вовсе был дурак
Jan. 2nd, 2024 09:49 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaмладший вовсе был дурак
((Предложение вывести происхождение сладких парочек а-ля Добчинский-Бобчинский из перво-начальных 3 (трех) братьев,
обладает известным изяществом.
Но исключать другие варианты (как там звали другана Гильгамеша?) тоже не следует.
Принцип тройственности ("Б. любит Троицу", "Тройственный союз") кажется более поздним явлением.
"От Ромула до наших дней" (с), напряженность между двумя близкими ("Сторож ли я брату своему?"), явление раннее.
В победе Глупости/"глупости" над Нормальностью/"мудростью",
видится совсем другой мотив. Мотив - диалектического превращения ("Царевна-лягушка", "Красавица и чудовище", "Золушка", "Гадкий утенок").
С возможностью вульгарной интерпретации: "Из грязи да в князи".))
.....................
Пишет B M (annobon) 2007-10-01 08:09:00
"Время от времени в литературе попадаются странные парочки, самые известные из которых Розенкранц и Гильденстерн и Бобчинский и Добчинский. Если честно, то я так и не смог вспомнить кого-нибудь ещё, кроме кэрролловских Твидлдама и Твидлди (в переводе, кажется, Труляля и Траляля), но они наверняка должны быть. Особого смысла в их существовании вроде нет – они ненадолго оказываются в центре событий и, так ни с кем толком и не провзаимодействовав, опять уносятся на далёкую периферию сюжета. Редко у кого возникает соблазн проследить за ними чуть дольше — Стоппард предпринял очень хорошую попытку в “Rosencrantz and Guildenstern are dead”, но не обнаружил ничего, что Шекспир бы уже не сказал об этой двоице. Изобразительный приём для их описания тоже не уникален – это непрерывный диалог, который, собственно, и является одним из субъектов действия, а два персонажа лишь обозначают его источник, хотя скорее верно обратное: они сами проистекают из разговора друг с другом. Когда такой диалог нужен ближе к смысловому центру, его без колебаний делают внутренним монологом, но по мере удаления от основной сюжетной линии напряжённость действия спадает, и гений автора может себе позволить материализовать слово в двух носителях так, чтобы это не выглядело противоречащим природе. Расщеплённая пара вращается вокруг своих собственных отношений, как две точки – вокруг общего центра масс, и все внешние события важны для неё лишь постольку, поскольку влияют на отношения, без которых её не существует. Нельзя написать биографию Розенкранца или Бобчинского так, чтобы это тут же не оказалось биографией Гильденстерна и Добчинского. Причём компоненты пары не совсем тождественны: один обладает – хотя и едва заметно, но несомненно – большей инициативой, чем другой, и в перечислении идёт первым.
Тем не менее такая парочка – не братья-близнецы или, во всяком случае, не просто близнецы. В близнечном мифе братья – антагонисты, носители противоположных начал, как рассечённый андрогин. Такая пара может только распадаться, поскольку противоречия начинают разносить их на бесконечность: иногда быстро – как Ромула и Рема, иногда – медленно, как Кастора и Поллукса. Наши же парочки не проявляют никаких признаков нестабильности, распад для них немыслим, поскольку означает самоуничтожение. Хотя что-то братское и симметричное в них, безусловно, есть. Но я бы возвёл их происхождение не к двойке, а к тройке братьев. Той самой, сакраментальной: «У старинушки три сына: старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак.» И когда Иванушка-дурачок стремительно удаляется в свои странствия по свету, унося с собой всё читательское внимание, кто же остаётся на покинутой сцене? Те самые Труляля и Траляля, никому не нужные старшие братья, владельцы мельницы и осла. Лишь сила великого рассказчика может выдернуть эту пару из виртуального небытия и явить публике хотя бы на краю наблюдаемого мира, погружёнными в непрерывный разговор о породившем их разделе наследства. В конце концов, мезоны – двухкварковые частицы – тоже требуют высоких энергий, чтобы быть зарегистрированным в свободном виде, а сами кварки – основа мирозданья – родились из случайной фразы, оброненной чайками в нечитабельных “Поминках по Финнегану” Джойса: «Three quarks for Mister Mark!»
((Предложение вывести происхождение сладких парочек а-ля Добчинский-Бобчинский из перво-начальных 3 (трех) братьев,
обладает известным изяществом.
Но исключать другие варианты (как там звали другана Гильгамеша?) тоже не следует.
Принцип тройственности ("Б. любит Троицу", "Тройственный союз") кажется более поздним явлением.
"От Ромула до наших дней" (с), напряженность между двумя близкими ("Сторож ли я брату своему?"), явление раннее.
В победе Глупости/"глупости" над Нормальностью/"мудростью",
видится совсем другой мотив. Мотив - диалектического превращения ("Царевна-лягушка", "Красавица и чудовище", "Золушка", "Гадкий утенок").
С возможностью вульгарной интерпретации: "Из грязи да в князи".))
.....................
Пишет B M (annobon) 2007-10-01 08:09:00
"Время от времени в литературе попадаются странные парочки, самые известные из которых Розенкранц и Гильденстерн и Бобчинский и Добчинский. Если честно, то я так и не смог вспомнить кого-нибудь ещё, кроме кэрролловских Твидлдама и Твидлди (в переводе, кажется, Труляля и Траляля), но они наверняка должны быть. Особого смысла в их существовании вроде нет – они ненадолго оказываются в центре событий и, так ни с кем толком и не провзаимодействовав, опять уносятся на далёкую периферию сюжета. Редко у кого возникает соблазн проследить за ними чуть дольше — Стоппард предпринял очень хорошую попытку в “Rosencrantz and Guildenstern are dead”, но не обнаружил ничего, что Шекспир бы уже не сказал об этой двоице. Изобразительный приём для их описания тоже не уникален – это непрерывный диалог, который, собственно, и является одним из субъектов действия, а два персонажа лишь обозначают его источник, хотя скорее верно обратное: они сами проистекают из разговора друг с другом. Когда такой диалог нужен ближе к смысловому центру, его без колебаний делают внутренним монологом, но по мере удаления от основной сюжетной линии напряжённость действия спадает, и гений автора может себе позволить материализовать слово в двух носителях так, чтобы это не выглядело противоречащим природе. Расщеплённая пара вращается вокруг своих собственных отношений, как две точки – вокруг общего центра масс, и все внешние события важны для неё лишь постольку, поскольку влияют на отношения, без которых её не существует. Нельзя написать биографию Розенкранца или Бобчинского так, чтобы это тут же не оказалось биографией Гильденстерна и Добчинского. Причём компоненты пары не совсем тождественны: один обладает – хотя и едва заметно, но несомненно – большей инициативой, чем другой, и в перечислении идёт первым.
Тем не менее такая парочка – не братья-близнецы или, во всяком случае, не просто близнецы. В близнечном мифе братья – антагонисты, носители противоположных начал, как рассечённый андрогин. Такая пара может только распадаться, поскольку противоречия начинают разносить их на бесконечность: иногда быстро – как Ромула и Рема, иногда – медленно, как Кастора и Поллукса. Наши же парочки не проявляют никаких признаков нестабильности, распад для них немыслим, поскольку означает самоуничтожение. Хотя что-то братское и симметричное в них, безусловно, есть. Но я бы возвёл их происхождение не к двойке, а к тройке братьев. Той самой, сакраментальной: «У старинушки три сына: старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак.» И когда Иванушка-дурачок стремительно удаляется в свои странствия по свету, унося с собой всё читательское внимание, кто же остаётся на покинутой сцене? Те самые Труляля и Траляля, никому не нужные старшие братья, владельцы мельницы и осла. Лишь сила великого рассказчика может выдернуть эту пару из виртуального небытия и явить публике хотя бы на краю наблюдаемого мира, погружёнными в непрерывный разговор о породившем их разделе наследства. В конце концов, мезоны – двухкварковые частицы – тоже требуют высоких энергий, чтобы быть зарегистрированным в свободном виде, а сами кварки – основа мирозданья – родились из случайной фразы, оброненной чайками в нечитабельных “Поминках по Финнегану” Джойса: «Three quarks for Mister Mark!»
