из ре
альных «псевдонимов» Резистанса). Многократная перемена
паспортов, имен и фамилий (Георгий Соколов, Александр По
пович, Александр Качурин). Осенью 41-го — работа металлис
том на заводе в Курбевуа под Парижем, затем — «вербовка» на
полгода в Германию: искусный, но смертельно опасный (на гра
ни разоблачения) саботаж на «Askania-Werk AG» в Берлине.
Возвращение в Париж в апреле 42-го, «командировка» во Франш-
Конте у швейцарской границы, где «молодых необученных» ма-
кизаров обучал обращению с оружием всех систем и одновре
менно учился сам — азбуке Морзе на латинице, боевой профес
сии радиста. Но вскоре — вызов в Париж и новая «командиров
ка» в Германию: в Берлине — учеба на шофера, в Рейнланде —
работа на виноградниках и на расчистке разбомбленного Майн
ца, после чего автоколонну перебросили в Бретань на обслужи
вание сети военных объектов строящегося «Атлантического
вала». В 1943 году — провал, тюрьма СД в Нанте: военно-морс
кой трибунал в городке Ляболь приговорил его к расстрелу, но
друзья отбили его по дороге в тюрьму.
Снова Париж, встреча с Ренэ, в которую он уже давно влюб
лен: встреча поистине роковая, если учесть, что она закончи
лась провалом летом 43-го. Затем — гестаповская тюрьма Фрэн,
допросы и тот самый страшный «морозильник» на рю де Соссэ,
выморозивший из него просчитанное признание в том, что он...
не Качурин, а югослав Глянцев, беглец из шталага в Штайнбахе.
Впрочем, и это сурово наказуемо: концлагерем. Станция назна
чения эшелона, сформированного в Компьени (пересыльный
лагерь в 60 км от Парижа), — Бухенвальд: по дороге — неудач
ная попытка побега сквозь пропиленную перочинными ножич
ками дыру в торце вагона и — чисто случайное избавление от
досрочного «направления» в бухенвальдский крематорий.
С 29 января 1944 года — отсчет жизни безымянного «хефт-
линга» (узника) № 44445: стечением обстоятельств он попал в
персонал «ревира» (лагерного лазарета), но синекура эта едва
не завершилась крематорием после того, как странный фельд
шер вздумал заступиться за больных венгерских евреев (чтобы
спастись — снова пришлось прятаться за чужие фамилию и но
мер: свои он «отдал» скончавшемуся накануне Петру Бабичу).
5 ноября, под Кельном, побег, на сей раз удачный; с помощью
остарбайтеров легализовался в рабочем лагере и связался с «кель
нскими партизанами» (их называли еще «эдельвейс-пиратен»;
сам он и тут стал одним из атаманов — Сашкой-переводчиком),
подвальные малины, эсэсовские облавы, лагеря для «восточных
рабочих», брошеная казарма в Кобленце, Нойендорф и, нако
нец, в начале марта 45-го — долгожданное освобождение: при
ход французов и американцев. Последние, впрочем, отнеслись к
нему с подозрением, тогда он бежал и от них.
День Победы застиг его в Лимбурге, в лагере для «переме
щенных лиц». Ничего лучшего, как добираться до Югославии
через советскую оккупационную зону, он не придумал, и в июле
45-го американский грузовик с негром за баранкой домчал его
до передаточно-пропускного пункта в Торгау: так замкнулся круг,
и, спустя долгие 18 лет, Агафонов снова оказался в цепких руках
своей советской родины.
И что же она с ним сделала? Неужели поверила в то, что он
по всем статьям международный герой, а не английский шпи
он? Нет, не поверила и отправила его... в Бухенвальд, назначив
при этом кем-то вроде коменданта от заключенных! Это кажет
ся просто невероятным, изысканно сюрреалистичным, но совет
ская власть при этом не моргнула, ни единым мускулом не вздрог
нула, не ощутила всей исторической самоиронии своего шага
(кстати, сам Агафонов, употребив свою власть для того, чтобы
провести для интернированных немцев принудительную экскур
сию но достопримечательностям нацистского Бухенвальда, про
явил недюжинное историческое чутье). Но конфликт с лагерным
особистом «исправил» дело: через лагерь Фюрстенвальде-Кет-
чендорф под Берлином Агафонова увезли на восток, в Россию,
на студеные островки ГУЛАГа.
На этом, в сущности, и заканчивается повествование Ага
фонова. Я перечислил его вехи совершенно сознательно, без тени
страха отбить у читателя охоту к чтению самой книги: поверь
те — это захватывающее чтение, оторваться от текста трудно!
Она написана превосходным русским языком, каждая фра
за продумана и как бы взвешена на ладони. Но дело еще и в
композиции целого, в своеобразной полифонии, образующейся
благодаря «курсивным» вставкам, где автор описывает свое, на
верное, самое трудное и самое невыносимое состояние из всех,
что довелось пережить, — камеру-морозильник. В этих «кур
сивных вставках», маркирующих и прошивающих собой все
повествование, Агафонов хотя и не отступает от положения «рас
сказчика от первого лица», но все-таки показывает себя и со сто
роны, с успехом прибегая к инструментарию собственно прозы.
Книга сильна органическим сочетанием художественности
и документальности. Иной раз «сюжет» закручивается настоль
ко, что невольно задумываешься: а не выдумка ли все это? И тут
как правило, срабатывает природный авторский историзм, в снос
ках или в иллюстрациях сухо документирующий подлинность
того или иного неправдоподобного витка. После чего испыты
ваешь восхищение еще и перед агафоновской памятью: впро
чем, ее тренированностью, как он сам шутит, он обязан исклю
чительно своим следователям — из абвера, из гестапо, из СМЕР
Ша, из НКВД.
У Агафонова — какие-то свои, особые, точнее, сверхобы-
чайные отношения со смертью. Первый же день войны в Бел
граде был ознаменован первой вражеской смертью от его рук:
немецкий шофер-лазутчик, на полном ходу сраженный метким
выстрелом. Второго — это тоже был шофер — он заколол, но и
тот всадил в Агафонова свой штык. А через три дня здоровяк-
юнкер был уже на ногах: выщербив кусочек ребра, штык немно
го не дошел до сердца. В книге — десятки случаев, когда веро
ятность погибнуть по сравнению с шансом выжить была несо
измеримо большей.
Итак, Бухенвальдом заканчивается 15-я глава и с нею кни
га, но далеко не заканчивается невероятная судьба ее автора.
Все последующее — гулаговское и постгулаговское — Агафо
нов, к сожалению, отложил до другого раза и уместил в скупом
эпилоге: и строительство Шекснинской ГЭС под Рыбинском, и
Ухту, и Сыктывкар, и внезапный вызов в Москву в 49-м (новый
срок: еще 5 годков), и снова Коми (Вожаэль и Ветлосяны). Уже
после смерти Сталина, в феврале 54-го, он вышел на свободу. В
62-м — вторично получил советское гражданство, стал работать
учителем труда в селе Любимовка под Севастополем. Реабили
тация — в 73-м. А в 81-м, ровно в 60 лет, выходит на пенсию и
переезжает в Колпино под Ленинградом. Там находят его фран
цузские друзья, и в июне 9 1-го он снова приезжает во Францию.
В Париже застал его и августовский путч 1991 года — событие,
после которого 70-летний старик как бы отмотал ленту назад
(примерно до Кобленца) и, по советским понятиям, стал невоз
вращенцем. Жил сначала в Шаркемоне на границе со Швейца
рией и вот уже несколько лет живет в Монморанси, в старчес
ком приюте для русских эмигрантов.
Он и не скрывает, что хотел бы увидеть свою книгу напеча
танной. Но у книги его судьба тоже не была простой. Еще в 1991
8
году «Записки бойца Армии теней» стояли в плане IV квартала
издательства «Современник»; были даже определены ее тираж
(100000 экземпляров!) и цена (1р. 30 к.!). Но это было уже вре
мя, когда планы чаще рушились, чем осуществлялись.
В 1993 году берлинское издательство «Rowohlt» выпустило
частичный (и несколько своевольный) перевод книги на немец
кий, дав ему раздражающе неточное название «Записки заядло
го дезертира». На гонорар автор купил себе подержанный авто
мобиль и такой же компьютер, на котором заново набрал свою
400-страничную рукопись, попутно ее шлифуя и редактируя.
Фрагменты книги выходили в течение 1995-1996 годов в авст
ралийской газете «Единение», в русской прессе появилось не
сколько публикаций о самом Агафонове.
Александр Агафонов — человек невероятной физической
силы и воли, его медвежьи ручищи и сегодня производят вну
шительное впечатление, но еще большим зарядом обладает сдоб
ренная юмором сила оптимизма, которой его одарила природа.
Секрет его «прост»: «Я всегда смотрел вперед и э/сдал именно
того, что потом и происходило»
И вот, наконец, полноценное русское издание выходит к сво
ему читателю — в России и за ее рубежами. Приветствуя это
событие (а это — событие!), не удержусь от одного пожелания,
обращенного к старенькому агафоновскому компьютеру: не под
качать при подготовке продолжения!
Москва Павел Полян
...................
Агафонов А.М. (Глянцев)
А23 Записки бойца Армии теней. — СПб.: Изд-во
С.-Петерб. ун-та, 1998. — 456 с., илл. — (Библиотека
журнала «Новый Часовой»).
ISBN 5-288-02238-0
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2024-03-07 12:28 pm (UTC)ресно: почему в этом мрачном месте именно ее образ всплыл
над всеми прочими воспоминаниями и выше всех дорогих мне
людей? Не потому ли, что самое раннее детство оставляет неиз
гладимое впечатление сильнее всех последующих душевных
ощущений? А в детстве самым близким человеком была моя
любимая бабушка Маня. Ей были мои первые улыбки; она дели
ла со мной мои первые радости, утирала первые мои слезы и
облегчала первые горести, мыла изодранные коленки, студила
своими губами ожоги, прикладывала медяки на шишки на лбу,
водила моей рукой, когда я вырисовывал первые палочки и бук
вы в тетради, учила читать по слогам.
Образ бабушки повлек за собой целый сонм воспоминаний.
То отдаляясь, то охватывая меня с новой силой, они чередова
лись, сталкивались, перескакивая одно через другое как в чехар
де, скрываясь в тумане и вновь накатываясь с еще большей си
лой...
Сентябрь 1927 года. Поезд мчит меня на Запад. Мне почти
восемь лет. Сквозь мутные окна вагона мелькают телеграфные
столбы с нитями проводов, проносятся полустанки, станции,
села, города.
В купе десять мальчишек. Из многих городов Советского
Союза нас надо развести по разным странам — к родителям.
Самому старшему из нас двенадцать лет. Среди них я один из
Харькова, с Малогончаровской улицы, номер 28/30. Сопровож
дает нас женщина средних лет с белой повязкой на рукаве. На
повязке — красный крест.
Помню: были спешные сборы, слезы тетей Веры и Риты,
дяди Вали и моей старенькой бабушки, которая еще вчера была
для меня единственной мамой. О другой я не ведал. В козырек
моей ушанки, с тыльной стороны (чтобы никто не отнял!), при
крепили красную металлическую звездочку, гордость всех моих
сверстников с Малогончаровки. Мне приготовили маленький
фанерный чемоданчик, куда вложили пачку карандашей, несколь
ко тетрадей и любимые мной журнальчики «Огоньки». Какая-то
женщина, хорошая знакомая нашей семьи, ровесница бабушки,
тоже пришла помочь снаряжать в дорогу. Обняв меня на проща
ние, она приколола мне к курточке свой значок с надписью: «Друг
детей». Очень красивый: на вершине скалы стоят двое и держат
развевающееся красное знамя. Надпись эта была внизу. С тех
пор я долго не разлучался с ним, он мне был как бы высокой
«правительственной наградой».
— Помни! Никогда не забывай!— последовал мало мне тог
да понятный наказ.
no subject
Date: 2024-03-07 12:29 pm (UTC)Москву. На первом этаже крытого пассажа, в одной из комнат с
табличкой Красного Креста, мне был выдан полотняный мешо
чек с документами. Его надо было носить на груди. Среди бумаг
в нем была книжечка в красном переплете с золотым тисненым
гербом с серпом и молотом и надписью: «Заграничный паспорт
СССР».
Я уже умел читать по слогам. Сколько раз я украдкой выни
мал эту книжечку, чтобы полюбоваться надписью и гербом ! Рас
крывая ее, растягивал сложенный гармошкой твердый листок
бумаги: с него на меня удивленно смотрела пухленькая мордаш
ка. В нашей квартире не было зеркала, но я понял, что это было
моим лицом. Во вкладыше было написано много, но мелко. Зато
моя фамилия «Агафонов» была выведена красивым крупным
почерком и легко читалась. Было много подписей и печатей. Мне
запомнилась четкая подпись красной тушью: «Ягода».
Когда меня бабушка вновь усаживала в вагон, но на этот раз
оставалась на перроне, я сопротивлялся и рыдал, упрашивая ее
ехать вместе со мной.
— Я уже старенькая, останусь здесь. А ты поедешь к маме
и папе, побудешь там немного и вернешься. Я буду тебя ждать!
no subject
Date: 2024-03-07 12:30 pm (UTC)возили в дома, там купали, кормили, укладывали спать, чтобы
затем через день-два отправить опять в путь. Менялись и наши
сопровождающие. Первая остановка была в Варшаве. Люди там
говорили на малопонятном шипящем языке.
Вторая остановка была в Вене. Здесь взрослые разговари
вали так, что ни мы их, ни они нас понять не могли. В двух- или
трехэтажном доме нас разместили в большой комнате, где сто
яли кровати и длинный стол с табуретками вокруг. Принесли
вареный картофель с подливой и кошелку темного хлеба, похо
жего на наш ржаной. Но когда мы поднесли его ко рту, в нос
ударил какой-то незнакомый запах. Мы, как сговорившись, тут
же с отвращением отбросили его от себя. Мы не знали, что та
кое тмин, и были возмущены: нам дали «провонявший» хлеб!
Затем дружно схватили корзину, подбежали к раскрытому
окну и с размаху выкинули ее в сад. Что с ними зря объяснять
ся!? Все равно не поймут. Присутствовавшие взрослые даже рты
пораскрывали от недоумения.
Надо сказать, что возбуждены мы были еще до того: во-
первых, нас поразило, что взрослые нас не понимают. Во-вто
рых, незадолго до обеда, когда нас привели после бани, в нашу
комнату забежали какие-то дети. Они стали нас дразнить, крив
ляться и обзывать, по-видимому, очень обидными словами. Про
изошла потасовка. Кому-то влепили в глаз, кому-то разбили нос,
губы. Кровь! Мы осатанели. С криками: «Полундра! Наших
no subject
Date: 2024-03-07 12:36 pm (UTC)ло нас меньше половины. Помню, переехали через широкую реку.
Я узнал, что то был Дунай. В сгустившихся сумерках город по
обе стороны реки был на возвышенности. Сияя огромным коли
чеством огней, он, как сказочный, словно парил в небе. Ничего
другого о нем в памяти не осталось.
Потом я в купе остался совершенно один: сопровождавшая
высадила последних двух моих попутчиков и сама не вернулась.
Была поздняя ночь, когда поезд остановился. В вагоне я по-
прежнему один. Было это не то на двенадцатые, не то на четыр
надцатые сутки путешествия. Стало холодать. Я скрючился у
окна, поджав под себя ноги, и вскоре задремал. Возможно, про
шло около часу, когда я вдруг, сквозь дрему, ощутил, что в купе
кто-то посторонний. Я открыл глаза: двое штатских, наклонив
шись, светили фонариками под сидениями. Позже я узнал, что
какой-то диверсант Матушка развлекался тем, что подкладывал
в пассажирские поезда «адские машины» — бомбы с часовым
механизмом.
уч фонарика осветил меня, и штатский от неожиданности
привскочил. Уставился на меня и второй. На языке, чем-то напо
минавшем русский, но грубоватом, они обратились ко мне с воп
росами. Вместо ответа я показал им на свой магический мешо
чек на груди: я уже знал, что в нем находится то, чем так интере
суются взрослые. Один из штатских вытащил документы и стал
их рассматривать. Какая-то из бумаг, видимо, что-то ему разъяс
нила:
— Београд, Шуматовачка улица № 107. Глянцев... — про
читал он вслух, обращаясь к своему напарнику. Оба оказались
полицейскими. Долго советовались, потом, взяв меня за руку и
прихватив чемоданчик, вышли из вагона.
Стояла гадкая осенняя погода. Моросил мелкий противный
дождик, рывками дул пронизывающий ледяной ветер, качая фо
нари, тускло освещавшие перрон. Позже я узнал, что этот ветер
называется «кошава».
Мы вышли на привокзальную площадь, где ждало пять или
шесть тосковавших фиакров-извозчиков. Один из них знал, где
находится Шуматовачка. Мы сели и поехали.
Город освещен плохо. Некоторые улицы были вообще без
фонарей. Мостовая из грубо отесанного камня, много ям, рыт
вин. Цокали копыта лошадей, фиакр грохотал. Иногда он, пере
валиваясь с боку на бок, одним из колес так проваливался в яму,
что казалось, вот-вот опрокинется. Называют такую мостовую
турецким словом «калдрма». Созвучие слова как нельзя лучше
соответствует чему-то, что трясет, дребезжит, выворачивает киш
ки наизнанку
Скоро эта треклятая калдрма кончилась, но от этого не ста
ло лучше: грунтовую дорогу размыло, ее избороздили выбитые
колесами колеи и размытые водой канавы. Нам надо было свер
нуть в еще более узкую, совершенно не освещенную улицу, но
тут извозчик наотрез отказался везти дальше: по-видимому, по
нял, что пассажиры — полицейские, а они, как известно, никог
да не платят. Долго переругивались полицейские с извозчиком,
но тот был непреклонен, как скала. Нам пришлось вылезти и
продолжить путь пешком.
Спотыкаясь и чертыхаясь, погружаясь по самые щиколот
ки в густую липкую грязь и с трудом выдергивая из нее ботинки,
no subject
Date: 2024-03-07 12:38 pm (UTC)рались наконец до нужного нам номера 107.
Высокий дощатый забор с узенькой калиточкой. Что за за
бором — не видно. У калитки на проволоке — деревянная руч
ка. Один из полицейских подергал ее. Где-то вдали послышался
приглушенный звук колокольчика и замер. Полицейский подер
гал еще несколько раз, более энергично. Безрезультатно: к нам
никто не выходил. Тогда он перелез через забор и с той стороны
отворил калитку.
Тропинка, устланная кирпичом, вела куда-то в темноту. Сле
ва от нее шел соседний забор. Справа угадывалась посадка ка
ких-то деревьев. Вскоре лучи фонарика выхватили из темноты
несколько шатких ступенек и покривившееся крыльцо. Поли
цейский забарабанил в дверь. Сквозь дверные щели завиделся
свет.
— Кто там? — послышался женский голос.
— Полиция.
Сердце замирает: как меня встретят? «Не плачь, Сашочек!
Тебе приготовили много-много игрушек. Целый сундук! Там и
самолеты, пистолеты, барабан... чего только там нет! А главное,
ты будешь у папы с мамой!» — вспоминаются прощальные сло
ва бабушки. Так я и узнал, что у меня есть еще одна мама, есть и
папа. Какие они? И вот я здесь. За этой дверью — они
Дверь открыли. Перед нами стояла незнакомая высокая и
очень худая женщина. В волосах — бумажные папильотки, на
плечи накинут халат. Бледно-желтым неприветливым слабым
светом горела в сенях маломощная лампочка, скудно освещая
убогое убранство помещения. В конце сеней была приоткрытая
дверь в освещенную комнату. Там виднелась кровать, на кото
рой кто-то лежал.
— Ваша фамилия? — понял я вопрос полицейского.
— Глянцева.
— Точно! — и полицейский без обиняков сообщил, что до
ставил ей сына.
Только тут женщина меня заметила. Она как-то странно
взмахнула руками и повалилась набок! Полицейский еле успел
ее подхватить и усадить на стул.
no subject
Date: 2024-03-07 12:39 pm (UTC)шался мужской голос. Скорее, то был стон. Со вторым полицей
ским мы подошли ближе к двери, но в комнату не вошли: на
наших ботинках были огромные куски грязи. Тут женщина при
шла в себя и, поддерживаемая первым полицейским, подошла
ко мне.
— Это твои мама и папа! — понял я торжественно произне
сенные слова полицейского, указывавшего мне на женщину и
на лежавшего в кровати мужчину.
Соблюдая долг вежливости, усвоенный еще в Харькове у
бабушки, я поздоровался и представился:
— Здравствуйте, товарищ мама! Здравствуйте, товарищ
папа!
Мама снова чуть не упала в обморок, а полицейские громко
расхохотались.
Таким было мое прибытие в эту, как пелось в одной из пе
сенок, «страну, страну чудес, — королевство СХС» (королевство
сербов, хорватов и словенцев).
no subject
Date: 2024-03-07 12:41 pm (UTC)был тяжело ранен на русско-германском фронте. Лечился в ял
тинском военном госпитале, где сестрой милосердия работала
мама, Мария Анатольевна. Мне было уже несколько месяцев,
когда перед своим отступлением «белые» генерала Врангеля пер
вым делом эвакуировали госпиталь, а вместе с ним и моих ро
дителей. Видимо, брак свой они зарегистрировать не успели, и
я, оставшись с бабушкой в селе Кореиз, под Ялтой, получил мет
рическое свидетельство или на ее фамилию, или на девичью —
мамы.
Много операций перенес отец и сейчас лежал после оче
редной: из бедра удалили еще несколько осколков шрапнели, а
кость все гнила. С большим трудом накопив необходимые сред
ства, им удалось выписать меня через Международный Крас
ный Крест. Зарабатывали они на жизнь разведением рассады
цветов и саженцев деревьев, а также разбивкой садов и парков.
Одновременно оба учились на агрономическом факультете.
От бабушки часто приходили посылки и бандероли: мне —
с книгами, отцу — с лекарствами. Ему собирались, было, ампу-
тировать ногу, но лекарства, присылаемые бабушкой из харьков
ской гомеопатической аптеки, спасли ее.
Со свойственным детству эгоизмом и уже тогда крайне прин
ципиальный, я был обижен и раздосадован тем, что никакого
для меня «сундука с игрушками» у родителей не оказалось. Я не
понимал, в какой бедности они жили и с каким трудом сводили
концы с концами в этой чужой стране.
Примерно через месяц, после проверочного экзамена, меня
приняли в младшую группу.эмигрантской начальной школы.
Долго пробыть в ней не довелось: несмотря на запрет родите
лей, я неоднократно демонстрировал перед сверстниками свой
красивый советский паспорт и распевал песенки, выученные в
Харькове. Одна из них особенно приводила в неистовство учи
телей школы:
no subject
Date: 2024-03-07 12:43 pm (UTC)бедней, чем здешние «барчуки». Мои родители так их и называ
ли. Впрочем, в минуты сильного гнева звали они так и меня:
возможно, неутихавшие во мне претензии на «большой сундук с
игрушками», которого у них не было, сильно ранили их. К тому
же среди эмигрантов мои родители оказались в числе бедняков,
ввиду инвалидности отца. Здесь царил закон: «Богатому все кар
ты в руки!»
На следующий год, после домашней подготовки, я сдал эк
замен «экстерном» и поступил прямо в Русско-Сербскую гим
назию. Число сверстников увеличилось, и я перестал чувство
вать себя одиноким. Мне стали оказывать внимание и взрослые.
Они интересовались моими рассказами о жизни в Харькове, а
еще больше их внимание привлекли книги и журналы «оттуда»,
которые продолжала высылать дорогая бабушка. Родители и я
охотно переводили им отдельные абзацы, рассказы из советской
литературы. Эти взрослые тоже называли меня «большевичком»,
но это звучало по-иному, не так, как в начальной школе. Скорее,
это звучало ласково, нежно...
— Ну, как успехи у нашего маленького «большевичка»? Чем
он нас сегодня порадует? — говаривали они, когда я приходил в
гости, и тут же угощали меня всякими сладостями и любимыми
орехами.
no subject
Date: 2024-03-07 01:09 pm (UTC)шли хуже и хуже. Мне было уже четырнадцать лет, когда одно
событие в корне подкосило бюджет семьи.
Один министр, до сих пор помню его фамилию — Узуно-
вич, заказал родителям парк в своей огромной усадьбе.
Больше месяца вычерчивали и раскрашивали родители раз
личные варианты планов: стиль французский — с правильными
геометрическими фигурами клумб и аллей; стиль английский —
произвольные витиеватые формы; стиль итальянский — со все
возможными альпинумами и фонтанами... Один из вариантов
был принят. Узунович уплатил аванс и стоимость деревьев и
цветов. Почти четыре месяца трудились мы всей семьей, наняв
в помощь и нескольких поденщиков-безработных. Копали гряд
ки, сеяли траву, высаживали рассаду цветов, саженцы декора
тивных деревьев — туй, буксусов, елей, тополей, разбивали ал
леи, посыпали дорожки гравием, трамбовали... Парк оказался
на диво! Отец оделся попарадней и отправился к Узуновичу за
расчетом.
— А платить я не буду! — заявил неожиданно министр.
— Как это, не будете?! Вы же подписали контракт!
— Да, подписал. Ну и что? А платить не буду.
Отец все еще думал, что Узунович просто шутит:
— Тогда мне придется подать на вас в суд!
— Не подадите. Вы же знаете: никакой суд меня не осудит.
Я же — министр !
— Может, вам что-нибудь не понравилось? — пробовал что-
то понять отец.
— Нет, все отлично. Даже здорово! Мне уже завидуют, спра
шивают, кто это всё сделал. Так что я вам создал отличную рек
22
ламу. А за рекламу тоже надо платить. Будем считать, что вы
уже заплатили... той суммой, что я вам был должен. Вот мы и
квиты!
— Н ов договоре нет ни слова о рекламе!
— Хватит бесполезных разговоров! — отрезал министр. —
А будешь шуметь, прикажу вот этому жандарму выставить тебя.
Единственное, что ты можешь, это — ненавидеть меня. Но это —
твое личное дело, меня оно не интересует. Проваливай!
И гордый своим всемогуществом, министр удалился. Жан
дарм провел отца к выходу.
Итак, всей семьей мы почти полгода проработали впустую.
Не менее нас возмущенные поденщики проявили рабочую со
лидарность, отказавшись от части своего заработка.