Дочь экстаза

[arbeka]

Она же Фиксман, Кнут, Шлёцер и Régine

/из Вики/

Ариа́дна Алекса́ндровна Скря́бина (также Са́рра Фи́ксман или Са́рра Кнут, урожд. Ариа́дна Алекса́ндровна Шлёцер, подпольная кличка Реги́на, фр. Régine; 26 октября 1905, Больяско, Италия — 22 июля 1944, Тулуза, Франция) — русская поэтесса, деятельница французского Сопротивления.

Старшая дочь русского композитора Александра Скрябина от Татьяны Шлёцер, рождённая вне брака. После смерти отца получила право носить его фамилию, а после смерти матери оказалась в эмиграции в Париже. Была близка к литературным кругам русского зарубежья, писала и публиковала стихи. Третьим браком вышла замуж за известного русско-еврейского поэта Довида Кнута (настоящая фамилия Фиксман). Вместе с мужем придерживалась идей ревизионизма в политическом сионизме. Будучи русской по происхождению, прошла гиюр, приняв еврейское имя Сарра.

В годы гитлеровской оккупации Франции была организатором и активным участником еврейского Сопротивления, действуя под именем Регина на юге страны, подконтрольном коллаборационистам. Убита на явочной квартире в Тулузе петеновским милиционером незадолго до падения режима Виши[1].

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Ариадна Александровна Шлёцер, старшая дочь А. Н. Скрябина и Т. Ф. Шлёцер, родилась 13 (26) октября 1905 года[комм. 3][3] в итальянском городке Больяско. Композитор в это время жил там уединённо со своей второй, «гражданской» женой, снимая три комнаты в неказистом домике у железной дороги, полностью поглощённый работой над «Поэмой экстаза»[4][комм. 4].

[belkafoto.livejournal.com]

В конце января 1906 Скрябин вместе со своей гражданской женой и новорождённой дочерью вернулся в Женеву, а уже осенью семья перебралась в Амстердам и остановилась у тёток Татьяны Фёдоровны — Генриетты и Алины Боти[9]. Затем Скрябин отправился с концертами по Бельгии, после — пуританская Америка, куда к нему приехала Татьяна Фёдоровна и откуда им пришлось в прямом смысле убегать, спасаясь от скандала, вызванного слухами об их «незаконном браке», затем — Париж. Всё это время маленькая Ариадна находилась в Амстердаме под присмотром «тётушек». Летом 1907 года мать Татьяны Фёдоровны, Мария Александровна Шлёцер[комм. 5], привезла Ариадну в швейцарскую деревушку Беатенберг, туда же из Парижа направились и Скрябины и пробыли там до сентября

[belkafoto.livejournal.com]

Дети составляли как бы задний план дома Скрябиных[12]:

А. Н. любил детей абстрактной теоретической любовью, иногда ласкал их, <…> но обычно это бывало только при прощании и при здоровании с ними, или когда дети шли спать, и чинно обходили родителей и целовали их… Вообще Татьяна Фёдоровна больше занималась детьми, но и это «больше» было невелико[13].

[belkafoto.livejournal.com]

В семейном кругу Скрябины говорили почти исключительно на французском. В ходу был особый «семейный язык»: Александр Николаевич придумывал множество новых существительных и прилагательных, очень мелодичных и ласкающих слух, когда речь заходила о Татьяне Фёдоровне и детях. Последние были удостоены прозвищ. Ариадну отец называл «стрекозой»[комм. 8], а также уменьшительными именами, вроде «Арочки». Дирижёр и контрабасист Сергей Кусевицкий, в доме которого семья Скрябина жила в первый, пробный приезд в Москву, вспоминал Ариадну:

Она была настоящим бесёнком, которого все боялись. Она была очень маленькой, но когда врывалась как вихрь в комнату, все замирали. Она никого не боялась. Мама и папа сердились, но не знали, что с ней делать[14].

[belkafoto.livejournal.com]

Антисемитизм в семье

У Ариадны была отцовская «дырочка» на подбородке, но в остальном внешне она была похожа на мать, и это сходство постоянно росло[24][25]. Татьяна Фёдоровна же стремилась как можно более отстраниться от своей родни, так как, по мнению Сабанеева[комм. 11], относилась к тому психологическому типу евреев, которые стеснялись и всячески пытались скрывать своё происхождение или даже причастность к этой нации. Таким образом, к атмосфере дома примешивался дух антисемитизма, главным носителем которого выступала мать. Особенно это качество проявлялось в её отношениях с младшим братом Борисом Шлёцером, впоследствии известным французским музыковедом и писателем, обладавшим выраженной еврейской внешностью и характерным произношением, «компрометировавшим» сестру своим с ней сходством. По воспоминаниям современников, Ариадна тоже картавила[26] или грассировала[27], даже когда говорила по-русски.

Антисемитизм жены разделял и Скрябин, но у Александра Николаевича он смягчался за счёт признания за евреями «очень важной исторической миссии» и ограничивался убеждением о недопустимости их пребывания на некоторых «высших постах»[28].

[belkafoto.livejournal.com]

Со смертью отца семья осталась практически без средств к существованию[29]. Благодаря усилиям многочисленных посредников и доброжелателей Вера Ивановна, законная жена Скрябина, значительно смягчила свою позицию. 27 апреля 1915 года она подала заявление в императорскую канцелярию:

Узнав о желании мужа моего, А. Н. Скрябина, ходатайствовать о признании законными детей его — Ариадны, Юлиана и Марины, прижитых им с Т. Ф. Шлёцер, — сохранив за нею родительские права над детьми, — со своей стороны никаких к тому претензий не имею. В. И. Скрябина[30]

[belkafoto.livejournal.com]

Советское правительство приняло решение организовать в арбатской квартире Скрябина дом-музей композитора, и Татьяне Фёдоровне пришлось жить на два дома, постоянно отлучаясь в Москву по делам, связанным с этим предприятием. Дети в это время оставались в Киеве, в доме сахарозаводчика Балаховского, или в дачном посёлке Ирпень недалеко от города[29].

В июне 1919 года во время отсутствия матери при не выясненных до конца обстоятельствах погиб — утонул в Днепре — Юлиан Скрябин. Сохранилось несколько музыкальных отрывков в духе позднего Скрябина, авторство которых традиционно приписывается Юлиану. Впоследствии Ариадна рассказывала подругам, что её брат был «ещё гениальнее своего отца»[27]. После гибели Юлиана Ариадна всю жизнь боялась заходить в воду глубже, чем по колено[33].

[belkafoto.livejournal.com]

К этому времени Ариадна уже представляла собой зрелую, сложившуюся личность, с качествами, которые ей предстояло пронести через всю свою жизнь: экзальтированность и абсолютная бескомпромиссность в сочетании с жёсткостью, честолюбием и перфекционизмом. Ариадна ни в чём не знала середины, если она загоралась какой-то идеей, — а их у неё всегда было множество — это была всепоглощающая страсть. В 14—15 лет ею владели две мечты: Ариадна, во-первых, твёрдо решила стать поэтессой, а во-вторых, приняла решение осуществить «Мистерию» своего отца[35]. Для реализации второго замысла она планировала привлечь в помощницы свою единокровную сестру Марию, актрису ленинградского БДТ[36], а также школьных подруг[37].

[belkafoto.livejournal.com]

В январе 1922 года ГИС закрыли, а в марте, так и не оправившись от болезней, вызванных тяжёлой депрессией, умерла Татьяна Фёдоровна[51]. Помещение тоже нужно было освобождать — на лето намечалось открытие музея. Незадолго перед смертью Татьяне Фёдоровне как будто стало лучше, и она собиралась перевести всю семью в Париж, к своему брату Борису Шлёцеру. Ариадна же и слышать не хотела о том, чтобы покинуть Россию «в такое время»[52]. Получилось всё наоборот: навсегда оставив Татьяну Фёдоровну в России, рядом со Скрябиным на Новодевичьем кладбище[51], и отправив младшую Марину к бельгийским родственникам Татьяны Фёдоровны, Ариадна, вместе с бабушкой Марией Александровной, оказалась у «дяди Бори», в Париже[53].
Париж

О первых годах жизни Ариадны Скрябиной в эмиграции известно немного[53]. Из переписки её друзей и знакомых следует, что поначалу она, как и многие другие эмигранты, очень нуждалась. Например, в ноябре 1923 года Михаил Гершензон пишет Льву Шестову.

Затеял я среди музыкантов устроить концерт, чтобы собрать и послать Ариадне Скрябиной денег сколько-нибудь. Сабанеева ты, верно, помнишь? Он взялся хлопотать. Мы рассчитали, что может очиститься около 300 долларов, то есть тысяч пять франков — всё-таки нечто. Гольденвейзер поможет. Я просил чтобы формально цель не была оглашена, — а участникам придётся сказать[53].

[belkafoto.livejournal.com]

Проба пера и первый брак
Следующий год французской жизни Ариадны ознаменовался двумя событиями. Во-первых, она издала в Париже дебютный поэтический сборник, озаглавленный самым простым и непритязательным образом — «Стихи». Известна рецензия, написанная Георгием Адамовичем и опубликованная в эмигрантской газете «Звено» (№ 56, от 25 февраля 1924 года)[56]. Мнение Адамовича беспощадно: у Ариадны отсутствует единственный признак настоящего поэта — собственная манера обращения со словом. Литератор Семён Либерман в рецензии, опубликованной газетой «Накануне» (№ 123, 1 июня 1924), характеризует опыты Ариадны как «гладкие, грамотные, приятные, средние стихи».

[belkafoto.livejournal.com]

В самом начале того же 1924 года Ариадна вышла замуж. Её избранником стал композитор и дирижёр «Театра Старой голубятни» (фр. Théâtre du Vieux-Colombier) французский еврей Даниэль Лазарюс (1898—1964). Лазарюс покорил Ариадну своим мастерством, а она привлекла его экзальтированностью и необычайной раскованностью, порой доходящей до развязности. Современники вспоминают, что ещё совсем юная Ариадна в ресторанах много курила, пила водку, а главное — ела с ненасытной жадностью — следствие голодных лет, проведённых в России.

Моя мать очень много ела. Она всегда была голодной, всю жизнь. В России она начала крутить самокрутки, чтобы от голода не сводило живот. Во Франции она курила по три пачки сигарет в день, набрасывалась на еду и никак не могла наесться. А сама была худющая: весила сорок семь килограммов[59].

[belkafoto.livejournal.com]

Второй брак

В 1928 году в Париж приехал знаменитый пианист Владимир Софроницкий, а вместе с ним его жена — любимая сводная сестра Ариадны, Елена (Ляля). Во время этого турне Ляля рассорилась с мужем, и Софроницкому пришлось возвращаться в Россию одному, без супруги, а Ляля, по настоянию Ариадны, осталась в Париже, и задержка эта оказалась длиною в несколько лет. Ариадна с сестрой жили по соседству, много времени проводили вместе, часами просиживали в кафе в модных шляпках, с длинными мундштуками, приковывая мужские взгляды. Ариадна чуть ли не ежедневно приглашала к себе гостей, и посиделки с разговорами затягивались до глубокой ночи, или сама уходила к знакомым, оставляя детей на преданную бабушку[65].

В кафе Ариадна познакомилась с Рене Межаном, который вскоре стал её вторым мужем

[belkafoto.livejournal.com]

Через некоторое время Софроницкий смог уговорить жену вернуться в Россию, и Ляля уехала, несмотря на уговоры Ариадны[65].

Брак с Межаном оказался ещё неудачнее предыдущего. Ариадна забеременела и, ещё донашивая ребёнка, решила, что у него должен быть другой отец. Ариадна солгала Межану, что ребёнок не от него, а когда её сын — Эли — подрос, сказала ему, что его отец Довид Кнут. От Межана же она ушла, чем разбила ему сердце. Рене два года не давал ей развода[66][67] и до старости не знал, что у него есть сын, пока однажды Эли не навестил его и не рассказал правду[68].

Кнут старался уговорить Ариадну не обманывать ребёнка. Но с ней не было сладу. Если она что-нибудь решала, её нельзя было переубедить. Она, например, внушила Эли, что он должен стать моряком, и он стал им

[belkafoto.livejournal.com]

Довид Кнут — бессарабский еврей родом из Кишинёва, сын бакалейщика. В 1920 году, после румынской аннексии Бессарабии, эмигрировал в Париж. Как и Ариадна, и в отличие от предыдущих её мужей, Кнут никогда не избегал трудной или непрестижной работы: служил на сахаро-развесочной фабрике, был чернорабочим, занимался раскраской материй, после открыл дешёвый ресторан в Латинском квартале, где прислуживали его сёстры и младший брат[71]. В начале 30-х годов Кнут устроился в немецкую торговую фирму и зарабатывал, целыми днями развозя по городу на трёхколёсном велосипеде товары[комм. 15]. При этом Кнут постоянно находился в гуще литературной жизни «русского» Парижа, почти все поэтические объединения и кружки в городе были созданы и действовали при его непосредственном участии.

Кнут с юности восхищался поэзией Пушкина[72][73], собственные стихи начал публиковать ещё в России, в кишинёвской прессе, но раскрылся как поэт много позже, в Париже[71], оставшись на родине неизвестным на долгие десятилетия. Поэзия Кнута 1920-х годов сочетает почти брутальный эротизм и ветхозаветную патетику[74], что не могло не найти отклика со стороны страстной и эмансипированной натуры Ариадны:

… Она унаследовала от отца, как писал о нём Пастернак, «исконную русскую тягу к чрезвычайности» и заучила, что для того, чтобы быть собою, всё должно себя превосходить.<…> И вот на её пути появился Кнут — влюбчивый поэт, талантливый и остроумный малый, в своих стихах, затрагивавших привлекавшие её библейские темы таким тоном словно он по меньшей мере был свидетелем потопа. <…> Им просто было по пути, им было почти предназначено сойтись именно потому, что они друг друга взвинчивали и друг друга своей неуёмностью заражали[75]:132.
— Александр Бахрах

[belkafoto.livejournal.com]

После давнишней неудачи на ниве стихотворчества Ариадна обратилась к прозе. Она много лет писала роман под названием «Лея Лившиц», в котором рассказывала историю еврейской девушки по имени Лея[82]. Неоконченный роман она никому не показывала, но иногда зачитывала вслух отдельные страницы. Раввину Пинхасу Ройтману запомнилось одно высказывание из романа Ариадны: «Гой верит — еврей знает» (фр. Le goi croit — le Juif sait). Работать над романом Ариадна любила в постели, укутавшись одеялом, и тогда детям настрого запрещалось ей мешать — Бетти сажала Элика в коляску и отправлялась с ним гулять на бульвар[83]. Кровать вообще была любимым местом Ариадны в доме:

Мама лежала на кровати с огромным подносом, на котором раскладывала пасьянс, пила кофе чашку за чашкой и курила сигареты одну за другой[59].
— Эли Маген

[belkafoto.livejournal.com]

К началу 1944 года ЕА как организация уже обладала достаточным ресурсом, чтобы принять амбициозное решение о формировании отдельного еврейского легиона для помощи союзным войскам в освобождении Франции. Для решения этой задачи требовалось установить связь с Лондоном. Помочь вызвалась давняя подруга Кнута — поэтесса Лидия Червинская. Была назначена встреча в Марселе, в ресторане отеля «Терминюс». На встрече присутствовали: командир отряда ЕА в Ницце Анри Пурилес, знакомый Кнута по фамилии Роговский, который и отрекомендовал ему Червинскую, сама поэтесса и её друг Шарль Порель, который был представлен как журналист-антифашист, имеющий выходы на английскую разведку. Встреча прошла удачно, следующая была назначена в Париже. На эту встречу отправили делегацию в составе Пурилеса и военного инструктора ЕА Жака Лазарюса[fr]. Эти переговоры также прошли успешно[119].

Следующим шагом должна была стать отправка делегации в Лондон для подписания соглашения. 17 июля туда от ЕА отправились Лазарюс и раввин Рене Капель. До парижского аэропорта их сопровождали Порель и некий француз Жак Рамон, его знакомый. Однако в аэропорт они не попали: в машине Рамон наставил пистолет на сидевших сзади Пурилеса и Лазарюса, а Порель отвёз их на Ля Помп[en], 180 (фр. Rue de la Pompe), в гестапо, где работал охотник на подпольщиков Фридрих Бергер. На следующий день там же оказались ещё около двадцати пяти активистов ЕА. Через месяц Пурилеса, Капеля и Лазарюса отправили в Бухенвальд, но по дороге им удалось бежать. Впоследствии оказалось, что под именем Порель действовал агент абвера Карл Ребейн, а о существовании ЕА он узнал от своей любовницы Червинской, которой к тому же выплачивал жалование из специального фонда абвера. После войны Червинская была осуждена, но Кнут так и не поверил в её измену[120].

Ещё раньше Кнут узнаёт о другом предательстве: Ариадна изменила ему с молодым бойцом ЕА Раулем Леоном. Возможно, так и было, об этом свидетельствует одно из писем Бетти, адресованных в Палестину Еве Киршнер[121].

[belkafoto.livejournal.com]

Гибель

После сокрушительного провала и ареста многих бойцов ЕА продолжать работу было смертельно опасно, однако риск Ариадну не смущал. Она по-прежнему проводила акции и не пропускала ни одной церемонии присяги. Как раз для принесения присяги 20-летней Жаннеты Мучник 22 июля была назначена встреча на явочной квартире по адресу Улица Ля Помм, 11 (фр. Rue de la Pomme), где Ариадна проживала под видом скромной портнихи. Бетти в это время была на задании: переправляла очередную группу детей. Ариадна пришла заранее на квартиру вместе с Раулем Леоном. Там их поджидала засада — двое милиционеров. Ариадну и Рауля затолкнули в комнату, после чего им объявили, что поступил донос — якобы они здесь прячут партизан. Пока один милиционер держал подозреваемых на мушке автомата, другой начал обыск квартиры и нашёл снаряжение для переправки через горы: множество рюкзаков и горнолыжных ботинок. После этого один из милиционеров ушёл за подкреплением, а второй запер дверь изнутри, продолжая держать пленников на прицеле. Тут пришёл ещё один член ЕА — молодой Томми Бауэр, и сразу же оказался в том же положении, что и Ариадна с Раулем. Ждать прихода подкрепления пленникам не имело смысла — провал был совершенно очевиден, нужно было действовать. Воспользовавшись приходом Бауэра, Рауль схватил со стола пустую бутылку и запустил её в голову замешкавшемуся милиционеру. В ответ тот выпустил автоматную очередь. Ариадна была убита на месте прямым попаданием в сердце. Бауэр получил тяжёлое ранение в грудь, его унесли на носилках и привезли в госпиталь, где в течение 3-х дней подвергали страшным пыткам, требуя выдать информацию, но он скончался, не сказав ни слова[123]. Рауль был ранен в обе ноги, но смог уйти, вылечился и после войны приехал в Палестину[124].

Кнут впоследствии простил Ариадну, а Рауля Леона обвинял не только в совращении жены, но и в её гибели, не хотел его знать и убеждал друзей не принимать его у себя[125].

[belkafoto.livejournal.com]

Лидия Давыдовна Червинская (1907—1988, Монморанси) — русская поэтесса «первой волны» эмиграции.

Во время Второй мировой войны участвовала во французском Сопротивлении. Под именем «Катрин» она стала агентом еврейской организации, занимаясь переправкой евреев в безопасную зону. В ходе подготовки одной из операций по эвакуации людей была обманута своим любовником и двойным агентом, работавшим на Гестапо. В мае-июле 1944 года многие участники еврейского подполья были арестованы и отправлены в концлагеря, части людей удалось спастись.

29 августа 1944 года Лидия Червинская была арестована французскими властями за пособничество и пробыла под арестом больше года. По итогам рассмотрения дела её оправдали, не найдя доказательств тому, что она знала, кем на самом деле был любовник.

В послевоенные годы некоторое время жила в Мюнхене, работала на радиостанции «Свобода». Скончалась в доме престарелых под Парижем.

[belkafoto.livejournal.com]

См.: РН. 1948, 4 июня. Хотя Ю. Терапиано, Корвин-Пиотровского не любивший,
писал после его смерти В. Маркову (20 апреля 1966 г.), резонируя на некрологи-
ческую статью Г. Струве (Дневник читателя: Памяти В.Л. Корвин-Пиотровского
// РМ. 1966, 11 июня), квалифицируя ее как «очень объективную»:
Там только одна ошибка, – замечал он: – никаким «резистантом» (участником
«Сопротивления») он не был, а просидел несколько дней в тюрьме по черноры-
ночному делу и вскоре был освобожден немцами. К<орвин->П<иотровский> после
ухода немцев всем рассказывал, как он сидел за resistance и чуть не был расстрелян.
Я ему поверил и в статье о его книге стихов написал об этом <Терапиано Ю.
Новые книги // РМ. 1960. № 1525, 14 мая. С. 6–7>. Но председатель «Общества
русских резистантов» сообщил тогда мне, как на самом деле было (Если чудо
вообще возможно за границей: 351)