большой белый

[arbeka]

большой белый ягуар

Жан-Баптист Ботюль

Сексуальная жизнь Иммануила Канта


Милый Кёнигсберг

Достопочтенные дамы и господа!

Должен признаться, что когда господин доктор Боровски оказал мне честь, пригласив меня в Ваше общество, я долго колебался. Я не специалист по Канту. Такой огромный труд даже пугает меня — это джунгли, в которые мало кто может осмелиться войти. Некоторые все-таки пустились в эту авантюру, и c тех пор их больше никто не видел (смех в зале). Тем более я сомневался, поскольку у меня было ощущение, что, соглашаясь поговорить о сексуальной жизни Иммануила Канта, я как будто совершаю святотатство. Какой ужас! Интимная жизнь философа! Подобные биографические вопросы рассматриваются неохотно, и это совершенно нормально, в тех случаях, когда безрассудно пытаются с помощью биографии мыслителя объяснить его творчество. Однако, я здесь этого делать не собираюсь. Но представляет ли вообще жизнь философа какой-нибудь интерес для философии? Мои профессора в Сорбонне хором отвечали “Нет!” Так меня и учили. Все то время, пока я готовил этот доклад, в глубине души я слышал голос, который укоризненно спрашивал меня: “Как ты можешь говорить о сексуальной жизни Иммануила Канта? Как ты осмелился взяться за этот огромный труд?”

Но какая-то темная сила все-таки заставила меня принять ваше приглашение, и я был вынужден прочитать все — впрочем, не очень многочисленные — работы о жизни мудреца из Кёнигсберга. При этом я пришел к удивительному выводу, которым я с удовольствием поделюсь с Вами. Но прежде чем начать, мне хотелось бы подчеркнуть, что мои заключения, какими бы они не были шокирующими и неприятными, ничуть не умаляют того уважения, чтобы не сказать почтения, с которым я отношусь к Иммануилу Канту, который остается для меня неподражаемым образцом философа. Я далек от того, чтобы делать из сексуальности Канта тему для анекдотов и всякого рода двусмысленностей, нет, это — королевская дорога, ведущая к пониманию кантианства. Давайте же перейдем к теме, ибо как сказал поэт: “Вечер врывается внутрь, и большой белый ягуар прокрадывается в наши сны”.4

https://www.ruthenia.ru/logos/number/2002_02/10.htm

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Образ, который себе многие составили о Канте, это образ некоего pиre tranquille5 философии. Мы знаем о том, как строго был распланирован его временной распорядок, знаем о банальности его оседлой жизни. Он едва ли покидал свой любимый Кёнигсберг — факт невероятный для того времени, когда все великие философы — Вольтер, Руссо, Дидро, Юм — были еще и великими путешественниками, европейцами, испытывающими чувство любопытства к своему континенту. Кант же оставался в Кёнигсберге. Там он родился, там он работал, там же он и умер. Самые большие немецкие университеты того времени — Галле, Йена, Эрланген, Митау — предлагали ему кафедры. И всякий раз Кант отвечал отказом. У него были свои привычки. Каждый день в без пяти пять его будил слуга Лампе, и когда било пять часов, он садился за стол, выпивал одну или две чашки чая, выкуривал трубку и готовил лекции, которые он вел в течение всей первой половины дня — пока стрелка часов не показывала время без четверти час. Затем он выпивал бокал венгерского вина и в час садился за стол. После обеда он совершал прогулку до крепости Фридрихсбург, причем всегда шел по одному и тому же маршруту, который соседи окрестили “Философской тропой”. Можно было узнать время и без колокольного боя: мимо шел философ... После чтения газеты — в шесть часов — он отправлялся в свою рабочую комнату (он заботился о том, чтобы в ней постоянно поддерживалась температура в 15 градусов), и снова принимался за работу, причем всегда садился так, чтобы можно было видеть башню старого замка. Если разросшиеся деревья препятствовали ему наслаждаться этим видом, это мешало его размышлениям. Около десяти часов, через четверть часа после того, как он заканчивал свои размышления, он шел в спальню, окно которой в течение всего года оставалось закрытым, раздевался и ложился в постель, причем этот процесс сопровождался рядом вполне определенных манипуляций, благодаря которым он мог всю ночь напролет оставаться полностью закутанным. Если же ночью ему необходимо было выйти, он ориентировался по тросу, протянутому между кроватью и уборной, чтобы не оступиться в темноте.

[belkafoto.livejournal.com]

Кант совершал только “маленькое путешествие” между своим домом и церковной башней. Такая жизнь — без резких очертаний, внешне протекающая без кризисов и драматических моментов — относится и к наиболее интимной сфере мужчины Канта. Он никогда не был влюблен, всю жизнь оставался холостяком, у него не было ни возлюбленной, ни служанки. Он относится, так же, как и Ньютон и Робеспьер, к тем великим мужчинам, которые не интересовались женским полом. Неприступный! Бесполый...

В доме Канта никогда не было никаких женщин, никаких служанок. Один лишь слуга — преданный Лампе, которого он, как говорят, прогнал, когда ему стало известно о его свадьбе... Как покинувший свою орбиту электрон, он также не посещал своих братьев и сестер с их семьями (из девяти детей шорника Иоганна-Георга Канта и его жены Анны-Регины пятеро достигло зрелого возраста). Он никогда не навещал своего брата Иоганна-Генриха, пастора, и не писал ему никаких сердечных писем.

[belkafoto.livejournal.com]

Но я все же не разделяю тот взгляд, когда в его монотонном существовании видят ограниченность философа. Мне очень хотелось бы показать Вам, что за этой добровольной, культивированной банальностью кроется нечто существенное для философии Канта и для философии вообще. Я хотел бы Вам объяснить, почему вопрос безбрачия является вовсе не случайным вопросом и относится — к сути самой философии.

Возможно, этот тезис покажется сегодня шокирующим. И все же люди не могут воздать должное мудрости того философа, который никогда не стремился разделить свою жизнь с женщиной. Можно считать кантовскую систему спорной, можно смеяться над его персоной, но имеется пункт, в котором Кант вызывает только всеобщее восхищение: это его безбрачие. Все его положения являются спорными, кроме одного: философ, который достоин этого имени, не должен иметь жены.

Что касается его сексуальной жизни, то прошу Вас воздержаться от всех предубеждений, не судить здесь опрометчиво и даже, насколько это возможно, вообще не судить. Я прошу Вас сохранять то самообладание, о котором говорил Спиноза в своем “Политическом трактате”: “Не плакать, не смеяться, а понимать”.

[belkafoto.livejournal.com]

Кант не жил подобно отшельнику, далекому от своего города и своего времени. Поостережемся же представлять его противником светской жизни, который заперся в своей башне из слоновой кости. У меня есть подозрение, что биографы “разгладили” его жизнь; что они словно покрыли его личность лаком, чтобы скрыть ее неровности и пятна и запечатлели историю стареющего Канта, одержимого обсессивным синдромом. Но ведь этот человек жил и до того, как он стал известным, то есть до того, как ему исполнилось шестьдесят лет! Когда он был всего лишь “магистром”, он часто посещал трактиры, играл в бильярд, порою до поздней ночи. Когда он стал ординарным профессором, который мог купить себе дом и позволить себе слугу, он любил собирать у себя компанию, устраивая продолжительные обеды, которые могли тянуться до вечера. Кант охотно ходил в гости и получал приглашения от лучших кругов Кёнигсберга, которые ценили этого “учтивого человека”.6 На званых обедах графа Кайзерлинга и его супруги, у которых Кант в пору своей молодости был домашним учителем, он имел право на почетное место. Ибо, как замечает свидетель, “он всегда направлял нить разговора”. Кант мог вести беседы на все темы. Впрочем, и ему задавали вопросы обо всем. В 1774 г., один ученый физик, который получил от городского управления заказ установить на Колокольне церкви Хабербергер первый в Кёнигсберге громоотвод, писал нашему философу, желая узнать его мнение. — Кант — молниеносный член городского совета!

[belkafoto.livejournal.com]

Имелась простая причина, — о которой, конечно, мало говорят — почему Кант не желал оставлять Кёнигсберг. У него там было в некотором роде свое дело. Часто представляют себе нашего философа как преподавателя высшей школы, который имеет постоянный оклад и, будучи государственным служащим, неуязвим для всех нужд. Сильное искажение перспективы и явный анахронизм!

Кант получал от королевской власти небольшое жалование в качестве вицебиблиотекаря. Но в качестве профессора он работал за свой собственный счет. Независимость, но со всеми неизбежными последствиями, которые она с собой несет! Большая часть его постоянных доходов состояла из гонораров, которые ему выплачивали его ученики. Нет клиентов — нет денег! Кант все еще был вынужден работать в старой средневековой системе, по которой учителя высшей школы оплачивались своими слушателями. Никакого сравнения с нашими современными университетами, и даже с Берлинским, который в тридцатые годы девятнадцатого столетия обеспечивал господину профессору Гегелю как карьеру, так и уверенность в своем социальном положении. Кант занимался философией как свободной профессией, подобно врачу или адвокату. Чтобы принимать своих клиентов, ему нужно было большое помещение. Поэтому у него всегда был свой собственный дом, на первом этаже которого он обустроил аудиторию, которая была самым важным пространством и средоточием жизни Канта. К тому же, это орудие труда можно было сдавать в аренду.

[belkafoto.livejournal.com]

Кант работал дома. Ему была необходима тишина, для того чтобы готовить свои лекции и читать их, — никакого шума. Его дом был маленьким предприятием с двумя служащими: им самим и его слугой Лампе. Его клиентура состояла как из молодых студентов, так и из некоторых старшекурсников. В программу входили всевозможные предметы: география, поэзия, артиллерия, астрономия. Слишком часто забывают, что он не философия была основным предметом его преподавания. Абсурдно делать из него первого профессора философии! Кант — не первый философ современности, он — последний философ Ancien Regime. Его философские книги, которые он писал либо после, либо до работы, — это как изнуряющее пристрастие или терапия искусством. Должностные лица, получившие хорошее назначение в университете, долгое время смотрели на него как на философа-любителя. Но и в последствие, когда — впрочем, довольно поздно — пришла слава, Кант играл роль ходячей энциклопедии. Вплоть до семидесяти пяти лет, то есть до тех пор, пока у него оставались для этого силы, он читал свои лекции. Он не получал никакой пенсии.

Какой тягостный труд! Жизнь не легка. Некоторые студенты не платили. Других, которые не располагали средствами и которых порекомендовали друзья, приходилось принимать бесплатно.

Подобно крестьянину, который должен круглый год заботиться о своем поле, Кант не мог взять отпуска. Для скромного сына ремесленника, который произошел из многодетной семьи, эта интеллектуальная жизнь уже была большим успехом! Как хотелось бы увидеть его гуляющим по Парижу и Венеции! Как хотелось бы увидеть, что он женился! Что он читает еще больше лекций, чтобы растить своих детей, которые, пронзительно крича, носятся по коридору, в то время как господин профессор Кант в своей аудитории своим слабым, еле слышным голосом пытается удержать внимание у своих русских и прусских клиентов к сути вопроса!

[belkafoto.livejournal.com]

Кант едва ли выбирался дальше Пиллау, до которого от Кёнигсберга было приблизительно сорок километров морем. В этих случаях он всегда страдал от морской болезни. Он никогда не ездил в Ригу, которая находилась менее чем в четырехстах километрах, — интеллектуальный центр, в котором жил его издатель Харткнох. Если бы он оказался там 31-го сентября 1773 г., он мог бы иметь знакомство с Дидро, который остановился там по пути в Санкт-Петербург. Эта многодневная поездка в почтовой карете утомила французского философа, и он отдыхал в объятьях одной двусмысленной дамы. Эта дама вдохновила его на написание одного вольного стихотворения под названием “Служанка с постоялого двора на лошадиных ногах”:

Красива ты, очень красива

Вся Рига перед тобой бледнеет

Служанка на лошадиных ногах

Ее лифчик однажды снимал я за один обол

За один двойной франк... За тот двойной франк

Что дала мне она? Свою длинную грудь

За один лишь экю... И за этот экю

Что же делала она? Я мог увидеть ее зад

А за два экю, что тогда?

Я имел ее отверстие и входил внутрь

За три экю, двойной франк и один обол

Я получил грудь, зад, отверстие и сифилис

И это за одно единственное мгновение... а говоря точнее

Но чтобы все это получить, ее господину, галантному герою

Понадобилось в десять раз больше денег

И шесть месяцев изнывания от скуки.7

Итак, у Дидро не было возможности прочитать это стихотворение Канту. Однако, в 1773 г. француз все же проезжал через Кёнигсберг. Он, правда, не просил ни о какой встрече с Кантом, который во Франции в то время был еще неизвестен. А жаль. Можно только помечтать о совместном ужине двух мужчин за праздничным столом, как они устраивались Кантом. Встретить там женщину было маловероятно, и Дидро, наверное, очень удивился бы этому. Салон без философии (на разговоры на эту тему во время обеда Кантом был наложен запрет) и без женщин? Воистину странный он, этот пруссак

[belkafoto.livejournal.com]

I. Мария Шарлота

Сексуальность Канта вызывала любопытство уже у его современников. В конце его жизни Яхманн — один из одобренных самим Кантом биографов — предоставил ему подробный вопросник, в котором особенно примечателен следующий вопрос: “Не имела ли счастье какая-либо особа внушить к себе исключительную любовь и внимание?”8 Кант не снизошел до ответа. Нам известно, что он остался холостяком, однако нам не известно, остался ли он девственником. Мы можем быть уверены, что Кант не был чужд чувственности, поскольку был гурманом. Он ни в коем случае не был бесчувственным, его рот и губы были полностью функциональны. Он не стыдился своего тела. Как только у него появлялись какие-то деньги, он покупал себе удобную, и даже элегантную одежду. Конечно, он вовсе не обладал сложением ловеласа. Его рост был метр пятьдесят (мать называла его “мужичок”), у него была большая голова и несколько опущенное левое плечо. Но все же он не оставлял женщин равнодушными. Об этом свидетельствует следующее письмо, которое он получил в 1762 г., в возрасте тридцати восьми лет, от некой Марии Шарлоты Якоби:

“Дорогой Друг

Вас не удивляет, что я решаюсь писать Вам, великому философу? Я надеялась увидеть Вас вчера в моем саду, но мы с подругой обыскали все аллеи и не нашли нашего друга под этим небосводом, мне пришлось заняться рукоделием — лентой для шпаги, предназначенной для Вас. Претендую на Ваше общество завтра в послеобеденное время. Я слышу, как вы говорите: да, да, конечно приду; ну хорошо, мы ждем Вас, мои часы также будут заведены. Простите за это напоминание. Вместе с подругой я посылаю Вам воздушный поцелуй, у Вас в Кнайпхофе воздух тот же, и мой поцелуй не потеряет свою симпатическую силу. Будьте веселым и здоровым.

Якобин”9

[belkafoto.livejournal.com]

Эта дерзкая молодая женщина играет с теорией передачи на расстояние “симпатии”, да еще и желает поразвлечься с философом. До каких пределов? Приглашение прямое и рискованное, тем более что исходит оно от замужней женщины, ибо она состояла в замужестве, эта Мария Шарлота Якоби, урожденная Швинк, — замужем за одним банкиром. Подарить кому-то портупею — это имело весьма пикантный привкус. А вот выражение “заводить свои часы” объяснить не так легко. Согласно одним интерпретаторам, оно встречается в романе Лоренса Стерна “Тристрам Шенди”, опубликованном в 1760 г., который в то время читали по всей Европе. В этом романе один пастух всякий раз, когда он собирался выполнять свой супружеский долг, заводил в своей хижине часы с маятником. Согласно же другим, нужно сопоставить это выражение со следующим замечанием из “Антропологии”: “Что же касается ученых женщин, то они пользуются книгами примерно так же, как своими часами: они носят их только для того, чтобы показать, что у них есть часы; хотя обычно эти часы у них не ходят или неверно показывают время.” 10 То есть, Мария Шарлота таким образом приглашала его к благонравной культурной беседе.

Однако, у меня есть другая гипотеза, она касается чулок Канта. В конце восемнадцатого столетия, до того, как длинные штаны начали заменять штаны до колен или бриджи, все состоятельные мужчины носили чулки. Чтобы чулки не сползали и чтобы сползшие на колена традиционные подвязки для чулок не перетягивали артерию, Кант изобрел хитроумную систему, с помощью которой кровь могла свободно циркулировать без перебоев. Лента, охватывающая его чулки, проходила через два корпуса карманных часов, имеющих форму футляров, они были укреплены на каждом бедре и снабжены пружиной. Таким способом философ мог точно регулировать напряжение лент, так, чтобы они не давили на артерии. Тут становится понятным то значение, которое Кант придавал и своему здоровью, и своей одежде. Таким образом, в письме фрау Якоби, которой было известно об этой своеобразной привычке Канта, связанной с одеждой, выражение “хорошо завести свои часы”, могло также означать “разодеться в пух и прах”, а именно, в той части тела, которая обычно скрыта от посторонних взглядов. Сексуальное приглашение? Я полагаю, да.

Не известно, ответил ли Кант этой дерзкой дамочке Марии Шарлоте. Известно лишь то, что в 1768 г., то есть через шесть лет, она во втором письме послала нашему философу еще одно приглашение, на этот раз, чтобы он приехал в Берлин, где она скучала.11 Кант не взял ближайшую почтовую карету, чтобы поехать к ней. Было ли у него желание сделать это? Во всяком случае, у порога стучался возраст сорока четырех лет — возраст возрождения любовных похождений. В принципе, Кант ничего не имеет против, как он объясняет в своей “Антропологии”: “Пуризм циника и умерщвление плоти отшельником, ничего не дающие для общественного блага, — это искаженные формы добродетели и не привлекательны для нее; позабытые грациями, они не могут притязать на гуманность”.12 Это и делает наш случай таким сложным: мы не имеем дело ни с циничным мизантропом, ни с анахоретом или монахом.13 Нередко бывает, что моралисты проповедуют целомудрие, в то же самое время наслаждаясь радостями плоти. Кант же поступает прямо противоположным образом: он проповедует радости жизни, однако на практике воздерживается, отказывается от удовольствий и владеет собой. Что за странный человек!

[belkafoto.livejournal.com]

Прокрастинация (от лат. сras — завтра): отложить рассмотрение дела, принятие решения на завтра или на более поздний срок.

[belkafoto.livejournal.com]

Я не собираюсь тут производить процесс над Руссо. Но в его случае я вижу яркий пример противоречий относительно брака, в которых запутались философы.

Величайшие из них оставались холостяками. В XVII-м столетии все без исключения: Декарт, Спиноза, Паскаль, Лейбниц, Мальбранш, Гассенди, Гоббс. В XVIII столетии некоторые из них решились на брачную авантюру, например, Дидро. Но только не Юм, не Вольтер, и не Кант. В XIX-м столетии Гегель, Фихте, Шеллинг, Конт и Маркс женились, Шопенгауэр, Ницше и Киркегор — нет. Сегодня этот вопрос решен. Говорят, что один из величайших французских философов, Ален, собирается на склоне лет заключить брак, после того, как он долго от него отказывался.24 Бергсон же и Башляр своему положению не изменили. В наши дни Сартр и Симона де Бовуар все еще исповедают максиму Абеляра и Элоизы: философии — да, браку — нет.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня создается впечатление, что близится к завершению целая эпоха. Пройдет еще пара десятилетий, и на безбрачных философов будут смотреть как на курьез, а на женатых как на норму. История, длившаяся на протяжении около двадцати столетий, на наших глазах завершается окончательной победой брака.

Раньше европейские философы — если только они не были, как Монтень, Монтескьё и Гольбах, дворянского происхождения — были “пасынками общества”. Не слишком бедные, но и не богатые в достаточной степени, чтобы основать семью. Когда они происходили из народа — как Кант, отец которого был шорником, — они были вынуждены устраиваться на службу к богачам, князьям или преуспевающим бюргерам в качестве секретарей, библиотекарей или домашних учителей. Вести речь о женитьбе тут затруднительно. Для девушек из хорошего дома они не были удачной партией. Но помимо каких-то денег, они, к счастью, располагали еще и интеллектуальным капиталом, чья стоимость с XIX-го столетия повышается. Возьмем в качестве примера Гегеля: домашний учитель, то есть слуга, поначалу, — позже он все же сделал “хорошую партию”. Будучи всего лишь скромным директором гимназии в Нюрнберге, он — хотя и не без трудностей — получил руку молодой дворянки, Марии фон Тухер. Это “вложение капитала” родителей Тухер должно было оказаться удачным, ибо Гегель получил приглашение на профессорскую кафедру в Берлинском университете. Наслаждаясь сделанной карьерой, он писал другу: “Я достиг своей земной цели. Служба и любимая жена — это все, что нужно на этом свете”25.

Ужасные слова! Где же тут величие философа? Служба и жена...

Кант элегантно избегнул этой участи. Никакой супруги, никаких тестя с тещей, никакой хозяйки, никаких законных или незаконных детей. Он ускользнул от всех этих туанет, терез, каролин, регин и прочих...26 Ему не пришлось столкнуться с неприятной ситуацией женившегося в молодости Гегеля, который был вынужден быстро дописывать свою “Науку логики”, чтобы быть в состоянии профинансировать свое домашнее хозяйство.27 Он избегнул необходимости отдать в залог свою библиотеку, как отдал свою Дидро Екатерине Второй, чтобы иметь приданное для своей дочери Анжелики. О потомках Карла Маркса, которые мешали этому великому мыслителю, сохранять свободу духа от материальных забот, я лучше вообще промолчу.28

[belkafoto.livejournal.com]

Если Кант отказывается жениться, то потому, что он долго вел наблюдения над браком и анализировал его. Ужасающая констатация! — “Оставь надежду всяк сюда входящий!”, как писал Данте. Брак — это ад. Чтобы сказать это, наш философ не прибегает ни к каким сильным образам, он замечает только: “Трудно также доказать, что достигшие старости люди большей частью состояли в браке”29. Приходится выбирать — состариться или жениться. Брак — это замедленное самоубийство, дозволенный способ сократить свои дни. Одних только сексуальных отношений между супругами недостаточно, чтобы объяснить этот преждевременный расход жизненной силы. Вся семейная жизнь истощает силы. Чтобы дать объяснение подобной ежедневной катастрофе, мы должны вернуться к основанию этой связи.

[belkafoto.livejournal.com]

В “Споре факультетов” он пишет: “Из-за плоской и тесной груди, затрудняющей работу сердца и легких, я был предрасположен к ипохондрии, которая в юности граничила с отвращением к жизни”.30

Он признается в этом в семидесятичетырехлетнем возрасте, не уточняя, когда именно “в юности”. Но главное сказано: он был под угрозой самоубийства, он — ипохондрик.

Что такое ипохондрия?

В “Антропологии” он обозначает ее как Grillenkrankheit30*. Ипохондрик — это Grillenfaenger (меланхолик, “ловец сверчков”). У меня дома в южной Франции этот трудно локализуемый шорох, этот рассеянный и оглушительный шум производят цикады. Но в Пруссии нет цикад... Сверчки не могут там жить под открытым небом, только возле камина, то есть в тепле. Их резкий стрекот истязает тех, кто страдает от бессонницы... Эти немецкие сверчки в камине заставляют меня вспомнить об английской “летучей мыши в ратуше” или о французском “пауке на потолке”31. Так Европа видит тех, кто улавливает легкое щелканье... Во всяком случае, мы имеем дело с мрачными, тревожащими нас нарушителями покоя, которые, в свою очередь, являются причиной беспокойного поведения. Во французском языке эти значения соединены в слове cafard, в котором образ одного насекомого (таракана) является символом мрачных мыслей.32 У него сверчок в голове (eine Grille im Kopf zu haben) означает, что у кого-то появилось устойчивое состояние подавленности (француз сказал бы: у него появился настырный таракан). У Канта был сверчок в камине.

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь мы можем лучше узнать об обсессивных и патологических сторонах образа жизни Канта. Проявлять такую изобретательность, чтобы оставаться здоровым — это уже знак болезни. Кто-то, впрочем, может, напротив, сказать, что Кант именно потому оставался здоровым, что он постоянно считал себя больным. Это вера приводила его в равновесие. Он сам сказал об этом в одной своей восхитительной формулировке: “У каждого человека существует свой собственный способ быть здоровым, который он не может изменять, не подвергая себя риску”.35 Оставьте меня с моими химерами, они дают мне возможность выжить.

[belkafoto.livejournal.com]

Это снова приводит меня к уже упомянутому полуденному демону. На Канта этот демон начинает воздействовать в два деликатных момента дня: после обеда и ночью. Здесь надо быть внимательным! Послеобеденная полудрема и глубокий сон — это два врага философа. От них нужно защищаться.

Лечебное средство, которое предохраняет от послеобеденной сонливости, называется прогулка. Кант здесь не вводит никакого новшества. Со времен греков для философов прогулка представляет собой необходимый вид деятельности. Вспомните Сократа, который выходил на прогулку по окрестностям Афин с Федром, или Аристотеля и перипатетиков, которые могли размышлять только на ходу. Скажи мне, как ты ходишь, и я скажу тебе, что ты за философ... Прогулка Гоббса, которого его лорд считал большим спортсменом и которому исполнилось девяносто лет, это не то же самое, что прогулка Ницше или Руссо. Это — обширная область, которую я здесь не буду обсуждать... Я ограничусь прогулкой Канта. Ему нужно было полностью контролировать протекание процесса. Не было такого, чтобы он бродил по окрестности... Потому что Кант обращал большое внимание на то, чтобы регулировать процесс своего дыхания, свой шаг, свое потоотделение (которого он старался избегать). Это не имело ничего общего с прогулкой а ля Руссо, которая давала возможность для мечтаний, для глубинного опыта, ухода в себя, подальше от города и его общества. Для Канта ходьба — это упражнение в возвращении себе духовных сил. Не может быть и речи о том, чтобы изнурять себя в мечтах... Никакого безумства! Достаточно дороги через город.

Сон и царство сна опасны. Ночные грезы — самые опасные. В момент засыпания, в переходе между бодрствованием и сном, все нужно держать во внимании. Кант владел специфической техникой. Как мантру42 он все время повторял имя “Цицерон”. Поскольку он прыгал в сон как в спасительное ничто, Кант никогда не говорил о своих сновидениях. Сон — это большая мыслительная пустота. Надо быть особенно внимательным при пробуждении: этот возврат в человеческую среду — тоже западня. Некоторые утверждают, что в эти часы неопределенности их посещают лучшие вдохновения. Декарт любил вставать поздно днем и позволять мыслям блуждать. Нелепая вещь для кантианца! Пробуждение надо совершать подобно тому, как отрезают сорную траву, и, проснувшись, сразу вскакивать. Через пять минут нужно уже сидеть за письменным столом.

[belkafoto.livejournal.com]

Капли мозга

Свои телесные жидкости нужно оставлять в себе. Нужно их удерживать. Каждая капля наших драгоценных соков — это часть нашей жизненной силы. Каждое выделение — это утечка энергии. Кантианство заключается в следующей телесной утопии: жить в замкнутом круговороте веществ, ограничить их обмен строгим минимумом.

Давайте рассмотрим теперь эти телесные соки по отдельности и посмотрим, как с ними обстоит дело в кантовском образе жизни.

В первую очередь, стоит удерживать в себе свой пот.

По этому вопросу свидетели утверждают в один голос, что Кант не потел. Или, по меньшей мере, он потел настолько мало, насколько это возможно. Яхманн сообщает: “Летом он ходил очень медленно, чтобы не вспотеть”43. Васянский подтверждает: “Ни днем, ни ночью Кант не потел. [...] Так как при этом при передвижении летом на открытом воздухе уже упомянутый легкий костюм все же не полностью мог предохранить от возникновения потоотделения, то у него и против этого было наготове профилактическое средство. Он останавливался в какой-нибудь тени в позе, как если бы он ожидал кого-то, и оставался в неподвижности до тех пор, пока процесс потоотделения не прекращался. Но если в душную летнюю ночь на нем выступало хотя бы только одна капля пота, то он, упоминая об этот случае, придавал ему такую важность, как будто с ним случилось какое-то ужасное происшествие”.44

[belkafoto.livejournal.com]

Слюну тоже следует удерживать в себе.

Плевать на землю — это расточительство. Этот драгоценный, хотя и не в достаточной степени принимаемый во внимание, сок обладает достоинством медикамента. Так, к примеру, слюну можно применять для содействия пищеварению: “Дополнительное преимущество привычки дышать носом, если мы не ведем беседу сами с собой, состоит в том, что все время выделяющаяся и смачивающая горло слюна благотворно влияет на пищеварение (stomachale), а подчас (будучи проглочена) действует и как слабительное, если решение не расточать ее в силу дурной привычки достаточно твердо.”45

Можно также советовать применять слюну против кашля, чтобы унять першение в гортани. Для этого нужно применить следующую изобретенную Кантом технику: “Полностью отвлечь свое внимание от этого раздражения, с усилием направив его на какой-либо другой объект”46. [Это обращение со слюной имеет следствия, касающиеся любви. Хотя Кант и не говорит об этом, можно легко заключить, что практика влажных поцелуев из-за неуместного расходования слюны, которое она за собой несет, вредит здоровью. Впрочем, у римлян был правильный любовный поцелуй, при котором возможно было слияние обоих существ, безусловно сухой. А именно, речь идет об обмене пневмой, но не слюной47.]

[belkafoto.livejournal.com]

И, наконец, само собой, нужно удерживать в себе сперму.

Расходовать свою сперму — значит расточать свою жизненную энергию. Каждое семяизвержение укорачивает нашу жизнь. Зачем же ее расплескивать свою жизнь? Для чего укорачивать свои дни? Достигнуть весьма преклонного возраста было одной из навязчивых идей Канта, который вел счет тем своим современникам, которые умерли до него. Можно сказать, что скончавшись в возрасте восьмидесяти лет, он своей цели достиг. Ему наверняка было известно, что каждая сексуальная связь — это самоубийство. “ Трудно также доказать, что достигшие старости люди большей частью состояли в браке.”48

Наряду с бурями, разыгрывающимися в семье, о которых вчера шла речь, расход спермы также принимает свою долю участия в этой преждевременной потере сил. “Неженатые (или рано овдовевшие) старые мужчины обычно дольше сохраняют моложавый вид, чем женатые, которые, пожалуй, выглядят старше своих лет”49, пишет Кант в возрасте 74 лет.

Так уж положено, чтобы те, кому это велит долг, расходовали свое драгоценное семя. Ну, а холостяки? Поставить этот вопрос — значит исследовать деликатную проблему мастурбации.

[belkafoto.livejournal.com]

Могут возразить, что накопление спермы также вредит здоровью, что она может стать плохой, как ранее “плохая” кровь. Тиссо, напротив, полагал, что при сохранении девственности сперма “переходит обратно” в кровь, “оживляет круговорот, делает его сильнее, и тем самым улучшается снабжение питательными веществами, и посредством чего лучше выполняются все другие функции”. Удерживать в себе свою сперму — значит купаться в вечном источнике молодости. Как сказал в XVII в. врач Франсуа-Меркюр Ван Хелмонт: “Если препятствовать выходу спермы, она превращается в духовный источник.”

Кант думает точно также. Телесные соки используются повторно. Они нас не отравляют, напротив, они оживляют нас, даже самые низкие из них. Слюна, пот, сперма — всех их нужно в себе удерживать. Таким образом, мы все станем способны к высшим достижениям. Как известно, удерживание своей спермы улучшает голос. В Риме ораторам советовали накануне речевого состязания на процессах или политических собраниях воздерживаться от половых сношений. Но что такое философия, как не эта ежедневная конфронтация с мыслями других, непрекращающийся процесс аргументации? Чтобы написать “Критику чистого разума”, создавая каждый день по отрывку, необходимо столько же энергии, что и для речевого состязания. А потому не возникает вопроса, заниматься ли накануне работы любовью!

[belkafoto.livejournal.com]

Давайте вспомним вкратце о богине Деметре, которая оплакивала исчезновение своей дочери Персефоны. Пребывая в своей печали, она вдруг увидела, как к ней подходит старый Баубо. Тот задрал ее юбку и показал ей ее вульву. От этого зрелища только что горевавшая мать затряслась от смеха. Переворот в настроении! — Возвышенное вообще вызывает сильнейшие перевороты.

[belkafoto.livejournal.com]

Но не является ли этот покров, накинутый на вещь, апогеем эротизма? Кант позволяет нам догадываться об истине, в игре, которую Ницше выразительно описал следующим образом: “Мы больше не верим тому, что истина остается истиной, если снимают с нее покрывало”58.

Это — всегда разочаровывающее — вуайеристское вожделение к познанию было самым сильным побуждением ученых прошлых столетий, которые в своей профессиональной жизни становились аскетами: никаких женщин в лаборатории или на факультете, никакого секса, кроме истины!

Изнанка этого способа аскезы известна — бордель. Истина, которую в эксперименте и в умозрении хотели иметь перед собой совершенно обнаженной, начинают, в конце концов, видеть между ногами проститутки — определенно специалистки по “вещи в себе”. Впрочем, наши предки эту тайну всем и выдали. Взгляните только на украшение ваших факультетов, на ваши лекционные залы. Повсюду: на стенах, на потолке, голые или легко одетые женщины! Обнаженные музы, богини и нимфы фресок Сорбонны прямо вышли из салона борделя. Художник лишь заретушировал эту вещь в себе, скрыв лобок; самих девушек в соответствии со специальностью окрестили Разумом, Мерой, Справедливостью, Добродетелью, в то время как в гражданской их жизни зовут Мими, Лулу, Кики, Фернанда и т.д.

Философ-кантианец — это клиент особого рода. Он платит за вещь, но запрещает себе до нее дотрагиваться.

[belkafoto.livejournal.com]

Только я должен пояснить, каким экстраординарным способом философы размножаются.

Так вот: они не проникают, а удаляются. Это удаление именуется: меланхолия.

Можно определить меланхолию как болезнь одиночества. Унылые добровольно уединяются. И тут совершается чудо созерцательной жизни. На одиночестве построены тысячи обществ. Слабость превращается в силу. Изолирующая болезнь становится болезнью, которая связывает. Меланхолики, которые отравлены черной желчью, вновь узнают друг друга в большой семье поклонников Сатурна, обладателя “звездной лютни” 60 .

Так формировалось некое коллективное тело, которое бросает вызов времени. В качестве членов этой большой семьи философы размножаются между собой без секса, посредством сложного вспомогательного средства, которое называется аффилиацией или дружбой.

В качестве матки здесь фигурируют школы, званые обеды, салоны, университеты. Так воспроизводит себя род, который не связывают никакие кровные узы! Философствовать — значит льнуть к духовным отцам, как только появляется возможность оторваться от матери. Возрождать себя не в материнской утробе, а в духе, не с помощью семени, а посредством пневмы.

А значит, для этого требуются особого рода юноши и воздержанные индивиды, которые решаются не производить на свет детей, отвергнуть сомнительные радости брака и всего себя посвятить передаче знания, то есть культуры.

Без людей такого сорта человечество было бы подлым стадом с исключительно только генетической памятью, лишь еще одной породой животных среди других, одной простой коллективной волей к сохранению и продолжению рода.

Так и следовало бы ответить на главное возражение, которое я поднял в начале этого доклада. Кант, конечно же, мог оставаться холостяком, не впадая в противоречие со своей собственной моралью. Его безбрачие не ставит под угрозу воспроизводство рода. Напротив, философия жертвует человечеству семя духа. Единственный питательный сок — это чернила, этот суррогат черной желчи. Писать и читать — это первичные жесты философа, человека библиотеки. Книга — это живой организм, который вновь производит себе подобных — такие же другие книги — в форме постоянных комментариев и обильно разросшихся интерпретаций.

Вот такое употребление находят философы для своей черной желчи; это их способ “расходовать” свою меланхолию и вносить свой вклад в продолжение рода. Ничего другого от них и нельзя было бы требовать! И, прежде всего, того, чтобы они вступали в брак и порождали детей!

[belkafoto.livejournal.com]

VIII. День и ночь

В царство ночи он вступал, соблюдая несметное количество мер предосторожности: “Ложась в постель, он сначала садился на кровать, с легкостью заскакивал на нее, протаскивал угол одеяла за спиной через одно плечо к другому, а затем — с какой-то особой сноровкой — оборачивал вокруг себя другой угол одеяла. Так упаковавшись и опутавшись словно в кокон, он ожидал сна.”61 Опутавшись словно в кокон. Или в смирительную рубашку... Или, подобный юношам в интернатах того времени, которым хотели помешать заниматься мастурбацией! Но он делал это добровольно! Связанный по рукам и ногам!

Кант — это бомба, которая сама себя предохраняет от взрыва. Что же происходит, когда какой-нибудь злой дух взламывает этот саркофаг? Что происходит, когда философ ожидает сна, который все не приходит? Бессонные ночи Канта порождают чудовищ разума.

Вам, конечно, знакомы все эти китайские лакомства, в тесте которых спрятано послание. Какого рода историю можно обнаружить, если разорвать кантовский кокон? По всей видимости, ужасные сцены. Я совершенно далек от того, чтобы профанировать тот величественный образ, ради которого мы здесь собрались. Я только хотел бы взяться за один мысленный эксперимент. Прямо здесь, в этот вечер, в нашем замкнутом кругу, буквально на одно мгновение, мне хотелось бы — подобно биологу в лаборатории — попробовать вырастить культуру болезнетворных микробов кантианства. Пожалуйста, оставайтесь спокойными, здесь малейшая неосторожность в обращении повлечет за собой угрозу заражения всей планеты! (Нервный смех в аудитории).

Мы — в доме философа, который находится на Принцессинненшрассе. Город Кёнигсберг спит. Мужчина осторожно сбрасывает свой кокон, одевается; бесшумно ступая, чтобы не разбудить своего слугу, крадется, спускается вниз по лестнице и выходит наружу, придерживаясь при этом стен домов. Он выходит наружу, в ночь, и начинает свою прогулку, которая неизменно пролегает по одному и тому же маршруту.

Совы и сычи уже привыкли к тому, что постоянно в одно и то же время прошмыгивает этот силуэт. Подойдя к скамье общественного парка — всегда к одной и той же — гуляющий садится, будто охваченный отвращением. Он думает: “Две вещи наполняют мою душу всегда новым и все более сильным отвращением: бред во мне и черная ночь надо мной”.62

Он с отвращением рассматривает существование, не тот или иной аспект его, а обычное, тщетное, случайное существование само по себе. Он пишет в записной книжке неразборчивым почерком: “Моя ненависть, мое отвращение к существованию, это все разные способы принудить меня существовать, ввергнуть меня в существование; [...]слюна у меня сладковатая, тело теплое; мне муторно от самого себя [...]”63

В другие, безлунные ночи мужчина избирает другой путь. Он заходит в какой-то тупик. В конце тупика стоит дом, в котором светится красный огонек. Мужчина стучится в дверь. Он тут завсегдатай. Он справляется, не появилась ли у хозяйки новая, свежая девушка. Двойная жизнь: днем — респектабельный философ, ночью — развратный либертэн.

[belkafoto.livejournal.com]

Возможно, что он предпочитал мальчиков... Этот холостяк, у которого в кровати никогда не было ни одной женщины — ни супруги, ни возлюбленной, который живет со слугой, а не со служанкой, разврат предпочитал извращению. Теперь маршрут кантовской прогулки, пролегающий по схеме, беспокойно блуждающей в общественном саду, сменяется на маршрут, обладающий плохой репутацией, ведущий к поискам встреч сколь мимолетных, столь и позорных.

Возможно, что кантовская жестокость по отношению к себе самому, эта ненормальная любовь к налагаемому на себя долгу, который причиняет боль, вела “элегантного магистра” к какому-то ужасному тайному свиданию, при котором щелкала плеть и текла кровь.

Возможно, что наш мужчина — просто обыкновенный денди. Его мании, его тщательность, с которой он за собой следил, эта его абсолютная оригинальность, это придание стиля своему существованию, уже в конце 18 века предвозвещают Бруммеля или Бодлера, этих великих художников меланхолии.

Возможно, что наш второй Кант возвращается к своей юношеской жизни и озаряет свой мозг в контакте с умершими — за крышкой стола. При этом он не обязательно должен был бы оказаться в плохом обществе. Величайшие умы 19 столетия были воодушевлены магнетизмом и паранормальными явлениями — великий Шопенгауэр любил спиритические сеансы. Впрочем, достаточно одной только легкой деформации ноуменального мира, чтобы из него получилось царство других мыслящих существ, с которыми сближаются посредством телепатии и медиумов и которые не встречаются в формах земного пространства и земного времени. От кантовского ноуменального не так далеко до нашей научной фантастики.

В конце концов, кантовскую мораль знак за знаком можно повернуть в апофеоз дьявола: добро — это зло, а зло — это добро. При этом получаются правила, которые нам слишком даже знакомы в этот варварский двадцатый век:

“Умри так, чтобы твоя смерть могла послужить примером всему человечеству”.

Или: “Не довольствуйся тем, чтобы погиб весь мир, а поступай так, чтобы весь мир желал, чтобы весь мир погиб”.

Или: “Умирай так, чтобы твоя смерть могла распространиться по всему свету”. Я не утверждаю, что нацизм вытекает из кантианства, я только говорю, что в кантианстве, как и в любой морали, стремящейся к универсальности, заложен зародыш перверсии, который стоит только активизировать, чтобы вызвать геноцид и массовое уничтожение.

Или...

Но я прекращаю здесь свои манипуляции.

Вы видите, лучше, чтобы Кант оставался бесплодным. Он мог бы наплодить только окаянных сыновей и таких потомков, о которых трудно даже что-либо сказать.