или почти равнодушны

[arbeka]

к большинству людей мы
равнодушны или почти равнодушны
............
"из того небытия, которое
его никогда не пугало, но о котором он часто думал"
((Да, это какой-то иной русский, не-советский,
старый правильный русский язык.))
.............
Г. ГАЗДАНОВ
Памяти Г инГера

"Есть люди, которые как будто несут в себе свою собственную
смерть, не непременно больные или страдающие, но которые кажутся
обреченными, жизнь которых действительно похожа на временное
пребывание в нашем мире, люди хрупкие, неуступчивые, с постоян-
ным выражением неуверенности в глазах: сегодня я жив, но кто знает,
что будет завтра? Такой была в частности жена Гингера, Анна При-
сманова. Но есть другие, которые кажутся несокрушимыми, которых
не могут сломать, казалось бы, никакие испытания, у них ясные глаза,
уверенные движения, в которых чувствуется жизненная сила, – люди,
по отношению к которым слово «смерть» звучит как-то нелепо, к кото-
рым оно кажется неприменимым, и одним из таких людей был Гингер.
Поэтому трудно избавиться от мысли, что в его смерти было что-то
чудовищно несправедливое, что это была какая-то ошибка, что этого
не могло быть. И с этим нельзя примириться – вопреки очевидности,
вопреки беспощадному диагнозу болезни, которая его погубила, во-
преки фактам. Кроме того, в конце концов, к большинству людей мы
равнодушны или почти равнодушны. С их смертью мы заранее готовы
примириться, и это с нашей стороны не требует особенных усилий. Но
уход Гингера из жизни был для его друзей чем-то вроде незаслужен-
ной катастрофы, которая носит личный характер, так, точно каждый
из них потерял часть самого себя – ту часть, которая принадлежала
Гингеру и которую он унес с собой. Легко писать и легко говорить
о человеке, которого не стало, которого мы знали, но с которым нас
не связывало крепкое и трудно определимое чувство, гораздо более
сложное, чем так называемая дружба, – чувство, над которым время
не властно. Но о людях, которые прочно вошли в нашу жизнь и от-
сутствие которых сразу делает нас беднее, чем мы были раньше, – о
таких людях говорить и писать труднее всего. Никакая философия
тут помочь не может, никакие слова и никакие соединения слов. Всё,
что мы так хорошо знаем, «люди смертны, Кай < – > человек, стало
быть, Кай смертен» – «ибо земля еси и в землю отыдеши» – все эти
неопровержимые истины перестают быть убедительными тогда, когда
речь идет о таких людях, как Гингер. Я знаю, что он сказал бы, если
бы он слышал эти слова – вы основываете ваше суждение на том, что
вы считаете исключениями, это прежде всего логическая ошибка. И
кроме того, из этого правила исключений нет. Но рассуждения не-
важны, как неважна философия, опыт, знание того, что иначе быть не
может, важно, что произошло нечто непоправимое, чего мы не можем
ни понять чувством, ни забыть. Что остается? Остаются воспоминания
о Гингере, каким он был, каким я его знал в течение всех этих долгих
лет – и каким он возникает в моей памяти из того небытия, которое
его никогда не пугало, но о котором он часто думал.
Не говори как все: одной не миновать,
Двум не бывать. Не две – неисчислимо много.
Отряд живых смертей с тобой шагает в ногу.
Забудь. Не вызывай. Страшись именовать.
Ты знаешь, мы в бреду и всё туман и страх [1]

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Гингер был не таким, каким он казался многим – странно и не-
лепо одетым человеком, писавшим стихи, непохожие на стихи других
поэтов. Он был умным и сложным человеком, который понял очень
много вещей, который очень много знал и редко ошибался в своих
суждениях. Я познакомился с ним очень давно – это было, по-моему,
в <19>27-ом году. В оюзе писателей и поэтов, на rue Denfert-
Rochereau, я читал один из своих первых рассказов, который кончался
очень пышной фразой дурного вкуса [2]
. После вечера мы cидели – мои
друзья и я – на террасе одного из ближайших кафе. И вот, возникая
из уличной темноты, к нам подошел очень хорошо одетый человек,
остановился возле нашего столика и сказал мне:
– Я только что слушал Ваше чтение. Вам не кажется, что послед-
няя фраза у Вас написана как бы под занавес? Вы считаете, что это
правильно? – Нет, я в этом не уверен. – А, это хорошо. Но Вы меня не
знаете. Моя фамилия Гингер. Я по профессии поэт, если это можно
назвать профессией.

[belkafoto.livejournal.com]

Потом мы с Гингером встречались часто. Он меня спросил, играю
ли я на бильярде. Я ответил, что играю, но плохо. «Ах, это меня очень
устраивает, – сказал он, – это прекрасное совпадение: я тоже играю,
и тоже плохо». В биллиардной он предложил мне играть на деньги.
Денег у меня было мало, так же, как у него, но мне было неловко от-
казываться. Когда я проиграл первую партию, Гингер сказал: <«В>от,
какой Вы неосторожный, Вы мне должны уже пять франков. Но, может
быть, Вы еще отыграетесь <»>. Он играл гораздо лучше меня, но был
чрезвычайно впечатлителен, очень волновался, и когда мне удавалось
сделать известное количество очков, он впадал в отчаяние и начинал
делать промахи. Он проиграл вторую партию, потом третью, и кон-
чилось это для него катастрофой: он проиграл в общем сто франков,
сумму по тем временам крупную – и для него, и для меня. Мне было
очень неприятно, я знал, что у него с деньгами было туго, и предложил
ему отложить расчет до следующей игры – может быть, тогда Вы меня
обыграете, – сказал я. «Нет, – сказал Гингер, – я считаю, что это долг
чести и не могу уклониться от уплаты. Вот я плачу Вам три франка и
таким образом буду Вам должен ровно девяносто семь <»>. Я вздох-
нул с облегчением. Я его тогда недостаточно знал. Потом я понял, что
денежные ставки для Гингера это была необходимая абстракция. Он
входил в свою роль игрока, который крупно рискует, который может
проиграть состояние и который, в свою очередь, может довести своего

партнера до разорения, даже до воображаемого самоубийства – я не
могу заплатить то, что я считаю долгом чести, и этого позора я не
могу перенести. Передайте мои извинения Гингеру, моему партнеру.
Я поступаю так, как поступил бы он, если бы он оказался в моем по-
ложении. В смерти моей прошу никого не винить. Это, конечно, была
чистейшая метафизика, но Гингеру она была необходима. Поэтому
он волновался, и потому он проигрывал. Один из наших общих то-
варищей мне сказал как-то:
– Ты понимаешь, Гингер настоящий игрок, а ты бревно. Тебе
совершенно всё равно, выиграешь ли ты или проиграешь, потому
что у тебя убогая фантазия. А перед ним сверкают воображаемые
миллионы – как же тут не волноваться? Поэтому ты выигрываешь,
хотя он играет лучше тебя.

Ах, – сказал Гингер, – Вы меня утомляете.

[belkafoto.livejournal.com]

Там же, в бильярдной, произошел такой случай. Мы играли с
Гингером, и после его удара все три шара стали вплотную у разных
бортов на большом расстоянии один от другого. Я смотрел на них и
не знал, как играть. Вдруг за моей спиной чей-то голос сказал: – A
quoi pensez vous, jeune homme? (О чем Вы думаете, молодой чело-
век?) – Je pense a l’impossibilité de faire un point (Я думаю о невозмож-
ности сделать очко), – сказал я. – Mais c’est très facile [3], – сказал этот
человек. Это был мужчина лет сорока, очень приличного вида. – Si
votre partenaire le permet, je pourrais peut-être le faire pour vous [4] . – Je
vous en prie, maître [5], – сказал Гингер. Человек этот взял мой кий и,
не целясь, сделал удар: шары долго катались по бильярду, потом со-
шлись вместе и остановились. – Vous voyez, c’était simple [6], – сказал
он и ушел. Я помолчал и сказал Гингеру: – Какой замечательный
удар. – Ах, – сказал Гингер, – Вы меня утомляете. Это Mortier, чем-
пион Европы [7].

[belkafoto.livejournal.com]

Разговоры о литературе. – Конечно, каждый человек имеет право
писать. Но огромное большинство людей не должны были бы поль-
зоваться этим правом. – Кого Вы имеете в виду? – Ах, Сидорова,
Петрова, Васильева, Крестовоздвиженского.
381
Но своих современников, поэтов, он всегда жалел и очень редко
отзывался о них отрицательно. Когда как-то Ладинский читал у Гин-
гера свои стихи, Присманова после этого сказала Ладинскому: <«>По-
моему, это очень плохое стихотворение<»>. Ладинский смертельно
обиделся и ушел. Гингер сказал: <«Н>ельзя так критиковать. Надо
сказать: стихотворение прекрасное, но <…»>

[belkafoto.livejournal.com]

– В<ы> любите Гумилева? Нет? А я люблю. Мне нравится тип
такого бойкого унтер-офицера, который пишет стихи [10] .
– Приходил наш знакомый – дальше имя поэта. – Читал сти-
хи. – Хорошие? – Ну, Вы же знаете, это всегда то же самое: я смотрю,
скажем, в окно, вижу небо и на нем звезды и думаю, что вот, через
некоторое время я умру, а звезды по-прежнему будут светить. Всё это
совершенно правильно, к сожалению, это мы уже слышали раньше, и
в частности царь Соломон это выражал более убедительно.

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько раз случалось так, что я приходил к Гингеру и заставал
его перед зеркалом, он долго рассматривал свое лицо. – Гингер, Вы
страдаете нарциссизмом. Неужели Вам приятно смотреть на себя в
зеркало – Ах, я знаю, – говорил Гингер, Вы скажете, что я не-
красив. А это неправда, я нахожу, что недурен собой, и Вы просто
мне завидуете.
Но за этой шуткой было другое. Я себе это представлял так: он
смотрел в зеркало и постепенно оттуда возникал другой Гингер, та-
кой, каким он хотел бы быть – воин и атлет. Это был, так сказать, его
второй облик. И я думаю, что именно таким он казался самому себе и
таким он действительно был – игрок, атлет и воин. Во всяком случае,
страха он не знал – мы в этом убедились во время войны и оккупации.
К этому следует прибавить, что он был буддистом – и таким он ушел
из жизни, этот человек, которого многие знали, но которого далеко
не все, мне кажется, поняли и оценили до конца.

[belkafoto.livejournal.com]

Был неразлучен с кием он!..
Но я задам вопрос суровый:
Ты, без сомненья, чемпион, –
Но ки/евый или киëвый?
Последняя строчка, не скрывающая обсценного ехидства, судя по все-
му, пародировала, кроме того, обращаемый обычно к Гингеру, извест-
ному знатоку русского языка, вопрос: «Как правильно сказать?..»
При всей азартности своей натуры, к некоторым видам увлече-
ний в эмигрантской среде, например к скачкам, Гингер оставался в
целом равнодушен.