Про Киску

[arbeka]

Про Киску

/из Вики/

Из автобиографии А. Грина:

Киска была центром севастопольской организации. Вернее сказать, организация состояла из нее, Марьи Ивановны и местного домашнего учителя, административно-ссыльного.


Учитель был краснобай, ничего революционного не делал, а только пугал остальных членов организации тем, что при встречах на улице громко возглашал: “Надо бросить бомбу!” или: “Когда же мы перевешаем всех этих мерзавцев!” Киска выдала мне двадцать рублей, смотритель больницы пожертвовал свое старое ватное пальто с кучерявым сине-фиолетово-коричневым верхом, и я поселился на отдаленной улице, недалеко от тюрьмы, в подвальном этаже.
.................
Екатерина Александровна Бибергаль (1879, Благовещенск — 1959, Ленинград) — российская революционерка, дочь политкаторжанина-землевольца. Член партии социалистов-революционеров, состояла в боевой организации ПСР. Активная участница революции 1905—1907 годов в России. В 1907 году приговорена к 8 годам каторжного заключения. В советское время в 1930-е годы была неоднократно репрессирована. Осуждалась на длительные сроки тюремного заключения и ссылки. Полностью реабилитирована 7 сентября 1989 года[1]. В 1903—1906 годах первый революционный руководитель, любовь и муза будущего писателя Александра Грина (Гриневского). Некоторыми исследователями рассматривается как один из прототипов главной героини повести Алые паруса – Ассоли[2].
...........
Происхождение
Дочь политкаторжанина Александра Николаевича Бибергаля. Еврейский юноша из Керчи учился в Медико-хирургической академии в Санкт-Петербурге. Он увлекся революционными идеями и 6 декабря 1876 года был арестован за участие в демонстрации на Казанской площади, которая была организована членами «Земли и воли». Суд признал Бибергаля виновным «в дерзостном порицании установленного законами образа правления, сопротивлении полиции и сочинении преступных стихов» и осудил на 15 лет каторжных работ. Наказание Александр Бибергаль отбывал на Карийской каторге, работал на золотых приисках. Добровольно отправившаяся вслед за Александром жена родила ему дочь Катю в 1879 году. В 1884 году ему сократили срок, каторжник стал поселенцем и был помещён на жительство в Читу. Иногда в анкетах Екатерина Бибергаль так и указывала место рождения: «Карийская каторга». Окончила гимназию, была слушательницей Высших женских курсов в Петербурге, однако полный курс не окончила[2].

Революционная деятельность

В 1899 году примкнула к революционной работе, работала в студенческих организациях пропагандистом и агитатором. За участие в студенческой демонстрации в 1902 году в Петербурге была выслана на 3 года в Севастополь, работала в Севастополе в организации эсэров как пропагандистка под кличками «Вера Николаевна», «Киска». Здесь же она познакомилась с будущим писателем Александром Грином, который страстно увлекся молодой революционеркой.

Самовольно выехала с места поселения в Благовещенск, где была арестована и этапирована обратно в Севастополь, откуда сослана административно в Архангельскую губернию на 3 года. Из ссылки сбежала в Швейцарию, где жила с младшей сестрой и её мужем, художником Терениным, сыном сибирского миллионера. В 1905 году нелегально вернулась в Петербург, работала в боевой организации ПСР. Была арестована в Петербурге в марте 1907 года, заключена в Петропавловскую крепость, осуждена в августе 1907 года по 2 ч. 102 ст. уголовного уложения Военно-Окружным судом в Петербурге на 8 лет каторжных работ по делу заговора на Николая II. Каторгу отбывала в Мальцевской каторжной тюрьме и Акатуе. На поселение водворена в 1914 году в Кударинскую волость, Забайкальской области. Е. А. Бибергаль отбывала заключение с самыми знаменитыми революционерками России начала XX века: Марией Спиридоновой, Александрой Измайлович, Ревеккой Фиалкой, Марией Школьник, Анастасией Биценко, Фанни Каплан. С 1915 года жила в Чите вплоть до 1917 года. После революции Член общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев[3].
..........
via Березин (berezin)
2024-02-27 09:35:00

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Перед очередным собранием у Гриневского возникло непонятное предчувствие. «Странное, никогда не испытанное и ничем решительно не оправдываемое чувство удерживало меня от поездки. Это было тягостное предчувствие. Я пришел к Киске и сказал, что ехать не могу. Как я ни объяснял, в чем дело, Киска требовала, чтобы я ехал; в конце концов назвала меня “трусом”. При таких обстоятельствах мне ничего больше не оставалось, как пойти на Графскую пристань, к катеру». На пристани его встретили двое знакомых солдат, а затем городовой предложил пройти в участок. При обыске дома у Гриневского было найдено большое количество запрещённой литературы – его отправили в севастопольскую тюрьму: «Я был арестован 11 ноября 1903 года. Вышел из тюрьмы по амнистии 20 октября 1905 года»[2].

В декабре 1903 года была предпринята попытка побега. Е. Бибергаль добыла тысячу рублей, и на них было куплено парусное судно, чтобы доставить Грина на другой берег Чёрного моря в Болгарию. За сто рублей был подкуплен извозчик, с помощью которого арестант, перебравшись через стену тюрьмы, должен был добраться до бухты. Но Грина задержали ещё при попытке перелезть через стену. Сама же Екатерина Бибергаль была арестована за два дня до неудачного побега Грина и отправлена этапом в Архангельскую губернию. Сначала в село Холмогоры, позднее в Архангельск. Из ссылки она бежала в Швейцарию. Побег ей организовал также сосланный в Архангельск руководитель организации севастопольских эсеров С. А. Никонов[2].

В октябре 1905 года А. Грина освободили по общей амнистии. В Россию из Швейцарии вернулась Е. А. Бибергаль. В январе 1906 года они встретились в Санкт-Петербурге. В ходе бурного разрыва в порыве ревности Грин выстрелил ей в грудь из малокалиберного пистолета; к счастью, пуля прошла вскользь. Бибергаль доставили в Обуховскую больницу, где хирург Иван Греков извлёк пулю. Бибергаль отказалась рассказать полиции, кто и почему в неё стрелял[2]. Уже в январе 1906 года Грина снова арестовали в Петербурге. В тюрьме, за отсутствием знакомых и родственников, его навещала (под видом невесты) Вера Павловна Абрамова, дочь богатого чиновника, сочувствовавшая революционным идеалам (впоследствии первая жена Грина)[4].

[belkafoto.livejournal.com]

Был потомственным дворянином Петербургской губернии. Родился в семье контр-адмирала российского императорского флота, в то время командира Карантинного порта Одессы, участника обороны Севастополя (1854—1855) Андрея Ивановича Никонова (1811 — 1891) и его жены Софии Николаевны ур. Кумани (1830 — 1889) — дочери генерала флота Николая Михайловича Кумани.

В связи с назначением отца председателем Военно-морского суда Черноморского флота в 1868 году четырёхлетним ребёнком был перевезён в Николаев, где получил начальное образование. С марта 1876 года в течение шести лет проживал в Севастополе, что было связано с переводом отца на должность Градоначальника Севастополя и командующего приморской обороной, береговыми батареями и минными заграждениями, а также всеми судами и войсками.

В Крыму Сергей Никонов учился в Симферопольской мужской казённой гимназии. Её окончание совпало с переводом отца в столицу, поскольку в 1882 году вице-адмирал Никонов был назначен состоять членом главного морского суда Российской империи[1].
Начало революционной деятельности. Первая ссылка

Серге́й Андре́евич Ни́конов (10 марта (26 февраля) 1864, Одесса — 9 января 1942, Ленинград) — российский и советский врач, профессиональный революционер, общественный и государственный деятель. Член партии «Народная воля» (с 1885 г.), соратник Александра Ульянова, участник подготовки покушения на императора Александра III; организатор «Боевой дружины эсеров» Крыма; организатор и участник третьего покушения на адмирала Г. П. Чухнина.

Городской комиссар (с 3 августа 1917 года городской голова) Севастополя при Временном правительстве России (1917 г.), избранный член Всероссийского учредительного собрания от Таврической губернии (1917 — 1918 гг.); министр народного просвещения, культуры и здравоохранения второго Крымского краевого правительства (1918—1919). Член Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев (чл. билет № 311)

Иван Ива́нович Гре́ков

[belkafoto.livejournal.com]

Иван Ива́нович Гре́ков (5 (17) марта 1867, хутор Томилинка, Воронежская губерния — 11 февраля 1934, Ленинград) — русский и советский хирург, доктор медицинских наук (1901), профессор (1915), почётный член и почётный председатель Хирургического общества Н. И. Пирогова (1920), главный редактор научного медицинского журнала «Вестник хирургии и пограничных областей» (1922—1934), председатель XVI Всероссийского съезда хирургов (1924), главный врач Обуховской больницы (1927—1934), заслуженный деятель науки РСФСР (1932)[2][3][4][5].

Иван Иванович Греков родился 5 (17) марта 1867 года на хуторе Томилинка Богучарского уезда Воронежской губернии в семье донского казака. В семье кроме него было ещё шесть детей: четыре мальчика и две девочки. После преждевременной кончины отца воспитанием детей занималась мать. В 1876 году Иван поступил в Новочеркасскую гимназию, после окончания которой с отличием в 1885 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета, а через год перевёлся на естественный факультет. Во время обучения в Московском университете Греков имел возможность в качестве слушателя посещать лекции И. М. Сеченова и К. А. Тимирязева. В 1890 году был арестован перед самыми выпускными экзаменами за участие в революционном движении, заключён в Бутырскую тюрьму и позднее исключён из университета. Осенью 1890 года был освобождён и получил возможность продолжить образование на медицинском факультете Дерптского университета, где в числе преподавателей в то время состояли анатом Август Раубер, физиолог А. А. Шмидт, хирург В. Г. Цеге-Мантейфель. Во многом под влиянием последнего у И. И. Грекова возникло увлечение хирургией. Вместе с Грековым в университете учился В. В. Смидович — впоследствии известный писатель В. В. Вересаев, с которым он на протяжении многих последующих лет сохранял дружеские отношения. В 1894 году Греков окончил Дерптский университет, получив звание врача[2][5][6][7][8][9].

[belkafoto.livejournal.com]

Вера Павловна Калицкая (или Вера Павловна Абрамова-Калицкая; в дев. Абрамова; псевдоним В. Алиен[5]; 9 [21] апреля 1882[1][2][…], Санкт-Петербург — 14 мая 1951[1][3], Ленинград) — русский и советский писатель и публицист, редактор и автор детских, научно-популярных книг и мемуаров, состояла в Ленинградском городском Комитете писателей, и работала химиком в аналитической лаборатории Геологического комитета и Нефтяного института[6].

Родилась 9 (21) апреля 1882 года в Санкт-Петербурге, в семье чиновника Государственного контроля Павла Егоровича Абрамова (18??-1913) и Ольги Николаевны (в дев. Лазарева; 18??-1887) из дворян Симбирской губернии, недвижимости не имела[7].
Образование

В 1898 году окончила женскую Литейную гимназию в Санкт-Петербурге с золотой медалью.

В 1902 году окончила Физико-математическое отделение Высших женских курсов (Бестужевские курсы), по разделу химии.

В 1902—1904 годах училась в Женском Медицинском институте в Санкт-Петербурге, но покинула его через 2 года.
Работа учителем и медиком

В 1904—1907 годах преподавала в Смоленских классах для рабочих Технического общества, в Никольском женском училище и в гимназии Песковой.
Вера Павловна с Александром Грином в ссылке, 1911 год

Во время революционных событий 1905 года была медицинским работником в подпольной революционной организации «Красный крест» по помощи политическим заключённым. Где в 1906 году познакомилась с революционером и писателем А. С. Грином (первый муж в 1910—1913 годах).

Семья

Первый муж (1910[12]—1913[13]) — Гриневский, Александр Степанович (Александр Грин; 1880—1932) — революционер и писатель[14][15].

Второй муж (с весны 1917, официально c 1920[16]) — Калицкий, Казимир Петрович (1873—1941) — геолог нефти.

[belkafoto.livejournal.com]

Родился 4 (16) марта 1873 года в Санкт-Петербурге в семье фельдшера Петра Викентьевича и сестры милосердия Луизы Павловны. Отец скончался от туберкулёза (1876). Мать была вынуждена отдать ребёнка в приют, в котором он жил и учился с восьми до пятнадцати лет. В свободное от занятий время всегда читал, в совершенстве овладел немецким языком[2].

В 1899 году окончил Горный институт в Санкт-Петербурге.

С 1901 работал в Геологическом комитете, а после его расформирования в 1930 году в реорганизованном «Нефтяном геологоразведочном институте» (ВНИГРИ ГГРУ).

27 ноября 1920 года был избран заведующим Нефтяной секцией Геологического комитета, оставался на этой должности до 1 декабря 1925 года. С 8 мая 1926 года по 17 апреля 1928 года вновь был заведующим.

Одновременно он преподавал в Горном институте. Цикл его лекций «Геология нефти» стал в 1921 году первым отечественным учебником для студентов[3].

Провёл многочисленные геологические исследования в Средней Азии, на Кавказе и в других нефтеносных районах страны, разработал метод структурных карт для разведки и эксплуатации нефтяных месторождений.

Казимир Петрович Калицкий (4 [16] марта 1873, Санкт-Петербург — 28 декабря 1941, Ленинград) — русский и советский учёный-геолог Геолкома, профессор, один из крупнейших специалистов по геологии нефтяных месторождений Поволжья, Дагестана, Грозненского района, Апшеронского полуострова, Туркмении, создатель первого учебника по геологии нефти и газа на русском языке (1921)[1].

Жила она тут с первым мужем, Григорием Тер-Оганяном.

[belkafoto.livejournal.com]

Февральская революция сняла ограничения в передвижении, Е. А. Бибергаль переезжает в Петроград. Многие бывшие эсеры вошли в состав Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. В Ленинграде члены общества организовали предприятие «Политкаторжанин», которое выпускало эссенции и эфирные масла. На эти средства в 1929-1933 годах был создан дом-коммуна на площади Революции. В нём поселились ветераны революционного движения. Было предусмотрено общественное пространство — столовая, детский сад, кинозал, клуб, библиотека. В этой библиотеке Е. А. Бибергаль работала на полставки, три дня в неделю. Жила она тут с первым мужем, Григорием Тер-Оганяном. Он был арестован 8 февраля 1938 года. Особой тройкой УНКВД ЛО 8 июня 1938 года приговорён по статье 17-58-8, 58-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в Ленинграде 18 июня 1938 года[5].

Вторично вышла замуж за работника Всесоюзного института растениеводства, редактора бюро иностранного опыта Юрия Ивановича Бохановского, впоследствии также репрессированного[6].

на станции Лоухи

[belkafoto.livejournal.com]

Репрессии в СССР

В советское время Е. А. Бибергаль подвергалась репрессиям за «контрреволюционную деятельность» — впервые в 1935 году Особым совещанием при НКВД ограничена в проживании, повторно осуждена в 1938 году на 10 лет лишения свободы. Её отправили в «инвалидный» лагерь Баим в Кемеровской области, куда ссылали заключенных, которых уже нельзя было использовать на каких-либо работах[3].

В Баиме Бибергаль встретила Тамара Милютина, посвятившая ей в своих мемуарах отдельную главку[7]:

В хорошую погоду с весны и до поздней осени можно было видеть Бибергаль у южной стены 15-го барака, сидящую на раскладном табуретике и читающую книжку. Всегда подтянутая, аккуратно одетая и причесанная, летом неизменно с белым воротничком, тоненькая и лёгкая. Ей тогда было больше шестидесяти, но никакой старости в ней не чувствовалось.

После освобождения в 1948 году она была отправлена в ссылку. Работала на Кировской железной дороге на станции Лоухи библиотекарем. В 77 лет она неудачно упала и сломала ногу, которую пришлось ампутировать. После возвращения в Ленинград жила у вдовы своего брата. Скончалась в 1959 году. Реабилитирована 7 сентября 1989 года[3].

[belkafoto.livejournal.com]

Что касается самого Грина, то Алексей Варламов написал об этом периоде жизни писателя так: «Юный Грин не был похож не только на жертвенных террористов Боевой организации, воспетых Савинковым, но даже на самых обычных, рядовых членов партии. Профессиональный революционер из него был такой же никудышный, как прежде реалист, моряк, золотодобытчик, рыбак, солдат... Это потом, в шестидесятые годы, о Грине станут писать всякие глупости, что, мол, куда бы его ни забрасывала судьба, он везде служил революции, а на самом деле “Алексей Долговязый” тратил партийные деньги на кабаки, совершенно не интересовался теорией, допускал чудовищные ляпсусы, сочинял в прокламациях небылицы (однажды присочинил, будто убил погнавшегося за ним полицейского, товарищи обрадовались, но на всякий случай не стали предавать этот факт гласности, решили его перепроверить и оказались правы в своих подозрениях), был болтлив, неосторожен и тем очень сердил своих серьезных товарищей, которые насмешливо звали его “гасконцем”. Членам организации тех двадцати-тридцати рублей, которые выдавала партия, хватало на месяц, а долговязый “Алексей” тратил их за два дня, да и вообще был в финансовых делах неразборчив5.

Никакой радости, конечно, в том, чтобы Грин оказался вторым Савинковым, для нас нет. Что нам веселья было бы в том, что он не отказался бы от террористического акта, а кого-нибудь героически взорвал? Добровольцев, кстати, хватало с избытком. Так или иначе, после ссылки в Пинегу революция вымывается из жизни Грина, как сахар из взрывателя плавучей мины. Так мина становится на боевой взвод и исполняет своё единственное предназначение. А Гриневский так становится Грином — писателем, то есть тем Грином, что мы знаем.

Популярность Грина в шестидесятые-семидесятые годы была чуть ли не больше, чем у всех писателей двадцатых вместе взятых. Всякая девушка на отдыхе всматривалась в морскую даль на пляже санатория: не мелькнёт ли на горизонте красная точка? Но дело в том, что именно тогда возник миф о Грине-романтике.

[belkafoto.livejournal.com]

О чём это говорит? Нет, это вовсе не говорит о том, что Грин был отвратительным человеком, или о том, что от этой истории меркнет его талант.

От неё меркнет только миф о романтике, и обижаются на неё только любители простых истин, в тайне надеющиеся, что жизнь — мягче, а не жёстче.

Мы же — исследователи сложности.

Жизнь непроста, да и Александр Грин непрост.

Шутки его были мрачны и страшны. Один из товарищей, (кажется, Слонимский), заночевав у Грина, среди ночи ощутил его пальцы на своём горле. Это нужно было романтику для описания какой-то сцены.

Правда, Евгений Шварц в записи в дневнике от 29 января 1953 года вспоминает: «...И “Серапионовы братья”, хоть и возникли всего за год до моего с ними знакомства, уже имели предания и исторические рассказы. Уже успела уехать на юг Муся Алонкина, которую все очень любили, даже старики. ...И Миша Слонимский был в неё влюблен и даже считался её женихом. А. Грин, удалившийся к 22 году в Старый Крым, в 20—21 г. тоже влюбился в Мусю. И существовало предание, что однажды утром Миша проснулся, почувствовав на себе чей-то взгляд. Первое, что он увидел, — руки у самого своего горла. Это А. Грин пришёл, чтобы задушить Мишу из ревности, но не довёл дело до конца.

А вот и исторический факт.

Миша и Грин в шашлычной выясняли отношения и, не выяснив их до конца, обнаружили, что денег у них больше нет. Тут Грина осенила идея: самый простой выход — это поехать и выиграть в лото. Нэп уже был в действии. На Невском, 72, работало электрическое лото. Грин и Слонимский отправились туда, не сомневаясь, что выиграют, и, о чудо, и в самом деле выиграли. Удивились они этому только на другой день, увидев, как много у них денег, и припомнив, как они их добыли. В моё время Дом искусств шёл уже к своему концу и чудес там больше не случалось»17.

[belkafoto.livejournal.com]

Так вот, есть история, рассказанная мемуаристом Шепеленко, история о том, как они с Александром Грином посетили спектакль в Художественном театре. Тут и произошла встреча с Филиппом Филипповичем Тулумбасовым. Судя по всему, Грин произвёл неприятное впечатление, но билеты, а вернее, бесплатные контрамарки ему дали.

Тогда Грин, получив своё, громко сказал в окошко:

— В Гражданскую войну вы служили в отряде Дроздовского.

Администратор глядел на него с понятным ужасом. Потом начал отпираться, но не тут-то было.

Грин потом настаивал:

— Это, несомненно, белый офицер: жесты и взгляд выдают его с головой!

Действительно, перед спектаклем, как и предупреждал Грин своего спутника, администратор ждал их за углом. По словам Шепеленко, Грин администратора вполне успокоил.

Но шутка, что называется, удалась.

[belkafoto.livejournal.com]

Есть история, которую с различной степенью достоверности, рассказывают различные люди. Катаев рассказывал её про Олешу, который учил его, как нужно писать прозу.

Итак, Олеша ему якобы говорил: «Можешь щегольнуть длинным, ни к чему не обязывающим придаточным предложением, но так, чтобы оно заканчивалось пейзажной метафорой, нечто вроде того, что, идя по мокрой от недавнего ливня земле, он думал о своей погибшей молодости, и на него печально смотрели голубые глаза огородов. Непременно эти три волшебных слова как заключительный аккорд. “Голубые глаза огородов”. Эта концовка спасет любую чушь, которую ты напишешь»20

У Грина получается то же самое — только метафоры живут в конце каждого абзаца. Их много, чрезвычайно много, от них ломятся страницы, как лотки на восточном базаре. Или, вернее, сверкают избыточно — как витрины модного магазина.

Вот Томас Гарвей из «Бегущей по волнам» говорит полицейскому чиновнику в комнате убитого капитана: «Кажется, он не был ограблен». Дальше Грин пишет: «Комиссар посмотрел на меня, как в окно»21 Наваждение там бросает на людей терпкую тень, старички стоят, погруженные в воспоминания, как в древний мох. Кстати, в «Бегущей по волнам» женская речь льётся на повышенном градусе: «Я уже дала себе слово быть там, и я сдержу его или умру. <…> Прощайте! Не знаю, что делается со мной, но отступить уже не могу… Это не так трудно, как я думала. Передайте моему жениху, что он меня более не увидит. Прощай, и ты, милый отец! Прощай, моя родина!»22

Но есть и иной тип повествования, гладкий как манишка, взятый как бы из той России, какой она была бы в двадцатые, не случись революции.

[belkafoto.livejournal.com]

Пейзаж после битвы, в которой побеждают романтики, очень похож на сладкую каторгу, которую заслужили Мастер и Маргарита. Покой и стакан чая в серебряном подстаканнике.

Тот покой, вернее, умирание, что заслужил Грин происходил посередине Крыма. Есть хорошее, хоть и записанное с чужих слов и, вероятно, неточное, описание этого у Варлама Шаламова: «Каждую весну приезжал из Крыма Грин, привозил новую книгу, заключал договор, получал аванс и уезжал, стараясь не встречаться с писателями.

На дачу Грина в Феодосии приехал поэт Александр Миних: Грин велел сказать, что встретится с Минихом при одном условии: если тот не будет разговаривать о литературе.

Когда-то был такой случай в шахматном мире. Морфи, победив всех своих современников и сделав вызов всем шахматистам с предложением форы, пешки и хода вперед, внезапно бросил шахматы, отказался от шахмат. Шахматная жизнь шла, чемпионом мира стал молодой Вильгельм Стейниц. Однажды Стейниц был в Париже и узнал, что в Париж приехал из Америки Морфи. Стейниц отправился в гостиницу, где остановился Морфи, написал и послал тому записку с просьбой принять. Морфи прислал ответ на словах: если господин Стейниц согласен не говорить о шахматах, он, Морфи, готов его принять. Стейниц ушел.

Миних тоже не добился желанной встречи с Грином. Нина Николаевна, жена Грина, была ещё молодой девушкой, когда вышла за сорокалетнего Грина. Говорили, что Грин держал её взаперти, даже на рынок Нину Николаевну провожала какая-то тетка, вроде дуэньи. Но после смерти Грина Нина Николаевна сказала, что каждый день жизни с Грином был счастьем, радостью.

Грин в Феодосии и позже — в Старом Крыму (где было поглуше, поменьше людей) вёл образ жизни, размеренный по временам года. Весной приезжал из Москвы с деньгами, расплачивался, нанимал дачу, бродил около моря (в Феодосии) и в лесу; осенью переезжал в город, играл на бильярде в приморских ресторанчиках, играл в карты. Зимой садился писать. Деньги уже были истрачены. Грин жил в долг и к весне кончал новую книгу. Весной ехал в Москву, продавал рукопись (для издания), возвращался с деньгами, расплачивался, нанимал дачу, и так далее, с равномерностью времен года.

Все это рассказывал мне Александр Миних, поэт. Он считал Грина гением