банк «лопнет»

[arbeka]

и предрекал, что банк «лопнет»

Дзидра Тубельская

"Где-то в конце 1928-го или в начале 1929 года отцу впервые предоставили отдельную квартиру. Новый дом был всего в пяти минутах ходьбы от Никитского бульвара, на Малой Бронной… Квартира была трехкомнатной, на третьем этаже, с балконом. На кухне — газ, в ванной — газовая колонка. О такой квартире можно было только мечтать! Имущества в нашей семье было мало, поэтому, вероятно, в памяти не осталось никакой суеты в связи с переездом

http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/8609.php

"В школе детей приучали к бережливости, к умению приумножать свои сбережения. Раз в неделю мы все вносили часть своих карманных денег в банк, где школа открыла для каждого из нас счет. Отец надо мной потешался, называл капиталисткой и предрекал, что банк «лопнет» и я потеряю весь свой «капитал». Деньги я копила таким образом года три, и, надо же, ко времени нашего возвращения в Москву банк действительно «лопнул». Радости отца не было предела — ведь это он и предсказывал, как же могло быть иначе в капиталистической стране!

Забегая вперед, скажу, что году в 1936-м, когда мы уже были в Москве, на мое имя пришло письмо из Посольства США. Хорошо, что отца не было дома. Я вскрыла письмо и прочла, что на мое имя переведены деньги из некоего банка Америки и мне надлежит их получить в Посольстве США. Я немедленно сообщила об этом письме Ирине Богдановой, и мы, посоветовавшись, решили отправиться на Моховую, где тогда располагалось посольство. Мы робко подошли, я велела Ирине остаться на улице и ждать дальнейшего развития событий.

С письмом в руках я приблизилась к входу и, к моему удивлению, была тотчас же приглашена войти. Меня провели в какую-то комнату, любезно встретили, отметив мой безупречный английский язык, и показали пришедший на мое имя перевод. Мне выдали более трехсот долларов, накопленных в Америке, и я, сияющая, бодрым шагом вышла на улицу к поджидавшей меня Ирине. Мы тут же решили «кутнуть» и направились к гостинице «Метрополь», где тогда можно было отведать любимое наше «айскрим сода» — мороженое с кофе, в котором плавали кусочки льда. Должна добавить, что полученные мной «капиталы» очень пригодились: в Москве работали так называемые Торгсины, в которых торговали на валюту или на сданные золотые украшения. Я чувствовала себя в какой-то степени человеком, обеспечивающим благосостояние нашей семьи…

.......................
Л. Д. Тубельский родился 29 марта (11 апреля) 1905 года в местечке Таганча (ныне Каневский район, Черкасская область, Украина). Учился в Ленинградском институте восточных культур. С П. Л. Рыжеем входил в известный творческий тандем братья Тур. С 1932 года они работают в кино. Способствовали развитию жанра советской приключенческой драматургии. По их пьесе «Очная ставка» Ю. К. Олеша написал сценарий фильма «Ошибка инженера Кочина» (1939). В годы Великой Отечественной войны фронтовой корреспондент газеты «Сталинский сокол».

Л. Д. Тур умер 14 февраля 1961 года. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище (участок № 5).

Жена — Дзидра Эдуардовна Тубельская (1921—2009; урождённая Кадик, по первому мужу Шиловская), автор скандальных мемуаров.

Дочь — Виктория Леонидовна Тубельская (Бишоф), прозаик.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В первое лето нашего пребывания в Америке отец каким-то образом узнал о существовании некоего латышского поселения недалеко от Принстона, на берегу канала в живописной местности. Эмигранты из Латвии создали здесь сельскохозяйственные фермы и даже в годы депрессии сумели успешно вести свои дела. Отец туда съездил, ему там очень понравилось, и он снял на одной из ферм комнаты на лето. Хозяином фермы был однофамилец моей матери — Озол. Он, его жена и четверо почти взрослых детей обрабатывали землю, содержали коров, свиней и кур. Всю свою продукцию они везли на продажу в ближайший городок Принстон. Они трудились так весело и жизнерадостно, что оставаться в стороне было просто невозможно. Я упросила поручить мне сбор яиц на птицеферме. Два раза в день я приходила с корзиной в курятники, собирала с желобочков яйца и бережно тащила их в дом. Там я их аккуратно складывала в коробки, которые мы с хозяином развозили по субботам к заказчикам.

Озолы имели на ферме два трактора, два небольших грузовичка, одну легковую машину, множество сельскохозяйственных орудий, облегчающих их труд. Они говорили, что и мечтать о таком в Латвии не могли бы, и нисколько не жалели, что переехали в Америку.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец приезжал к нам каждый уикенд. Он был заядлым рыболовом и его манил канал, окаймлявший ферму. Видно было, что там можно хорошо порыбачить. Хозяин нас предупредил, что ловить в канале рыбу разрешается только женщинам и детям. Мужчинам запрещено. Чем это было вызвано — не знаю. Видно считалось, что мужчины могут выловить гораздо больше. Короче говоря, мне выпала удача сопровождать отца к каналу и наблюдать, как он насаживает на крючок червячка и забрасывает удочку. При виде же в отдалении какой-либо фигуры, отец тотчас передавал удочку мне и с невинным видом встречался глазами с проходящим блюстителем закона. Впервые я видела отца, нарушающего порядок!

[belkafoto.livejournal.com]

За время нашего двухлетнего пребывания в Москве после Соединенных Штатов отца «перебросили» из Наркоминдела в Наркомвнешторг. Уже в новом качестве он был в 1936 году командирован в Англию на должность председателя АРКОСа*.

При советском посольстве в Лондоне имелась школа для детей сотрудников. В моем седьмом классе было всего двое учеников — я и еще одна девочка. А обучали нас шесть или семь педагогов. В пятом классе этой школы учился Поль, сын знаменитого американского темнокожего певца Поля Робсона4.

[belkafoto.livejournal.com]

Как полагалось для всех советских людей, меня загрузили общественной работой, доверили ответственное дело: ухаживать за могилой Карла Маркса на Хайгетском кладбище. В те годы еще не был воздвигнут величественный памятник на могиле, было лишь мраморное надгробие и небольшой цветник. Мне было поручено ухаживать за цветником. Я стала ездить на кладбище два раза в неделю, а то и чаще, поливала, заменяла увядшие цветы новыми. Могилу часто навещали приезжие туристы-коммунисты. Уж не знаю, как засекли журналисты мое регулярное появление у могилы, но в один прекрасный день в какой-то газете появилась статейка, что обнаружилась внучка Карла Маркса, которая трогательно ухаживает за могилой дедушки, и рядом красовалась фотография моей персоны с букетом в руках. Все в посольстве смеялись над статьей и надо мной и стали дразнить меня «внученькой». Эту газетную заметку как, вероятно, «вещественное доказательство» чего-то забрали при аресте отца.

[belkafoto.livejournal.com]

Женя Шиловский

Вернувшись из Англии в 1938 году, я поступила в 10-ю московскую школу в Мерзляковском переулке. Впервые в сознательной жизни я училась на русском языке. Поначалу было достаточно трудно, но скоро я стала привыкать. По некоторым предметам я была сильнее одноклассников, по некоторым — слабее. Ребята понимали мои затруднения, да и педагоги тоже. Вскоре образовался тесный круг моих новых друзей. Среди них — Женечка Шиловский. Он был очень красив. Глаза, всегда немного грустные, были опушены длинными ресницами. Непокорная прядь волос вечно падала ему на глаза. Во время уроков я стала часто ловить на себе его взгляд. В один прекрасный день он пригласил меня в театр, во МХАТ. На «Дни Турбиных». Это было неслыханным подарком! Ведь для того, чтобы достать билеты, приходилось ночь выстаивать в очереди. Я была вне себя от счастья. Еще более я была ошеломлена, когда Женечка повел меня под руку в партер и усадил в кресло, на спинке которого красовалась табличка «Владимир Иванович Немирович-Данченко». Я ничего не понимала. Еще более удивилась, когда перед началом спектакля импозантный пожилой человек подошел к нам и предложил программку. Женя гордо и несколько смущенно представил меня Михальскому — могущественному главному администратору театра. Я понятия не имела о каком-либо отношении Женечки к Булгакову, ко МХАТу, к «Дням Турбиных». Я знала, что фамилия его Шиловский, что отец его — генерал5. Вероятно, мать Женечки Елена Сергеевна Булгакова поручила Михальскому «осмотреть» меня на нейтральной почве, в театре, и сообщить ей о своем впечатлении. Вероятно, Женечка уже что-то рассказал обо мне матери.

[belkafoto.livejournal.com]

В последующие месяцы мы широко пользовались контрамарками, предоставляемыми нам сестрой Елены Сергеевны Ольгой Сергеевной Бокшанской6, бессменным секретарем и другом Немировича-Данченко. Она страдала дотоле не знакомым мне недугом: у нее не поднимались веки над глазами. Она приподнимала их пальцем, разговаривая с кем-то. А печатала она на машинке великолепно, следя за текстом из-под опущенных ресниц. Интересно, что я с ней познакомилась раньше, чем с Еленой Сергеевной.

[belkafoto.livejournal.com]

Женя глаз не сводил с матери и пытался угадать, какое мнение она обо мне составила. Было очевидно, что он мать обожает и невольно сравнивает меня с нею. Вероятно, ее впечатление было положительным, ибо через несколько дней мы с Женечкой были приглашены на ужин. Жили Булгаковы на верхнем этаже писательского дома. Входная дверь открывалась в переднюю, сплошь уставленную книжными полками. Далее главная комната — гостиная. Стены ее были оклеены синими обоями. Мебель красного дерева, на потолке хрустальная люстра. В центре комнаты, под люстрой, круглый стол, раздвигавшийся, когда приходили гости. В углу — рояль. Из этой комнаты две двери, направо и налево, вели в кабинет Михаила Афанасьевича и в комнату Сережи, младшего брата Жени. При разводе Шиловских старший сын Женя остался с отцом, а младший — с матерью. Кабинет Михаила Афанасьевича был затемнен.

Он был тяжело болен и почти ослеп. Я его впервые увидела лежавшим на диване, опершись рукой на подушку. Он был в темных очках. При нашем появлении он улыбнулся и протянул мне руку. Спросил, как меня зовут. Я ответила: «Дзидра». «Звучит красиво, — произнес он. — А что это значит?» Я ответила, что по-латышски слово «дзидра» означает чистую прозрачную воду. «Интересно», — промолвил он.

Усевшись вокруг него, мы стали о чем-то разговаривать. Я оглядывалась по сторонам. Диван, на котором лежал Михаил Афанасьевич, стоял так, что он мог при желании видеть, что происходит в центральной комнате. Внимание мое привлекла конторка красного дерева, за которой он работал, когда был здоров. Несколько поодаль стоял секретер Елены Сергеевны, тоже старинный, красного дерева.

Елена Сергеевна угостила нас великолепным обедом. За столом сидел и Сережа со своей бонной. Она была то ли шведка, то ли датчанка и говорила со смешным акцентом, все время делала замечания шаловливому Сереже. Она превосходно описана Булгаковым в «Театральном романе», в главе, где среди посетителей Филиппа Филипповича Тулумбасова, заведующего внутренним порядком Независимого театра (его прообраз — уже упомянутый Федор Николаевич Михальский), появляется семилетний отрок в сопровождении Амалии Ивановны, постоянно ею укоряемый: «Фуй, Альеша!»

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы в следующий раз пришли с Женечкой к Булгаковым, Михаил Афанасьевич сказал, что будет, если можно, называть меня Олей. Он, мол, порылся в словарях и установил — имя Дзидра равнозначно Ольге. Так он впредь меня и называл, а Елена Сергеевна стала звать меня Масик

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько раз нас с Женечкой приглашали, когда там собирались многочисленные гости. Ярко горела люстра, рояль отодвинут глубже в угол, стол прекрасно сервирован и ломился от вкуснейших блюд. Среди гостей были театральные художники Дмитриев и Вильямс с женами, артисты МХАТ Станицын и Яншин, администратор МХАТ Михальский, работавшие в литературной части театра Марков и Виленкин, Ольга Сергеевна Бокшанская с мужем Евгением Васильевичем Калужским, артистом МХАТ, Григорий Конский, артист МХАТ. За столом царил смех, шутки, розыгрыши. Меня поражало, что больной Михаил Афанасьевич всецело участвует в этом веселье.

Однажды в разгар ужина, когда за столом стоял шум и смех, со своего места поднялась Ануся, жена художника Вильямса, подошла к Жене, что-то шепнула ему на ухо и, взяв за руку, повела его за собой в Сережину комнату. Я немного удивилась наступившему минутному замешательству, но не увидела ничего странного в том, что Ануся захотела о чем-то поговорить с Женей наедине. Через некоторое время оба вернулись назад в гостиную. По глазам Женечки я увидела, что произошло нечто экстраординарное.

По дороге домой, на Гоголевском бульваре, Женя, запинаясь и смущаясь, рассказал, что произошло. Оказывается, Ануся заставила его заниматься с ней любовью. Как я впоследствии узнала, она славилась своей тягой к привлекательным юношам и об этом знали все, сидевшие в тот вечер за столом. Женя был удручен и остро переживал случившееся. Он считал себя подлецом, но как должен был он действовать в подобной ситуации? Он очень боялся моей реакции. Я действительно была потрясена, но потрясена Анусей, а не Женей.

Я ни секунды ни в чем не винила его. Я даже сумела перевести наш разговор в комическое русло. Когда мы добрались до Бронной, мы уже оба потешались над происшедшим.

[belkafoto.livejournal.com]

Лето 1939 года я провела в санатории «Остафьево», куда меня отправил отец для окончательной поправки после перенесенной желтухи. Впервые в жизни я отдыхала без родителей, самостоятельно, как взрослая. В Остафьеве я познакомилась с Самуилом Яковлевичем Маршаком8. Узнав, что я недавно вернулась из Англии и что английским языком я владею лучше, чем русским, он попросил меня прочесть вслух несколько сонетов Бернса, над переводом которых он в то время начал работать. Вероятно, ему мое чтение понравилось, ибо он попросил меня иногда по утрам читать ему вслух эти сонеты. Ему важно было выверить на слух ритм и музыку стиха. Такое занятие мне пришлось по душе. Я гордилась тем, что могу быть полезна в такой тонкой его работе. После обеда, если не шел дождь, мы обычно гуляли с Самуилом Яковлевичем и его женой Софьей Михайловной. Они рассказывали, как когда-то, будучи студентами, они тоже были в Лондоне, и мы вспоминали разные места города, которые нам особенно нравились. Самуил Яковлевич говорил хриплым голосом, часто кашлял. Несмотря на это, он много курил, пренебрегая запретами врачей. К Маршакам в Остафьево приезжал Александр Твардовский, тогда еще начинающий робкий поэт, которому глубоко симпатизировал Самуил Яковлевич и которому он предрекал большое будущее. Мне же Твардовский казался простоватым смущающимся молодым человеком. Мне очень было интересно наблюдать за их беседой, слышать советы, которые давал Самуил Яковлевич.

Однажды Самуил Яковлевич сочинил шутливые стишки в мою честь: «К подъезду подкатил / Блестящий синий ЗИС, / Из ЗИСа показалась / Премиленькая мисс». Он очень смешно напевал своим хрипловатым голосом эти немудреные «стишки».

[belkafoto.livejournal.com]

В ноябре наступил роковой день, разом изменивший всю мою дальнейшую жизнь. Арестовали отца. Я обрела статус «дочери врага народа».

Ночь, когда забрали отца, каждой мелочью врезалась мне в память на всю жизнь. Даже запах антоновских яблок стал для меня непереносим. В канун ареста отцу привезли в подарок корзину антоновских яблок, которые он очень любил. Квартира буквально пропиталась этим незабываемым запахом! После того как отца увели, в квартире осталась пара довольно молодых людей в штатском, проводивших в моем присутствии обыск. Особенно их интересовали книжные полки, ибо там стояло много книг на английском языке. Отец собрал приличную библиотеку. Сейчас эти книги протряхивались и сбрасывались на пол. Я почему-то при виде этого бессмысленного безобразия вдруг взяла из отцовской коробки папиросу и закурила, сама не понимая, почему я это делаю, я ведь никогда прежде во рту не держала папиросы! Вдруг посреди этого энергичного обыска я задала вопрос молодому человеку: «Вам очень нравится ваша работа?» Он недоуменно на меня посмотрел и ничего не ответил. Уже светало, когда наконец эти люди ушли, опечатав две комнаты и милостиво разрешив матери и мне остаться в бывшей маленькой моей. Так началась моя новая жизнь… Наутро я должна была идти в школу: было 7 ноября, и все должны были идти на демонстрацию. Как я доплелась до школы, я не помню. Я ни разу не заплакала. Горе было где-то глубже. Я оглядывалась вокруг и ничего не понимала: звучит музыка, идут с веселыми лицами люди. Но я не боялась встретиться глазами со своими друзьями, с дорогой нашей классной руководительницей Верой Акимовной. Я чувствовала, что среди них я не буду «дочерью врага народа» и они меня не отвергнут. Откуда родилась такая уверенность? Не знаю. Но знаю, что ребята действительно, и Вера Акимовна в первую очередь, меня не отвергли, а как могли утешили и приласкали. Только тут мне впервые за всю ночь захотелось плакать, но мое латышское нутро и на сей раз не позволило мне выплеснуть мои страдания наружу…

[belkafoto.livejournal.com]

Елена Сергеевна прекрасно одевалась. Особенно запомнилась ее шуба из куницы, которую она, придя с улицы, небрежно скидывала на кресло. Я ни разу не видела ее в «домашнем» виде, в фартуке или в тапочках. Мне даже кажется, что я никогда не видела ее на кухне. Кушанья, и весьма изысканные, вносила с кухни домработница-кухарка, а Елена Сергеевна с большим тщанием красиво расставляла все на столе. У нее все получалось празднично. Она, принимая частых и многочисленных гостей, чувствовала себя в своей стихии. Она умело руководила беседой, впитывала всеобщее восхищение и поклонение. Мне порой казалось, что я присутствую на каком-то вечном, беспечном балу. А меж тем у нее же были заботы, повседневные заботы, связанные со здоровьем Михаила Афанасьевича. Я ни разу не задумывалась и над тем, откуда имеются средства на такие частые роскошные застолья. Ничего равного я не видела ни в своем доме крупного дипломата, ни в доме генерала Шиловского.

[belkafoto.livejournal.com]

Особенно часто я сопровождала Елену Сергеевну к Вите Лазаревне Виньяр. Это была знаменитая среди «светских» дам косметичка. Ее квартира на Никитском бульваре напоминала хирургический кабинет. Специальное откидывающееся кресло, белоснежные крахмальные салфетки, сверкающие инструменты. Она приступала к чистке лица, как к хирургической операции, делала массаж с какими-то дивно пахнущими маслами. Вита Лазаревна снабжала Елену Сергеевну и других клиенток кремами и лосьонами собственного изготовления из сырья, получаемого невесть какими путями от своей родственницы, живущей в Америке, известной владелицы фирмы Элизабет Арден. Елена Сергеевна внушала мне, что я обязана с молодых лет следить за своим лицом, пользоваться кремами и массажами Виты Лазаревны. Казалось, она не имеет ни малейшего понятия о моих финансовых возможностях.

[belkafoto.livejournal.com]

10 марта Михаил Афанасьевич скончался. Мы с Женей были на панихиде рядом с Еленой Сергеевной. Я впервые видела смерть так близко. Мне был и вовсе неведом обычай русских поминок. Я была потрясена застольем, когда уже через несколько часов после похорон близкие покойного сидели за столом, где становилось все шумнее, все будто забыли о покойном. Лишь позднее Елена Сергеевна убедила меня в правильности такого обряда.

Вскоре позади осталась школа. Женя, как и намеревался, подал заявление на театроведческий факультет ГИТИСа, а я делала отчаянные попытки поступить в Институт иностранных языков. На мое счастье, среди поступающих оказалась и группа таких же, как и я, знающих английский язык как родной и имеющих тот же статус «детей врагов народа». Один из мудрых руководителей факультета разрешил этой группе приступить к занятиям с условием, что мы пройдем весь курс обучения за два года. Такое условие всех нас устроило, ибо мы сами были заинтересованы в быстрейшем получении диплома о высшем образовании. Мы все были уверены, что сумеем одолеть такой ускоренный курс обучения.

Осенью Женя и я приступили к учебе. Все свободное время, которого у нас было маловато, мы проводили вместе. Женя стал настаивать, чтобы мы поженились и чтобы я переехала к нему на Ржевский. Я возражала, говорила, что мы еще не имеем права жениться, ибо моего заработка нам не хватит на жизнь. Кроме того, я все еще опасалась осложнить жизнь Шиловских своим положением. Все же, после многочисленных разговоров с Евгением Александровичем и с его благословения я дала согласие на наш брак, и мы решили «расписаться», как это тогда называлось, в ближайшее время.

[belkafoto.livejournal.com]

Оказалось, что предложение об эвакуации Елены Сергеевны исходило от Фадеева. Он руководил отправкой писателей в Ташкент.

Через несколько дней Фадеев позвонил Елене Сергеевне и сообщил, что наш отъезд назначен на 16 октября. Он уже включил Елену Сергеевну, Сережу и меня в список эвакуируемых.

Октябрь 1941 года выдался холодный. Уже в десятых числах кое-где припорошил снежок. Дул сильный, промозглый ветер. Накануне днем мы с Еленой Сергеевной перевезли в архив ящик с рукописями Михаила Афанасьевича. Естественно, она боялась оставлять рукописи в пустой квартире.

Евгений Александрович обещал предоставить нам свою машину и шофера для доставки нас на вокзал. Поезд отходил поздно вечером. Я заранее привезла свой чемодан к Елене Сергеевне. В кромешной тьме мы заперли квартиру на Фурманова и спустились на улицу к ожидавшей нас машине. Усевшись рядом с водителем, Елена Сергеевна попросила по дороге свернуть к Никитскому бульвару. Я сразу даже не поняла, что ей понадобилось на Никитском бульваре. Лишь подъехав к знакомому дому, я сообразила, что Елена Сергеевна хотела увидеться с Витой Лазаревной, ее косметичкой. Когда мы подъехали к ее парадному, Елена Сергеевна велела мне подняться наверх и взять приготовленный для нее сверток. Этот сверток оказался объемистой корзиной, наполненной кремами и лосьонами!

[belkafoto.livejournal.com]

По пустынным улицам Москвы мы добрались до Комсомольской площади и свернули куда-то к боковому подъезду вокзала. Мы выгрузились из машины и пошли вперед с вещами по перрону среди снующих теней множества людей. Тут перед нами возник Фадеев и велел следовать за ним. Так мы и пошли гуськом — Елена Сергеевна с Фадеевым впереди, мы с Сережей за ними, и замыкал группу адъютант с чемоданами. Впереди уже маячил темный состав. Фадеев уверенным шагом двигался вперед и остановился у одного из вагонов. Сказав что-то стоявшему в дверях вагона человеку, он провел нас внутрь. Это был мягкий купейный вагон. В купе кроме нас троих оказалась Софа Магарил, актриса, жена кинорежиссера Козинцева. Поезд еще долго стоял на месте. Попрощавшись, ушел адъютант. Фадеев о чем-то тихо разговаривал с Еленой Сергеевной в коридоре. Вскоре ушел и он. Поезд наконец тронулся и медленно пополз в далекий путь. Сережа мгновенно заснул, а нам с Еленой Сергеевной не спалось. Угнетала полная неизвестность того, что ожидает нас в конце пути. Надолго ли мы прощаемся с Москвой? Все говорили шепотом. В вагоне не горел ни единый огонек.

За окном тоже полнейший мрак. Мы даже не увидели, где кончились городские дома и начались подмосковные пейзажи…

Наступил первый день долгого пути.

героически проглотила, не моргнув глазом

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды Борис Лавренев и Иосиф Уткин были приглашены к одному известному узбекскому писателю отведать настоящий узбекский плов. Я тоже была приглашена, ибо подружилась с хозяином во время моей работы в госпитале. Мы расселись вокруг низенького столика, на котором высилось огромное блюдо с пловом, источающим изумительный аромат. Хозяин с приветливой улыбкой повернулся ко мне, захватил из блюда горсть плова и поднес его к моему рту. Я успела в этой горсточке разглядеть бараний глаз! По узбекскому обычаю глаз подносится в знак глубокого уважения. Я героически проглотила, не моргнув глазом, это подношение под восхищенно-удивленные взгляды моих спутников. Я же радовалась, что не оскорбила обычаи нашего любезного хозяина.

[belkafoto.livejournal.com]

На «голубятне» мне посчастливилось познакомиться с двумя удивительными женщинами — Анной Андреевной Ахматовой и Фаиной Георгиевной Раневской15. Обе они приходили в гости к Елене Сергеевне, иногда вместе, иногда врозь. Я всегда к их приходу старалась приготовить чего-нибудь вкусненькое. Обе с удовольствием пили кофе с яблочным пирогом, который мне особенно удавался. Перед Анной Андреевной я всегда робела. Мне она напоминала огромную нахохлившуюся птицу. Она неизменно была в чем-то темном, скорее черном, мешковатом. Я, пожалуй, никогда не слышала ее смеха и редко видела на ее губах улыбку. Она молчаливо сидела за столом, внимательно слушала беседующих, но сама почти никогда не принимала участие в этих беседах. Я помню ее немного хрипловатый низкий голос, когда она отвечала на какой-нибудь вопрос, адресованный именно ей. Елена Сергеевна, как мне казалось, глубоко ее уважала и всячески пыталась вывести Анну Андреевну из ее сосредоточенности в себе.

Однажды Анну Андреевну пригласили выступить на большом концерте, весь сбор от которого шел в поддержку фронта. Она сокрушенно заявила Елене Сергеевне, что не сможет выступить, хотя очень бы хотела, ибо ей нечего надеть. Единственное ее «концертное» платье уже давно потеряло всякий вид. Мы с Еленой Сергеевной решили ее выручить. Я достала из чемодана юбку, привезенную из Англии, и мы вдвоем отправились на Алайский рынок в надежде выменять эту юбку на что-нибудь подходящее для Анны Андреевны. Спустя какое-то время мы увидели наконец то, что искали: прекрасную белую вышитую шаль. После долгой торговли мы ударили по рукам и радостно отправились домой, упрятав драгоценную шаль в сумку. Елена Сергеевна сумела сломить сопротивление Анны Андреевны, и она приняла наш скромный дар. Прикрыв плечи этой шалью, Анна Андреевна еще долгое время выступала перед публикой

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды Луговской поднялся к нам, когда Елены Сергеевны не было дома. Он, как всегда, был несколько навеселе. Луговской присел к столу на скамейку и начал что-то рассказывать. Я стояла поодаль и вежливо его слушала. Вскоре Владимир Александрович велел мне сесть на скамейку, ибо считает невежливым, что я стою. Я послушно села на противоположный конец скамьи. Тут Владимир Александрович перешел на чтение своих стихов и по мере чтения все ближе и ближе подвигался по скамье ко мне… Наконец, я вскочила. Баланс скамьи нарушился, и Луговской рухнул на пол. Как раз в этот момент, как в плохой пьесе, вошла Елена Сергеевна. Она гневно на меня обрушилась: «Что тут происходит?!» Мы с трудом вдвоем подняли Луговского на ноги. Елена Сергеевна не желала слушать мои оправдания и продолжала отчитывать.

Я очень обиделась. Несколько дней Луговской не появлялся, затем его регулярные визиты возобновились.

Мои отношения с Еленой Сергеевной оставались натянутыми. Я все упорнее искала себе какое-то занятие. На мое счастье, уехавший в Алма-Ату Каплер сдержал свое обещание и прислал письмо с предложением работы переводчицей на студии. В письме был также официальный вызов в Алма-Ату, без какового тогда было невозможно куда-либо передвигаться.

Я радостно стала готовиться к отъезду.

Елена Сергеевна была чрезвычайно недовольна моим решением. Она винила меня, что я бросаю ее и Сережу на произвол судьбы. Она считала, что я изменяю Жене и еду к какому-то потенциальному любовнику. Все это была неправда — я просто не могла продолжать бездельничать в Ташкенте, не могла далее существовать без постоянного заработка

[belkafoto.livejournal.com]

Ранней весной 1942 года я отправилась в путь. Моим соседом в поезде оказался знаменитый в то время оператор «Мосфильма» Аркадий Кальцатый. Он спешил в Алма-Ату к своим жене и сыну, которых не видел уже несколько месяцев. Кальцатый сильно скрасил мою поездку, подкармливал меня. Мы много беседовали, и к концу пути мне казалось, что мы давние знакомые.

Алма-Ата сразу пленила меня своей красотой, чистотой, ухоженностью. После ташкентских арыков и пыльных улиц все здесь выглядело празднично. В городе было много современных зданий. Кальцатый посоветовал мне сразу отправиться в гостиницу, где разместились все творческие работники студии с семьями. Я так и сделала и была приятно удивлена, когда, предъявив свой вызов, я была препровождена в крохотный номер, заказанный мне Каплером.

[belkafoto.livejournal.com]

На следующий же день я приступила к своим обязанностям, каковых, должна признаться, было немного. Работа по переводам только начиналась, и у меня оставалось много свободного времени. Меня вскоре стали загружать так называемой общественной работой. Я была определена в бытовую комиссию. В мои обязанности входило еженедельное сопровождение Ивана Александровича Пырьева17, председателя этой комиссии, в какой-то обкомовский распределитель для получения добавочного продовольственного пайка работникам «Мосфильма». Я запасалась объемистой сумкой и бидоном, ибо основными предметами дополнительного пайка были жареные пирожки, свиная тушенка и разливная сладкая сгущенка. Иногда к этому ассортименту добавлялось немного сыра или колбасы, которые Иван Александрович умел виртуозно выпрашивать в этом распределителе. Совсем редко перепадала баночка черной икры. В таком случае Иван Александрович с возгласом: «Как я люблю икру, ее не любит никто!» — быстро прятал баночку к себе в сумку. Это всегда меня удивляло и смешило. Обиды никакой не было. Ведь он ее заслуживал, как никто другой. Вернувшись после такого похода, мне надлежало по списку раздавать полученные продукты. Во время исполнения этой обязанности мне представилась редчайшая возможность наблюдать за поведением и характерами кинематографической элиты. Я знала, что никто из них не голодал, никто остро не нуждался. Все они могли себе позволить что-то покупать на рынке. И все же, при раздаче еженедельной порции пирожков и сгущенного молока срабатывало некое ревнивое соперничество. Все внимательно следили за каждым моим движением, чтобы я, не дай Бог, не выдала кому-нибудь лишний пирожок или каплю сгущенного молока. Иногда мне становилось стыдно, будто я подглядывала в них нечто глубоко скрываемое.

[belkafoto.livejournal.com]

И тут я получаю письмо от Жени. Елена Сергеевна написала ему о моем «бегстве» из Ташкента, будто бросив ее и Сережу на произвол судьбы. А ему я якобы изменяю. Женечка даже не счел нужным объясниться со мной. Он чересчур был уверен в справедливости своей матери. Он потребовал развода. Я послала ему свое согласие. Так, по-детски: «Я с тобой больше не вожусь» — закончился наш недолгий брак.

[belkafoto.livejournal.com]

В Ташкенте я поселилась с группой в гостинице. Я не хотела идти к Елене Сергеевне, незаслуженно меня обидевшей. Я не хотела ни в чем оправдываться.

Но меня поджидал еще один удар судьбы: в ташкентском штабе фронтовых театров вскоре выяснилось, что я у них никак не оформлена, не имею к ним никакого официального отношения. Несмотря на все старания Дыховичного и Слободского, они не могли позволить себе включить меня в группу, т.к. я латышка и «дочь врага народа». Положение мое становилось тупиковым. Морис и Володя, Аня Редель и Миша Хрусталев очень за меня переживали, но ничем помочь не могли. Близился день их отъезда, а я должна была оставаться в Ташкенте без крыши над головой, без средств к существованию.

И тут случилось чудо.

Зайдя вечером к Анне и Михаилу, я застала у них очень известного генерала. За ужином мои друзья поведали ему мою печальную историю. Генерал внимательно глянул на меня и вдруг произнес: «А вы можете быть готовой завтра к десяти утра?» Я обалдело уставилась на него: «Конечно, могу!» «Так вот, слушайте. Я могу вас взять в свой самолет и высадить в Москве, с одним условием: вы никогда не станете упоминать об этом, никогда не станете упоминать моего имени, а также обстоятельств вашего возвращения в Москву». Я растерянно посмотрела на моих друзей, те дружно закивали мне — мол, не раздумывая, соглашайся.

На следующее утро с небольшим чемоданом в руках, в котором поместилось все мое имущество, я подошла к условленному месту.

Через пару минут подъехал генерал. Мы быстро докатили до летного поля, где стоял наготове небольшой самолет, погрузились и полетели. В пути генерал дремал на своем сиденье и почти со мной не разговаривал. Я с нескрываемым любопытством смотрела по сторонам — ведь мне никогда прежде не приходилось летать, да еще на персональном самолете! После долгих часов полета мы благополучно приземлились в Москве на Центральном аэродроме. У трапа самолета уже стояла машина. Генерал велел мне лечь на заднее сиденье, прикрыл меня каким-то одеяльцем, и мы спокойно проехали мимо бдительных часовых. Довезя меня до ближайшего метро, генерал попрощался и высадил меня. Я сдержала слово и никогда никому об этом не рассказывала, тем более не упоминала имени генерала.

[belkafoto.livejournal.com]

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Эдуард Яковлевич Кадик (1889–1939), родился в Лиепая, в крестьянской семье. В 1908 г. оказался на Урале, в г. Лысьва. Там он познакомился с моей будущей матерью Ольгой Михайловной Озол, тоже латышкой (1892–1987).

2 Теодор Иванович Нетте (1896–1926) — советский дипкурьер, погиб при исполнении служебных обязанностей. Был прославлен стихотворением Вл.Маяковского «Товарищу Нетте, пароходу и человеку».

3 Максим Максимович Литвинов (настоящие имя и фамилия Меер-Генох Мовшеевич Валлах; 1876–1951) — старый большевик, с 1923 г. — зам. наркома иностранных дел СССР, в 1930–1939 гг. — нарком, в 1941–1946 гг. — зам. наркома (министра) иностранных дел.

4 Поль Робсон (1898–1976) — американский певец, негр. Был популярен в Советском Союзе в 1930–1950-е годы.

5 Евгений Александрович Шиловский (1889–1952) — генерал-лейтенант, доктор военных наук, начальник кафедры Военной академии Генерального штаба.

6 Ольга Сергеевна Бокшанская (1891–1948) — секретарь дирекции МХТ и личный секретарь В.И.Немировича-Данченко. Некоторыми ее чертами М.А.Булгаков наградил в «Театральном романе» Поликсену Торопецкую.

7 Елена Сергеевна Булгакова (1893–1970) — последняя жена М.А.Булгакова (с 1932 г.). Начиная с 1955 г. ей удалось очень много сделать для возвращения из забвения творческого наследия Михаила Афанасьевича Булгакова.