папа вышел в запас

[arbeka]

Прослужив обяза-
тельные два года, папа вышел в запас

((Не знал, что в до советскую эпоху, так спокойно можно было свалить со службы.))
..............
"Папа родился в Петербурге, мама в Москве, там она и позна-
комилась с папой, где он в то время служил; там они и пожени-
лись и прожили первые пять лет беззаботной, радостной жизни.
Там родилась и сестра Оля.

Для того чтобы объяснить, как и почему они покинули Москву
и переехали в Мологу, нужно вернуться лет на десять назад.
Дед был историк, археолог, служил в Варшаве инспектором
Института благородных девиц. Семья — пять мальчиков и одна
девочка (кроме умерших в младенчестве). Кроме службы дед
много занимался археологическими раскопками в Царстве Поль-
ском. Ну, а средств было мало. Не так просто было дать каждому
сыну университетское образование. Так, папа по окончании сред-
ней школы поступил в Варшавское военное училище. Кончил
и был назначен в чине подпоручика в Кексгольмский, тогда ещё
не гвардейский полк. Полк стоял в каком-то маленьком польском
городишке. И в первые же месяцы военной службы папа понял, чт
она его ничем не притягивает, не интересует, совсем ему чужда, что
он к ней совсем не годится. Не по состоянию здоровья — нет. Он
был высок, строен, хороший танцор, хорошо ездил и любил ез-
дить верхом. Не в том дело.
Он был человек живой, инициативный, работящий, хотел
всегда видеть результаты своей работы. По его натуре ему больше
всего подходило строительство, архитектура. Прослужив обяза-
тельные два года, папа вышел в запас и поступил на железную до-
рогу. Если бы он попал на строительство дорог, там бы он нашёл
своё место. А попал он на эксплуатацию дорог. Прошёл какие-то
курсы и стал начальником небольшой железнодорожной станции,
служба оказалась опять не по его натуре. Через два года он служил
уже в Москве, в страховом обществе «Россия».
В Москве жила сестра папиного отца, София Петровна Фер-
рейн. Муж её Владимир Карлович Феррейн был владельцем боль-
шого химическо-фармацевтического предприятия (две большие
аптеки, три аптекарских магазина, лаборатории в Кривоколен-
ном переулке). Папа свои последние учебные годы в средней
школе жил у тёти и посещал немецкую гимназию. Там он в со-
8 вершенстве овладел немецким языком. Предприятие Феррейна
постоянно расширялись, постоянно строились новые здания.
Это интересовало отца, и после двухлетней службы в страховом
обществе, освоив счетоводство и бухгалтерию, он перешёл на
службу к Владимиру Карловичу. Теперь работа пришлась ему по
вкусу. Интересовали его и стройки, и само производство. В 1891
году, познакомившись с мамой на кумысе (курорт с лечением ко-
быльим молоком), они повенчались. Потом последовали самые
беззаботные дни их совместной жизни. На четвёртый год роди-
лась Оля — здоровый весёлый ребёнок.
https://imwerden.de/pdf/avenarius_nikolay_kremnisty_put_2012_text.pdf

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Никогда ни папа, ни мама не говорили нам о причинах, по-
будивших папу оставить службу у дяди Владимира Карловича.
Мне поэтому приходится о них лишь догадываться.
Одной из них, и, как мне кажется, главной было стремление
отца сделаться самостоятельным, достичь в жизни чего-то соб-
ственной инициативой, собственной энергией. Ни в коем случае
не предполагайте, что отец хотел разбогатеть. В жизни отца деньги
никогда не играли главной роли, как и для каждого из Авенариу-
сов. Другой причиной могло быть неналаживание отношений
между папой и его кузеном. Повлияло на папино решение и то, что
мама после смерти отца её, через год после маминого замужества,
осталась совершенно без родственников и сама могла распоря-
жаться своими деньгами (около сорока тысяч рублей).
Я думаю, что в папиной голове после трёх-четырёх лет
службы у Владимира Карловича начал созревать план создать
своё предприятие.
Он детально ознакомился с производством таких простых
и ходких товаров, как клюквенные и вообще фруктовые экс-
тракты, овсяная кашка для детей, сгущённое молоко. Думаю, что

[belkafoto.livejournal.com]

Я думаю, что мама, безо всякого жизненного опыта, верящая
в папину энергию, любившая его всей душой, если не помогала
разрабатывать папины планы, то была хорошо ознакомлена
с ними. Нужен был лишь основательный толчок, повод к приве-
дению их в исполнение. Я думаю, что таким толчком был ниже
описанный случай в театре. Повторяю: я считаю возможным,
что он мог им быть. Александр Владимирович проявил к маме
нетактичность, задевшую и маму, и, конечно, отца.
Папа с мамой и Александр Владимирович с тётей Линой
пошли вместе в театр на какую-то премьеру. Ложу для них купила
София Петровна — папина тётка, мать молодого Феррейна. В то
время, думаю и теперь, в четырёхместной ложе первые места за-
нимают дамы, а мужья — места за ними. Александр Владимирович,
посадив жену на переднее место, преспокойно сел рядом с ней.
Он был светски воспитанный человек, часто бывал за границей.
10 Незнанием этикета никак это нельзя было объяснить. Папа
с мамой во время первого антракта ушли из театра. Так рассказы-
вала мне мама об этом эпизоде, связывая его со скоро за тем по-
следовавшим уходом папы со службы у Владимира Карловича. Тол-
чок был дан, и папа со всей присущей ему энергией начал с согла-
сия мамы приводить свой план в исполнение.

[belkafoto.livejournal.com]

В газетных объявлениях он прочёл, что в городе Мологе про-
даётся винокуренный завод. Место для задуманного папой про-
изводства было подходящее. Папа сразу туда отправился. Глушь
страшная. Железная дорога в тридцати километрах, но необхо-
димого сырья сколько угодно.
Винокуренный завод папе не понравился, но отцы города, узнав
о его намерении, предложили ему за бесценок место на окраине го-
рода для постройки завода. «Помогите городу подняться, расти», —
уговаривали отца местные заправилы. Папа, как и я теперь, решал
всё сразу. Остановился на Мологе. Вот видите, сколько мне при-
шлось потратить времени, чтобы читающие поняли, как мама
с папой из Москвы-матушки очутились в Мологе.
В другой половине 1896 года папа и мама с годовалой Олей
основались в Мологе. Как мама вспоминала — первые месяцы
Март 1897 - июль
жизни в Мологе были единственные счастливые в её жизни. На-
шлись 30 интеллигентных молодых семейных пар, с которыми
мама и папа подружились, даже начала нравиться жизнь в совсем
других условиях. А потом — одно за другим пришлось им пере-
жить два несчастья.

[belkafoto.livejournal.com]

Поздно вечером, когда здания завода и дома осталось пере-
крыть крышей, по неясным причинам постройка загорелась. Папа
вскочил на Хорька (единственная в то время у отца лошадь), по-
скакал. Постройки были деревянные, как всё в то время в Мологе,
и за два часа всё поглотил огонь. Сгорел и приготовленный мате-
риал на крышу. Было холодно — начало зимы. Мама, не одевшись,
со сжимающимся сердцем наблюдала, как огонь пожирает строя-
щийся завод. Стояла на крыльце дома, в котором они жили. Она
сильно простудила всю левую часть тела, слегла с сильными бо-
лями и поднялась лишь при приближении появления на свет меня.
Это ли стало причиной или испуг, вызванный пожаром, или что
ещё, но роды были очень тяжёлые. Мама перенесла ужасные муки,
но выжила; последствия были чрезвычайными: первые пять лет
после родов — эпилептические припадки, сначала частые, потом
всё реже и реже. Но остались изнуряющие головные боли, не оста-
влявшие маму в течение десяти лет. От женщины молодой, жиз-
нерадостной не осталось и следа. Осталась боязнь повторения
припадков, так что почти все годы, проведённые в Мологе, она
избегала ходить по улицам одна. Всегда сопровождали её или при-
слуга, или Оля. Совсем поправляться мама начала незадолго до пе-
реезда в Москву, то есть почти через пятнадцать лет. Понятно, что
годы, проведённые в Мологе, она не любила вспоминать, вы-
черкнула их из своей жизни.
Постройки не были ещё застрахованы. Папа намечал застра-
ховать их после сооружения крыш. Постройку надо было начи-
нать снова с очень заметно уменьшившимся капиталом. Навер-
ное, у папы и мамы, тогда ещё здоровой, появлялись мысли всё
это оставить и вернуться в Москву, но гордость, мне совершенно
понятная, этого им не позволила.

[belkafoto.livejournal.com]

Другое воспоминание связано с Олей. Мы любили играть в до-
гонялки, носясь из одной комнаты в другую. Квартиры у нас всегда
были большие, обыкновенно шесть комнат. Оля бежит впереди,
я за ней, ВОТ-ВОТ поймаю. Чтобы я её не поймал, она захлопывает
передо мною дверь, и неудачно: косяк двери попадает мне в висок.
Я падаю, наверно, на мгновение теряю сознание, потом страшно
плачу. С лица капает кровь. Мама несёт меня в детскую, кричит
прислуге, чтобы скорее бежала за доктором.
— Я, я убила Колюшу! — кричит Оля, бежит в угол, в котором
висит икона, бросается перед ней на колени и, плача, взывает: —
Боженька, спаси Колю! Пусть я умру за него.
Эти слова врезались в мою память навсегда. Пришёл доктор,
зашил разорванную бровь, но след остался надолго.

[belkafoto.livejournal.com]

Оля была старше меня на два года, а потому её школьные годы
начались раньше моих. В те времена в России все, кто мог себе по-
зволить, начальное образование детям давали не в городских шко-
лах, а дома. Первые годы обучала мать, а потом или приглашалась
домашняя учительница, или дети ходили в частные школы, устраи-
ваемые курсистками-учительницами. Существовавшие тогда на-
родные училища были негигиеничны, дети грязно, неопрятно
одеты, у многих водились вши, при разговоре дети пользовались
очень грубыми, примитивными словами: простой народ жил в то
время на более низком уровне, чем теперь.
Проучившись два года у мамы, в такую частную школу (детей
там было, кажется, десять человек) попала и Оля. Она всегда
с любовью вспоминала эту школу, учившихся в ней детей и учи-
тельницу Александру Васильевну.
К сожалению, когда я дорос до этой школы, она из-за недо-
статка детей закрылась, и я после двух лет учения у мамы продол-
жал набираться мудрости дома, но уже у приходящей к нам ста-
рушки-учительницы. Ей уж надоело, наверное, учить, и уроки он

вела вяло, не возбуждая во мне интереса к ним. В Мологе была
только женская гимназия. Для мальчиков было низшее техниче-
ское училище. Оля поступила в гимназию и как раз в последний
год нашей жизни в Мологе её окончила с золотой медалью.
Меня и моих сверстников ожидала или гимназия в соседнем
городе Рыбинске, или коммерческое училище там же. Рыбинск
лежал на Волге километрах в тридцати ниже по течению. Пока
Волга не была подо льдом и ходили пароходы, можно было ез-
дить домой на каждое воскресенье, но от середины октября до
апреля сообщение между Рыбинском и Мологой было только
на лошадях, и за всю зиму я мог побывать дома лишь три раза.
Ещё за два года до поступления в гимназию перспектива моей
отдельной от семьи жизни волновала маму и интересовала
меня. К этому периоду жизни вне родной семьи в ещё детские
годы, без родительской заботливости и ласки, что приучало
к самостоятельности и отчуждало ребёнка от семьи, я ещё вер-
нусь немного позже. Теперь буду продолжать повествование
о жизни всей нашей семьи.

[belkafoto.livejournal.com]

Вернусь к жизни в Мологе. Русско-японскую войну встретило
мологское население возгласами: «Мы этих макаков шапками за-
бросаем». Папа, как офицер запаса, внимательно и с тревогой
следил за развитием военных действий. Газеты приходили в Мо-
логу на третий день, но к этому все привыкли. Мне тогда было
семь лет. Мы получали иллюстрированный еженедельник
«Нива» с фотографиями русских и японских военачальников,
с хроникой военных событий, фотографиями наших броненос-
цев и крейсеров, имена которых я и сейчас помню.
Осада Порт-Артура волновала нас.

[belkafoto.livejournal.com]

В первые же дни нашей совместной жизни Коля внушил
мне, что самое никчёмное дело — это зубрить уроки, чтобы по-
лучить пятёрку
— Зубрилы, выйдя в жизнь, ничего не добьются. Они спо-
собны только тянуть лямку. Внимательно прочитай урок, и до-
статочно. Тройка самая хорошая отметка. Тебе никто не будет за-
видовать. Лучше читай и читай всё, что попадётся тебе под руку.
Я последовал его наставлению. В один из первых дней в гим-
назии за ответ по русскому языку я получил пять.
— Когда уж получил пятёрку, так дай на несколько дней покой
русскому языку.
Я послушался. Учитель, видно, захотел меня проверить и за-
катил мне единицу.

[belkafoto.livejournal.com]

Жизнь в Москве.
Август 1913 - октябрь 1917
В о т мы и в Москве. Фабрика ещё не была достроена, и мы
сняли квартиру в Замоскворечье, чтобы папе было ближе к фаб-
рике. Ближайшая к нашей квартире гимназия была московская
десятая казённая гимназия, куда я и был принят в седьмой класс.
Москва не произвела на меня большого впечатления. Года три
перед тем мы провели несколько дней в тогдашнем Петербурге,
34 где у папы было много родственников, в том числе брат и сестра.
Невский проспект, Исаакиевский собор, дворцы, Эрмитаж,
изящная публика на улицах, блестящие гвардейские офицеры,
тонные моряки остались в нашей памяти, не изглаживались. Ни-
чего подобного в Москве я не увидел. Подробно с Москвой по-
знакомиться я не успел к началу занятий.

[belkafoto.livejournal.com]

Московская 10-я гимназия не могла сравниться с Рыбин-
ской. Там был прекрасный актовый зал, модерная гимнастиче-
ская зала, обширная светлая церковь с хором из гимназистов.
В здешней десятой ничего подобного не было. Не было и сада
кругом — лишь небольшой дворик, где во время перемен толка-
лись мы. Была это очень бедная гимназия, построенная, видно,
наспех, чтобы удовлетворить текущие требования жизни. По-
стройка рыбинской гимназии не обошлась без щедрой помощи
богатых купцов города — судовладельцев, оптовых торговцев
хлебом, лесом. Мои новые товарищи по классу тоже резко от-
личались от рыбинских. Там была сплочённая компания, весё-
лая, живая, я бы сказал, бедовая. Здесь гимназисты были с раз-
ных концов раскинутой вдаль и вширь матушки-Москвы. Общих
связывающих интересов было мало. Исключением была группа
футболистов.

[belkafoto.livejournal.com]

Жили мы один от дру-
гого очень недалеко. Итак, со дня моего знакомства с Колей То-
роповым я уже не чувствовал себя в Москве одиноким. Он заме-
нил мне моих мологских друзей.
Дружба наша продолжалась до самого моего отъезда из Мо-
сквы в ноябре 1918 года. Он был в числе провожавших меня,
к нему первому я направился в 1965 году, когда на несколько дней
попал опять в Москву. Он умер лет за десять до этого. В память
нашей дружбы с Колей я до сих пор приглашаю его племянника
с семейством из Москвы в Братиславу, чтобы купить у нас то, что
у них нельзя.

не было ни одного еврея

[belkafoto.livejournal.com]

Ещё несколько слов о Владимире Карловиче Феррейне. На
следующий год, как мы приехали в Москву, он праздновал семи-
десятилетие. Одновременно праздновалось и двухсотлетие старой
Никольской аптеки, основанной прародителем юбиляра, пересе-
лившимся при Петре Первом не то из Швейцарии, не то из ка-
кого-то немецкого герцогства, соседнего с Швейцарией. Это был
красивый высокий старик с большой бородой, всегда элегантно
одетый, зимой в тёмном сюртуке, летом в чесучовом. Он до пре-
клонных лет до поздней осени купался, потом ехал на прогулку
верхом на прекрасном белом коне. Говорил он одинаково хорошо
по-русски, по-немецки и по-французски. Когда у него обедали
гости, он надевал фрак, за стулом стоял камердинер. Был он хо-
рошим пианистом, был завсегдатаем на концертах. На его пред-
приятиях — нескольких аптеках, аптекарских магазинах, химиче-
Август 1913 ~ октябрь 1917
ских лабораториях с численностью около тысячи служащих — не
было ни одного еврея, хотя вообще фармацевтическое дело в Рос-
сии было в руках евреев. Умер он вовремя — в 1917 году в Крыму,
в небольшой усадьбе в Судаке

[belkafoto.livejournal.com]

Куда увели папу и остальных, мы не знали. Фабрику закрыли,
рабочие и служащие разошлись, телефон не действовал. Душев-
ное состояние мамы и Оли было ужасное. Я хотел вернуться
в город, чтобы узнать что-нибудь, но меня не пустили. Под вечер
приехал на фабрику становой инспектор. Фабрика лежала за чер-
той города, и мы подпадали не под градоначальника, а уездного
станового пристава. Он успокаивал маму, объяснял случившееся
46 ошибкою градоначальника, не понявшего, во что могло вы-
литься патриотическое проявление масс из-за временных неудач
на фронте и толкование их как результата немецкого шпионажа.
Руководители и организаторы этих выступлений растерялись
и только теперь взялись за ликвидацию беспорядков. С винова-
той улыбкой становой вскоре исчез, заверив маму, что ещё до
ночи папа будет дома. А вслед за его уходом позвонил папа из
какой-то тюрьмы и сообщил, что никому ничего дурного не сде-
лали, что теперь после сытного ужина с пивом они играют
в карты и что он надеется к ночи вернуться домой. Мы все тоже
успокоились и стали ужинать: не до еды было целый день. Часам
к одиннадцати папа вернулся, спокойный, даже весёлый,
и с юмором, ему присущим, начал описывать свои злоключения.
Хороший был у папы характер.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я после Нового года
пришёл к себе в училище, увидел объявление, что Военно-про-
мышленный комитет организовал при нашем училище для сту-
дентов курсы шоферов-механиков, которых не хватало на
48 фронте. Поступающий должен был принять обязательство — пол-
года отслужить на фронте. Слово «механик» сделало своё дело:
в тот же день, не посоветовавшись с отцом, я подписал обяза-
тельство и приступил к занятиям, которые как раз начались.
Когда вечером я пришёл домой и сообщил об этом отцу, увидел,
что это ему очень не понравилось. Смирился он с этим лишь
после того, как я ему стал доказывать, что как будущему инже-
неру-механику теоретические и практические знания шофёра-
механика очень пригодятся. Но, конечно, ему было неприятно,
что я дал обязательство, не обсудив этот вопрос с ним.
Я весь отдался новому делу. Учение было поставлено очень
широко: теоретическую часть вели наши профессора, практи-
ческую наши же мастера. В конце марта я выдержал экзамены,
помимо автомобиля изучил и разные типы мотоциклеток, что
и было [указано] в моём новом дипломе. В первых числах апреля
был я уже на фронте. Наш небольшой автомобильный отряд был
прикомандирован к 59-му отдельному сапёрному батальону, вхо-
дившему в состав 11-го корпуса.

[belkafoto.livejournal.com]

Было похоже, что попали в передовой, только что созданный
полевой лазарет. Все в масках. Стоят и санитарные автомобили
красного креста. Люди в масках несут солдат: кого на носилках,
кого просто за ноги и за руки. Первых принимает кто-то из меди-
54 цинского персонала, вторых складывают в кучу. Этих гораздо
больше. Лежали они все в неестественных позах, как бы замёрз-
шие. Это уже мёртвые, удушенные газом.
Вскоре нас начали нагружать этими мёртвыми. Они падали
на дно грузовика, как дерево. С тем же стуком. Отвозили мы их
куда-то подальше от передовых позиций. Там рылись могилки
для мертвецов. Засыпали, ставили какие-то, видимо временные,
крестики. Ходил священник, тоже в маске. Кажется, после вто-
рого рейса было приказано снять маски. Как хорошо дышалось
без них, но в воздухе нам ещё чудился какой-то запах. Оказалось,
что ветерочек, который сначала гнал газы в нашу сторону, утих,
потом стал дуть слегка в сторону немцев.

[belkafoto.livejournal.com]

Были у нас два сослуживца: некто Иноземцев и один еврейчик,
фамилию которого забыл. Они держались вместе, подолгу вели
между собой дебаты, работа нашего отряда их особенно не инте-
ресовала. У меня тогда создалось впечатление, что поступили они
в отряд, [чтобы уклониться] от передовых линий в пехоте. На нас
они смотрели как на политических невежд. Подсовывая газеты,
они всегда обращали наше внимание на резкую критику прави-
тельства со стороны оппозиции. О том, что в тылу не всё в по-
рядке, мы конечно знали. Но мы считали себя не штатскими, а чле-
нами армии, были уверены, что тяжёлые времена армия уже пере-
жила. Видели своими глазами, что дух армии бодрый, что она ре-
гулярно снабжается всем необходимым. Были мы уверены, что Ан-
танта победит немцев, что эта победа не за горами. В дебаты
56 с ними мы не вступали, честно исполняли свои служебные обязан-
ности, при случае всегда использовали возможности попасть на пе-
редовые линии, ближе познакомиться с жизнью там. Присмо-
тревшись к ней в условиях хорошо укреплённых позиций, нахо-
дили жизнь фронтовиков очень однотонной, скучноватой.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы с Олей, с которой я теперь обсуждал текущие события,
никак не могли понять, как мог этот адвокатишка, любимец исте-
рических женщин, занять кресло председателя министров Вре-
менного правительства, а потом ещё стать во главе военного ми-
нистерства. Не понимали, как это могли снести командующие
фронтами. Ведь шёл решающий год Первой мировой войны, ре-
Август 1913 ~ октябрь 1917
шающий судьбу народов России на многие годы. До сих пор не могу
понять, как армия, её высшие чины при полном крахе царской вла-
сти и затем при полном бессилии Временного правительства оста-
валась в стороне. В её рядах не нашлось ни одного волевого чело-
века с государственным умом, решимостью и смелостью

[belkafoto.livejournal.com]

Ориентируюсь. Встречаю приятелей, от которых узнаю:
в Москве вечером большевики подняли восстание, захватили ар-
тиллерийские склады. Ходынка в их руках. Организуется сопро-
тивление. Юнкера заняли все кремлевские ворота. Основная за-
дача не допустить большевиков в центр города. Называется имя
полковника, который организует сопротивление. Из студентов,
Август 1913 ~ октябрь 1917
готовых выступить с оружием в руках, организуются десятки. Во
главе каждого десятка будет поставлен офицер. Общее руковод-
ство взяла на себя группа офицеров-лётчиков. Оружие получаем
из Алексеевского военного училища, которое находится недалеко
от нашего училища. Десятки будут перевозиться на места грузо-
виками автошколы, которую кончил и я. По всему было видно,
что работа уже была налажена, винтовки и патроны были сло-
жены внизу в раздевалке; там же были и пулемёты.

[belkafoto.livejournal.com]

Ждали мы довольно долго, прислушиваясь к разговорам, ко-
торые велись в отдельных группах. Потом какой-то солидный
полковник сильным голосом сообщил нам приблизительно сле-
дующее:
— Выступление генерала Краснова не имело успеха; его отряды
не прорвались в город и отступили. Совет рабочих и солдатских
депутатов под ведением партии большевиков во главе с Лениным
захватил власть, свергнув Временное правительство. В Москву
прибыли ночью из Петрограда представители нового правитель-
ства и подписали перемирие с представителями сопротивляю-
щейся Москвы. По одному из пунктов соглашения рядовые участ-
ники сопротивления сосредотачиваются в отдельных пунктах,
68 каким является и Александровское училище. После сдачи имею-
щегося при них огнестрельного оружия они могут беспрепят-
ственно разойтись по домам.
Потом было приказано построиться по взводам и склады-
вать оружие. Не было ясно, касается ли это револьверов, но
я заметил, как наши офицеры прятали их подальше во внутрен-
ние карманы. А ещё через час начали выпускать из училища
через двор задними воротами на улицу. Часа через два, уже сов-
сем вечером, я добрался до фабрики старой дорогой по Москве-
реке, а потом перелез через забор в наш сад.
Как хорошо было в наших тёплых, покойных комнатах! Наши

[belkafoto.livejournal.com]

Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в вечный покой.
Осторожные зрители молча кутались в шубы,
И какая-то женщина с искажённым лицом
Целовала покойника в посиневшие губы
И швырнула в священника обручальным кольцом.
Закидали их ёлками, замесили их грязью
И пошли по домам, под шумок толковать,
Что пора положить бы конец безобразию,
Что и так уже скоро мы начнем голодать.
Но никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги — это только ступени
В бесконечные пропасти к недоступной весне!

[belkafoto.livejournal.com]

Алексе́й Алексе́евич Бруси́лов (19 [31] августа 1853, Тифлис — 17 марта 1926, Москва) — русский и советский

Вторая супруга — Надежда Владимировна Брусилова-Желиховская (1864—1938), дочь писательницы Веры Желиховской. Оставила обширную переписку с супругом и мемуары, опубликованные в эмиграции[4].

Брусилов оставил после себя мемуары под названием «Мои воспоминания», посвящённые преимущественно своей службе в русской армии и Советской России. Первую их часть, охватывающую период до 1917 года, он завершил в 1922 году, издана она была в 1929 году. Над второй частью он работал до последних дней жизни и они остались неоконченными. Вдова Н. В. Брусилова-Желиховская покинула Советскую Россию в 1930 году, при этом вывезла весь архив А. А. Брусилова и рукопись воспоминаний, которые были переданы ею в Русский заграничный исторический архив (РЗИА) в Праге в 1932 году[20]. Он затрагивает описание его жизни после Октябрьской революции и носит резкий антибольшевистский характер. Эта часть воспоминаний была продиктована Брусиловым жене на лечении в Карловых Варах в 1925 году. По завещанию, подлежала обнародованию только после смерти автора.

После 1945 года рукопись второго тома была передана в СССР. Резко отрицательная оценка большевистского режима во втором томе привела к тому, что в 1948 году в СССР было прекращено издание сборника «А. А. Брусилов» и его имя изъято из путеводителя Центрального государственного военного архива:

[belkafoto.livejournal.com]

После 1945 года рукопись второго тома была передана в СССР. Резко отрицательная оценка большевистского режима во втором томе привела к тому, что в 1948 году в СССР было прекращено издание сборника «А. А. Брусилов» и его имя изъято из путеводителя Центрального государственного военного архива:

В рукописи «Воспоминаний», которую мы получили в архив, написанной рукой жены Брусилова (Н. Брусиловой) и подписанной собственноручно А. Брусиловым в период пребывания его и жены в Карлсбаде в 1925 году, содержатся резкие выпады против большевистской партии, лично против В. И. Ленина и других руководителей партии (Дзержинский), против Советской власти и советского народа, не оставляющие сомнения в двурушничестве генерала Брусилова и его контрреволюционных взглядах, не покидавших его до самой смерти.
— Начальник ЦГВИА СССР майор Шляпников[21]

В 1989—1990 годах в «Военно-историческом журнале» опубликованы фрагменты второго тома воспоминаний А. А. Брусилова[25], а затем вышло в свет и полное издание воспоминаний А. А. Брусилова, включающее 2-й том.

Петербургский историк А. В. Смолин проделал тщательный анализ публикаций о военачальнике, сделав вывод об их идеологической ангажированности и указав на необходимость серьезного источниковедческого анализа второй части его воспоминаний. Он указал на массу несоответствий фактов и оценок, отраженных в мемуарах генерала и в документах. Комплексный критический анализ уже опубликованных сведений о Брусилове, его воспоминаний с привлечением новых архивных данных помогут создать полноценные работы о полководце, считает Смолин[1].

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец на позорнейших для русских условиях была до-
стигнута окончательная редакция мирного договора. Он до-
лжен был быть подписан верховным главнокомандующим уже
на деле не существующей Русской армии. Им был в это время
генерал Духонин. Он отказался поставить под этим позорным
документом свою подпись. Его вызвали в Минск (он был где-то
на фронте), и здесь на вокзале при выходе из вагона прислан-
ный новый верховный главнокомандующий прапорщик Кры-
ленко застрелил Духонина из револьвера. Застрелив, сел в ав-
томобиль, приготовленный для Духонина, и поехал в штаб вер-
ховного главнокомандующего, где приступил к исполнению
74 обязанностей, хотя — прапорщик — о них не имел представле-
ния. На этом месте он долго не удержался и стал генеральным
прокурором России.
Похабный Брест-Литовский мир войдёт в историю вместе
с именами его подписавших.

[belkafoto.livejournal.com]

то только потому, что считали все новые порядки временными:
«Ведь это не удержится, два-три месяца — и всё рухнет». Так уте-
шали себя и оптимисты, и пессимисты. На Сухаревке и на дру-
гих базарах за золото или материю можно было [выменять]
продукты. Раз и я решил рискнуть. Продавалось из-под полы.
Мне удалось за пять рублей золотом купить небольшой мешо-
чек муки (продали за десять фунтов) и благополучно под шине-
лью привезти домой. Я ликовал, но когда высыпали, то оказа-
лось, что муки было немного, только сверху, остальное была из-
вёстка.

[belkafoto.livejournal.com]

ухарки у нас уже не было: папа её устроил работницей на фа-
брике. Горничная Маня осталась. Поехала она домой посмотреть,
что делается у неё в деревне. Дал я ей деньги и попросил купить
мне домотканую деревенскую рубашку-косоворотку. Нравилась
мне такая — её носили некоторые студенты-техники. Вернулась
и привезла настоящую домотканую из белых, розовых и красных
ниток. Под мышками, видно для увеличения крепости, были на-
шиты из того же материала, только немного темнее, специальные
«подпазухники». Этой рубашке износу не было. В ней я пускался
76 в свои дальние, опасные путешествия, и дожила она до Таврии,
где пропала с другими вещами при окружении нашей батареи.

[belkafoto.livejournal.com]

Поездка.
Июль-август 1918
В середине июня 1918 года, я сидел в чертёжке Московского
высшего технического училища, что-то чертил, а больше преда-
вался размышлениям и воспоминаниям. Вспомнил я и неуда-
вшееся и казавшееся теперь ненужным московское восстание в ок-
тябре прошлого года. Никак не мог понять, как это могло слу-
читься, что в восстании участвовало так мало молодых офицеров.
Ведь Москва была полна ими, ведь большинство из них предста-
вляло собой цвет русской молодёжи. Ведь когда теперь советская
власть вызвала всех живущих в Москве офицеров явиться на ре-
гистрацию, грозя [укрывшимся] репрессиями, так в Лефортово
их явилось около тридцати тысяч. Что ж, угроза расправы за неис-
полнение приказа так их напугала? Где были они в октябре? Ведь
у красных были только единицы. Вспомнил я и ужасно обидные,
но не далёкие от правды слова, приписываемые Троцкому: «Если
выдать приказ, что завтра начнут пороть русскую интеллигенцию,
так уж от раннего утра она станет в нескончаемую очередь, а не-
которые будут услужливо забегать вперёд».

[belkafoto.livejournal.com]

Опять я встретился с коллегой К., который, ознакомившись
с пропуском, куда-то ушёл. Вернулся не скоро, передал мне под-
тверждение от центрального Союза кооперативов о денежном
взносе за двух особ, проживающих в санатории, и деньги.
Деньги и подтверждение я должен буду передать помощнику эко-
нома санатория. Передать молча и ни о чём не спрашивать. До-
бавил, что всё это остаётся между нами, что он на днях куда-то
уезжает и что скоро мы едва ли увидимся.
Осталось мне самое трудное. Когда-то давно я говорил дома,
что собираюсь навестить Марусю, но не встретил ни у кого ни
одобрения, ни согласия. Предстоял крупный разговор. Когда те-
перь я вспоминаю этот разговор, мне становится не по себе, хо-
чется плакать, проклинать себя за свой эгоизм, бессердечность
по отношению к семье, особенно к отцу. Молю простить меня за
то горе, что я им причинил.
Путешествие было опасное. Конечно, я не мог ничего сказать
о поручении, которое я на себя взял. Довод — обещание девушке,
с которой фактически я не был ничем связан, — был для отца и м

[belkafoto.livejournal.com]

Боже мой, какой я был негодный сын,
самоуверенный молокосос, как мог я не ценить самых близких мне
людей — отца, мать, сестру Олю.
Правда, после фронта я что-то зарабатывал, был, скажем, на-
половину от них экономически независимым. Может быть, это
мне вскружило голову, но рисковать своим здоровьем, если не
жизнью, рисковать тем, что меня куда-нибудь засадят, оторвут от
семьи в это тяжёлое для всех время, я не имел никакого мораль-
ного права. Доводы для этого были недостаточны. Это был один
из низких моих поступков, которые молодые люди понимают
лишь в зрелые годы.

[belkafoto.livejournal.com]

А теперь маленькое отклонение от повествования. Вчера
взял у сына совсем недавно вышедшую историческую хроноло-
гию. Я надеялся, что найду что-нибудь о новороссийской драме,
и нашёл. Но вот в какой форме: «18.06.1918 по приказу советской
власти была потоплена большая часть Черноморской флотилии,
потому что были опасения, что она попадёт в руки немецких ин-
тервентов». Это дословный перевод, так пишется современная
история.

[belkafoto.livejournal.com]

На другое утро Асклипиодота Ивановна пришла за мной. Ас-
клипиодота — имя редко встречаемое, и я ещё в Москве с трудом
его запомнил. Но раз запомнив, не забыл его до сих пор. Она под-
готовила Марусю.
Маруся изменилась за это время, потускнели глаза, на лице
нездоровый румянец. Подала мне руку, не протестовала, когда
я её руку не только пожал, но и поцеловал. Поблагодарила за па-
мять и забросала меня вопросами о своих в Москве, о моих, об
общих знакомых. Потом не спеша стала говорить о своём здо-
ровье, о своей болезни. Кризис уже миновал, но когда она будет
здорова совершенно, об этом говорить ещё очень и очень рано,
что много зависит от того, как она сама будет бороться с болез-
нью. Говорила она тихо, видно, стараясь не переутомляться.
Потом перешла на здешнюю жизнь, к которой уже привыкла.
Привыкла всё время лежать в постели, не вставать; рассказала,
что у неё есть здесь несколько подруг и знакомых молодых
людей, которые её навещают, не дают ей скучать. Потом, увидев,
что она устала, заговорил я. Вскоре зашла какая-то дама, которая,
узнав, что я приехал из далёкой России, закидала меня вопро-
сами. Было время кончать аудиенцию, и мы с дамой ушли.

Последние дни я провёл не
сидя у Маруси, а купаясь в море. Последний вечер беззаботно и ве-
село провёл с местной молодёжью на пикнике. Как отличалась
здешняя молодёжь от тогдашней московской! Она была ещё ничем
не пришиблена, весёлая, беззаботная. Очень мне понравилась мо-
лоденькая брюнетка, только что окончившая гимназию. Ухажи-
вал я за ней и танцевал целый вечер.
Марусина мама, казалось, была рада моему отъезду. Маруся
простилась спокойно, прося, как только будет возможность,
приехать. Доктор дал адрес своего брата Вадима, скрывающегося
в Москве у сестры. Просил меня убедить брата пробраться к нему
и дать ему все сведения о дороге. На прощание Маруся взяла из
94 вазы голубой полевой цветочек и протянула его мне. Шёл я пеш-
ком, раздумывая обо всём. Потом остановился у придорожного
кустика, погладил цветочек и засунул его между листьями куста.
«С Богом, Маруся! Дай Бог тебе счастья!» Каким-то чутьём я по-
чувствовал, что мы уж никогда не встретимся.

[belkafoto.livejournal.com]

К концу дня узнаю, где я. Это вновь оборудованная новая туап-
синская тюрьма под открытым небом. Старая туапсинская тюрьма
переполнена. Эта существует уж дней десять. Туапсе теперь фрон-
товая область. Грузия, провозгласившая себя самостоятельной рес-
публикой, решила расширить свою территорию. Присоединили
к себе Сочи и собираются присоединить и Туапсе. Советская
власть оказывает им сопротивление. Бои с переменным успехом
идут километрах в двадцати от Туапсе.
Советская власть за своё недолгое существование в Туапсе на-
жила много врагов, лозунг которых: «Хоть с чёртом, но против
большевиков». Фронт держат остатки бывшей русской армии,
отходящей с прежнего турецкого фронта. Опасаясь восстания
в городе и удара в спину Красной армии, советская власть задер-
живает всех, кого можно заподозрить в нелояльности к ней.

[belkafoto.livejournal.com]

ались.
В Замоскоречье был уж свой местный совет. Многих из старших
служащих этого совета не удовлетворяла «картошка с картошкой».
Были у них свои возможности. Обедали они отдельно внизу в моей
Сентябрь 1918 - декабрь 1918
комнате. Откуда-то присылались: рыба, да не простая, а сибирская,
солёное сливочное масло, консервированное молоко, кофе. Раз
прислали целый мешок изюма. Про него все забыли, кроме меня.
Обед д ля них варил сам повар отдельно. Я смотрел лишь, чтобы эти
редкие продукты не особенно разворовывались, чтобы что-то оста-
валось для моих на Басманной и для моих приятелей. Отчётность
велась отдельно — мной и поваром.
Подходишь вечером к столовке, так [часам к десяти], а по
улице около неё уж ходят человека три-четыре. Это были мои
новые знакомые по столовке студенты

[belkafoto.livejournal.com]

стояли цветы, в некоторых комнатах местами сорванные обои.
Мне рассказали, что были непрошеные гости с обыском.
Вот как всё было. Дядя Володя вернулся после обеда из прав-
ления. Удалось получить большую сумму из вложенных в пред-
приятие денег.
А теперь маленькое разъяснение относительно новых законов
о хранении драгоценностей и денег: больше тысячи рублей никто
не имел права держать дома, золото только в форме обручальных
колец. Наказание — конфискация, при больших суммах—расстрел.
Банки были уже давно национализованы, но чтобы не создавать
панику, разрешалось брать из них не более тысячи рублей.
Часов десять вечера, я уже ушёл, звонок. Появляются не-
Сентябрь 1918 - декабрь 1918
сколько человек неприятной наружности, с ними два красноар-
мейца с винтовками. Один красноармеец у парадных выходных
дверей, другой при кухне у так называемого чёрного хода.
Предъявляют ордер на обыск и запрещение выхода из квартиры.
Всех собрали в столовой, дядя Володя, как хозяин квартиры,
остаётся в их распоряжении.

[belkafoto.livejournal.com]

роза надвигалась. Потом двое, видно из старших
обыскивающих комиссаров, вызвали дядю Володю в его
спальню. Дядя пошёл. Боялся страшно — начнётся физическое
воздействие. В спальне всё было перевернуто. На полу лежал
дядин скромный портфель. Дядя, когда вернулся из правления,
бросил портфель с деньгами на кровать. Кровать перевернули,
портфель упал на пол. Видно, его никто не заметил. Теперь один
из комиссаров поднял его, открыл. Полон пачками денег. Было
там больше раз в сто, чем разрешалось. Дядя прощался с жизнью.
Державший портфель ничего не сказал, переложил пачки денег
Последние месяцы в Москве. Бегство
в свои карманы и, постояв немного, подумав и не сказав ни слова,
вышел.
— Обыск окончен, отход.
Все ушли.
Дядя Володя, который уже надевал пальто и искал свою
шляпу, никем

[belkafoto.livejournal.com]

Дядя Володя к потере денег отнёсся очень спокойно. Видно
и потому, что ожидал худшего, да и потому, что деньги для всех
детей Николая Петровича Авенариуса не играли большой роли.
На другой день, когда стало ясно, что вчерашний обыск никаких
последствий иметь не будет, он уехал. Прощаясь, он почему-то
был уверен, что в эту квартиру никогда не вернётся. Он попросил
118 меня только сохранить книги его отца, чемодан с вещами его ку-
зины, оставшейся за границей, и хотел, чтобы я спрятал где-ни-
будь одно из его ружей. Но потом раздумал:
— Не надо, можешь попасть в кашу.
Попрощался и ушёл из дому. Долго плакали по нём и кухарка,
и горничная:
— Лучшего человека, лучшего барина мы никогда не знали.
Через два года его без суда расстреляли в Судаке.

[belkafoto.livejournal.com]

Кончив повествование, бедняги начали из всех щелей дивана
вытаскивать разные припрятанные от меня вещи. Даже вставные
золотые зубы были где-то запрятаны. Извиняться мне не прихо-
дилось. Наша семья не была никогда юдофобская. В Мологе их
совсем не было, в Москве — мало. Никакой неприязни к людям
Сентябрь 1918 - декабрь 1918
еврейской национальности не имел. Во время революции евреи
были самыми активными революционерами, но только внешне.
В душе оставались страшными материалистами, дрожавшими за
свою собственность и с огромными аппетитами на чужую. Посо-
чувствовал я им, и в Екатеринославе мы расстались.

[belkafoto.livejournal.com]

Бессарабия
Утром был около моста.
С этой стороны не было никакой стражи, кто хотел, тот
и вступал на мост. На середине моста стояли румынские солдаты
и смотрели, не несёт ли кто оружие. На другой стороне стояла
группа румынских марионеточных офицеров и солдаты. Я ска-
зал «марионеточных» — другого подходящего слова не нашёл.
Все офицеры напомажены, брови подведены, губы накрашены,
14Q одеты в шинели разных цветов, с тонкой талией. На ногах, при
ужасной грязи, лаковые туфельки.
Мы идём гуськом, по одному. Кто мы? — турки, румыны,
итальянцы, сербы, болгары, немцы, австрийцы, конечно, и рус-
ские. Все участники Первой мировой войны теперь постепенно
возвращаются домой.

[belkafoto.livejournal.com]

Запасы камфары, которую дядя Коля всегда имел наго-
тове для впрыскивания (с лекарствами было туго), меня не-
сколько раз спасали. На седьмой вечер дядя Коля смерил пульс,
температуру, и сказал:
144 — Будет жить.
Был вечер. Мама осталась сидеть у меня, папа пошёл в сосед-
нюю комнату отдохнуть. Я спал спокойно, не рвался. Мама могла
полулёжа в кресле дремать. Утром, ещё до рассвета, пошла раз-
будить папу. Пришла его очередь дежурить. Вошла в спальню.
Папа лежал на спине какой-то странный. Около кровати лежала
читанная книга. Мама подошла, хотела его разбудить. Папа был
мёртв.
...Папа очень редко хворал, я даже не помню его лежащим
в постели, не уходящим ежедневно на службу. Но вот за месяц до
начала Первой мировой войны он решил поехать на одесские ли-
маны. Хотел избавиться от надоевших ревматических болей
в ногах. Пробыл там недели три и вернулся в плохом настрое-
нии, что у него редко случалось.

[belkafoto.livejournal.com]

Настроение у всех было плохое. Дядя Коля продолжал отго-
варивать, уверяя, что как-нибудь да переживём. Кроме нас троих
с нами собралась ехать наша бывшая прислуга Маня и Галочка
Лапо. Это была киевлянка, приехавшая в Сороки в отпуск к под-
руге и здесь застрявшая при внезапном закрытии границ. Она
Начало 1919 - осень
была однолетка со мной, мне нравилась и в Сороках вошла
в нашу кампанию. Позже я сыграл в её жизни некоторую роль,
и мы с ней переписывались, а в прошлом году моё письмо к ней
вернулось из Румынии с пометкой «умерла».

[belkafoto.livejournal.com]

Дядя Володя налил вина в три бокала. А я, Боже мой! — глу-
172 пый юнец — не понял, сколько перестрадал дядя Володя, придя
к этому решению. О, если бы я тогда обнял Зельму Карловну, по-
целовал её и дядю, прижался бы к ним обоим, дав понять, что
я с ними, что я понимаю и одобряю их. А я лишь смог чокнуться
с ними, пробормотав:
— Поздравляю.
Помню, что дядя Володя тяжело переживал мою холод-
ность. Наверняка его падчерицы и пасынок, которые видели
в Зельме Карловне лишь гувернантку, считали женитьбу дяди
Володи оскорблением памяти их матери и соответственно от-
неслись к ней.
А ведь Зельма Карловна была женщиной лет пятидесяти, жен-
щиной незаметной, «невидной». Через год с небольшим по
«ошибке», как потом объяснили, дядю Володю расстреляли
в тюрьме. Зельма Карловна увезла Анечку в Москву, а оттуда, как
эстонская подданная, увезла её в Ревель. Дала ей прекрасное об-
разование и выдала замуж за русского помещика Антропова.
В 1945 году, когда из Эстонии мужа её увезли в СССР, она с тремя
дочками переехала в Гамбург, где и живёт теперь. Мы с Анечкой
обменялись несколькими письмами, потом как-то переписка за-

[belkafoto.livejournal.com]

Жил я с Егорчиком в квар-
тире директора реального училища, в большой проходной зале.
Сам директор с женой и дочкой-подростком теснился в неболь-
шой комнате, так как все остальные комнаты были реквизиро-
ваны для военнослужащих.
Жилось бы неплохо, если бы не одна квартирантка, сестра
милосердия средних лет, работавшая в военном лазарете, пья-
ница, наркоманка, психопатка. Директор был видный мужчина
средних лет, милейший, культурный человек, с женой пережи- 173
вали тяжёлое сообщение, что их сын серьёзно ранен под Кур-
ском, а где и что с ним теперь — неизвестно. А эта психопатка,
наркоманка преследовала директора своей неудовлетворенной
любовью. Он крадучись пробирался через нашу комнату, если
знал, что она дома, чтобы она не услыхала и не выскочила в нашу
залу, чтобы кинуться ему на шею.
Нам с Егорчиком пришлось однажды выкручивать ей руки,
чтобы вырвать директора из её объятий. Отделаться от неё было
нельзя. За ней, видно, стоял кто-то из её бывших любовников.
Лазарет твердил, что она незаменимая сестра. Потом, когда мы
встретились с Егорчиком в Константинополе, он мне рассказал,
что она застрелила директора в нашей комнате. Егорчик не успел
отнять у неё револьвер.

[belkafoto.livejournal.com]

Ещё один неприятный эпизод крепко засел в моей памяти.
Был канун сочельника. Егорчик был вызван к коменданту крепо-
сти и пришёл оттуда мрачней тучи. Приказ: когда стемнеет, к кре-
постной тюрьме доставить в полном порядке большую легковую
машину «Рено» с двумя шоферами. Но в нашей мастерской уже
знали, в чём дело. Осенью на юге России между многочислен-
ными разбойными бандами, не признававшими никакую власть,
кроме власти оружия, была банда атаманши Маруси (она имела
ещё какое-то прозвище, которое не могу вспомнить). Болыыин-
Сентябрь 1919-лето
ство этих банд, особенно малых, было ликвидировано, в том
числе и банда Маруси.
Обыкновенно атаманов расстреливали на месте, но Марусю,
может потому, что это был исключительный случай, не прикон-
чили и судили. Судили долго, а потом ещё дольше откладывали
исполнение приговора (расстрелять). Вот Маруся с ворохом су-
дебных бумаг и приговором оказалась в Севастополе, где это
дело было решено ликвидировать. Почему это должно было слу-
читься — неизвестно.

Когда Егорчик, не вдаваясь в подробности, назначил двух
военнослужащих мастерской исполнить приказание, они отка-
зались, их внушительно поддержали остальные монтёры:
— Мы автомеханики, монтёры, но не военные шофера, никто
из нас не поедет, да и машина не в порядке.
Егорчик был вспыльчив, но быстро отходил, его все любили
за миролюбивый характер. Поднялся крик, а кончилось тем, что
Егорчик сказал мне:
— Поедем мы с тобой.
Машина была проверена, всё оказалось в порядке. Когда на-
чало темнеть, мы подъехали с Егорчиком к тюрьме и начали
ждать. Это была старая машина, у которой помещение шофёра
отделялось от просторного помещения для пассажиров стенкой
со стеклянными окнами и рупором для передачи приказаний шо-
фёру. Потом несколько человек вышли, кто-то сел в машину,
кого-то усадили, нам дали приказ «трогай». Егорчик знал куда,
мы поехали по направлению к херсонесским каменоломням. Там
нас остановила группа военных, из машины вышли. Мы подо-
ждали две-три минуты, Егорчик повернул машину, и мы быстро
возвратились в Севастополь.

[belkafoto.livejournal.com]

Зачислили меня в первую офицерскую роту, в которой был
и Бибочка. С любовью я вспоминаю этот полк, эту роту. Командир
полка полковник Ошанин, интеллигентный, боевой, видный из
себя офицер. Командир батальона подполковник барон Розен
суров и первое впечатление: пьяница (у него был огромный багро-
вый нос). На самом деле оказался всеми любимым, уважаемым и ду-
шевным человеком, отличным, храбрым офицером. Таким же был
и капитан (фамилию вспомнить не могу), командир первой офи-
церской роты. Всегда подтянутый, спокойный, строгий к себе
и своей роте командир. Большинство роты состояло из студентов,
в 1918 году призванных в военные училища. То были милые, ин-
теллигентные люди, имевшие за своими плечами два года фронто-
вой жизни с её опасностями и чёрными днями, на своё теперешнее
положение смотревшие как на выполнение своего долга перед ро-
диной. Я был радушно принят между ними.
................
Место номера у второго орудия ещё никем не было занято,
и я после плотного обеда из одного ведра с остальными номерами
направился к нашему орудию. Там посвятили меня во все его
тайны, объяснили обязанности каждого номера. Номеров было
шесть. Я был шестой номер, которому по уставу при команде
«Приготовиться к бою» полагалось открыть зарядный ящик, вы-
нуть гранату, ловко и вместе с тем бережно, чтобы не уронить,
бегом отнести её к орудию и так же осторожно передать её в руки
пятому номеру. Граната была тяжёлая, пришлось проделать это
несколько раз, чтобы всё шло гладко. Наша батарея была гау-
бичная. Орудие — четырёхсполовинойдюймовая гаубица ан-
глийской армии. Била она не дальше, чем на четыре километра,
но по сравнению с нашей трёхдюймовкой действие огня (раз-
рыва) было в три раза больше.

[belkafoto.livejournal.com]

А знаете, хорошее время я прожил в Таврии в 1920 году.
Лето было прекрасное, жаркое. Забот никаких. Слушай прика-
190 зания и ни о чём больше не заботься. Какие вкусные были обеды!
Принесёт дежурный номер ведро с борщом. Жирные куски сви-
нины плавают в нём. Мы впятером приготовились. Наводчик ко-
мандует:
— Начинай! — и наши ложки заработали.
Но берём только борщ, потом:
— За мясо берись.
И начинаем уничтожать вкуснейшую свинину.
А ночки какие!

[belkafoto.livejournal.com]

Так как Россия была в войне с Турцией, то русское посольство
на время войны было передано под ведение и охрану голланд-
ского посольства. Вот почему мне, как и всем другим, был выдан
голландский паспорт. Огромный лист прекрасной бумаги.
Третью часть его занимает красивый герб государства Нидер-
ландского, а дальше следует: «Николай Александрович Авена-
риус русский подданный, он и его багаж находятся под защитой
Нидерландской королевы». Текст на французском языке написан
222 крупными буквами, кончался подписью и печатями голландского
посланника. Жалею, что этот паспорт не сохранился у меня.
В Праге он лежит в архиве Министерства иностранных дел.

[belkafoto.livejournal.com]

Утром меня провели наверх. Вскоре из своего кабинета
вышел и начальник Сорокской сигуранцы, старый знакомый —
Кристи. Он занимал эту должность и при моём первом приезде
в Бессарабию. Красивый, средних лет мужчина, знал француз- 237
ский, немецкий и русский языки. По-русски не говорил никогда,
но было известно, что во время войны жил три года в Одессе. Не
было понятно, почему его так долго держали в небольшом го-
родке Сороках, когда он имел большой служебный стаж и был
очень уважаемым человеком. Это он вызвал меня два года назад,
чтобы я принял румынское подданство, я [тогда] ответил, что не
променяю русское дворянство на румынское подданство, за что
он приказал не только мне, но ещё нескольким из строптивой
молодёжи являться на еженедельную проверку.
По-румынски (я понимал каждое второе слово) он объявил
мне, что я арестован как большевистский шпион и агитатор из
группы Трофимова и (он назвал ещё две-три фамилии, которые
теперь не помню) и меня отправляют в военно-полевой суд в Ки-
шинёв. Потом, да и теперь, я много думал, почему он выбрал
именно меня, и как тогда, так и теперь могу объяснить лишь тем,
что он стряпал очередной процесс над шпионами и агитаторами
(на 98% надуманный) и я подходил к его плану (три раза пере-
шёл границу Румынии), а этот процесс мог помочь ему вы-
браться из Сорок. Мне не дали даже открыть рот и под конвоем

[belkafoto.livejournal.com]

Забегу сейчас на много лет вперёд, а именно в 1934 год.
Поздней осенью этого года я, будучи чешским гражданином,
в третий раз поехал недельки на две-три из Мартина в Румынию
навестить маму и Олю. На этот раз я решил ехать не через
Ужгород-Мармарош, а через Польшу с пересечением границы
у Черновиц, которые в то время принадлежали Румынии.
Переезжали границу ночью. Иностранцев было несколько
человек. При возвращении паспортов румынский пограничный
чиновник заявил, что не может меня пропустить через границу,
и предложил мне вернуться обратно. Взял я вещи и вышел из ва-
гона, пошёл в румынское пограничное отделение, чтобы выяс-
нить в чём дело. Поезд тем временем ушёл.
Дежурный румын заявил, что начальник отделения придёт
только утром, но согласился пойти со мной в железнодорожный
ресторанчик закусить и выпить. За выпивкой он мне объяснил,
что при проверке паспортов было выяснено, что в книге нежела-
238 тельных иностранцев записан и я. Так как он был единственный
пограничный чиновник и был мне благодарен за угощение, он
провёл меня в концелярию, вынул объёмистую книгу, в которой
были записаны особы, которых надлежит при переходе границы
задержать. Список был составлен по алфавиту, и в конце первой
страницы стояло: Авенариус Николай, г. 1897, член группы Тро-
фимова, коммунист, пропагандист.
Я ему объяснил, что я чешский подданный. На это он заме-
тил, что, конечно, арестовать меня без согласия консула они не
могут, но не впустить в страну — их право. Утром по приходе на-
чальства дело уладилось так: я купил билет для румынского тай-
ного [чина], который со мной поехал в Черновцы, там привёл
меня в сигуранцу. В приёмной комнате я дожидался консула, за
которым послали по моему требованию. Пришёл молоденький,
живой австриец. Он исполнял одновременно и обязанности кон-
сула. Основываясь на давности обвинения, мне было разрешено
продолжать дорогу, но когда я приехал к Оле, там уже был жан-
дарм и предупредил, что его обязали следить за мной. Рассказы-
ваю этот эпизод, чтобы читатель понял значение тайной поли-
ции в те времена в Бессарабии.