Чаянье недостижимое

[arbeka]

Пишет kalakazo (kalakazo)
2006-01-31 01:24:00

Обретение
Обретение Дома всегда оставалось недостижимым чаянием.
И чем больше
с годами
я обрастаю недвижимостью,
тем более выстуженными оказываются мои ночлежки.

Уже на второй день моего пребывания в городе:
"О Петербургъ, и я бегалъ въ твоiхъ просшпектахъ " –
меня начинает тошнить
от стилизованного под Art Nouveau моего "кабинета",
от вида из моих окон на замызганные барельефы дома,
построенного Чевакинским
на месте петровской Тайной канцелярии,
где в подвалах
строители уже в семидесятых годах осьмнадцатаго столетия
все еще находили
посаженные на цепь и свернувшиеся калачиком
скелеты гостей боярина Ромодановского;
от хлюпающей жижи под ногами,
от театральной публики,
по вечерам курящей у моего подъезда;
от актерок, бегущих на метро
с букетами цветов в ядовито цветном целлофане
с банками варенья от благодарных поклонниц;
от также ядовито подсвеченного Спаса на Крови,
от шлюх у гостиницы "Europe";
от "бомонда",
ночью опять курящего под моими окнами,
с наркотическими интонациями в выкриках:
"Максик! Ну, иди сю-юда! " –
и в пятом часу утра
разъезжающегося на лимузинах после тусовок и скачек.
Потому из городской ночлежки
уже на третий день я бегу в ночлежку загородную,
тоже с ледяным подражанием модерну,
но там есть лес.
Только в лесу я становлюсь самим собою.
После нескольких минут оцепенения
вдруг открываются зарницы той Живой Жизни,
ради которых и стоит еще жить.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Жалкие мысли
Митрополит Питирим (Нечаев)
при жизни производил своей
длинной бородой,
двуперстием,
служением по дониконианским книгам,
возгласами "во веки векомъ"
неотразимое впечатление на старообрядцев,
в перестроечных диалогах по телевизору
до беснования доводил профессоров от атеизма,
"срубая" их сленгом спекулятивного богословия
(через каждое нормальное слово –
"parussia",
"sinergia",
"satisfactio", а то и целые цитаты :
"Feci,quod potui, faciant meliora potentes",
"Neque sensus est ejus, neque phantasia,
neque opinio, nec ratio, nec stientia",
причем на память и все – скороговоркой),
умел очаровывать женщин, начиная от Раисы Максимовны
(которая все добивалась для него места патриарха),
обвораживать генералов от КГБ и
просто генералов и
вообще всех, кто был ему нужен в эту минуту и важен.
У них складывалось впечатление,
что встречу с каждым из них
он ждал всю предыдущую жизнь:
лелеял ее,
чаял пришествия,
готовился к ней.
Принимая гостей, он,
с неизменной грустью в усталых глазах с поволокой,
доверительно и максимально задушевным тоном
человека, разбирающегося в подспудных этажах бытия,
сообщал всегда именно то, что от него хотели услышать,
даже если это было диаметрально противоположным тому,
что он говорил предыдущему посетителю,
а в конце проговаривал то сокровенное,
что человек носил в себе, и неважно, был
ли это индийский махараджа
или уполномоченный по делам религии,
или греческий черный полковник,
или инструктор из ЦК Комсомола,
или сирийский огнепоклонник,
или секретарь Комитета по защите матери и ребенка,
или католический монах,
или начальник исправительно-трудового лагеря, -
все они, прослезившись, ошеломленно догадывались:
"Да он же "наш" человек!"
Встреча, и особенно сам владыка,
запоминались на всю жизнь, как мистическая встреча с Другим.
После этого наступали годы "дружбы",
впрочем, прекращавшейся резко тогда,
когда человек переставал быть начальником.
Таких святителей в церковном мире осталось мало –
это последние из могикан,
и оставшихся я могу пересчитать уже на пальцах одной своей руки.
Как и любого из архиреев его эпохи,
Питирима всегда тянуло к партийной номенклатуре.
Духовенство владыка не жаловал,
никогда никого к себе он не приближал,
ни с кем не был никогда откровенным и
практически все свои умонастроения унес в мир иной.
Проект "Константин Владимирович Питирим"
был самым удачным для известных структур
именно потому, что сама личина здесь абсолютно достоверно
совпала с "легендой".