Волки от испуга

[arbeka]

Волки от испуга скушали друг друга

/оказался агентом ОГПУ по кличке «Буревестник» /
((Короче.
Копали под Тарле.

Который, в земной жизни пережил терана.

Захер ("пошел нахер"), тоже последнего пережил.
За́йдель, который "Буревестник", оказался в списке "Ленинград" (1937).
Молок, Захера заложивший, коптил аж до 1977.

Какая история, такие и историки.))
.............

Я́ков Миха́йлович За́хер (псевд. Михайлов; 22 октября [3 ноября] 1893, Миасс, Оренбургская губерния[1] — 14 марта 1963[1], Петродворец, Ленинград) — советский историк и педагог. Автор 102 работ, в том числе капитальной монографии (1930), посвящённой движению «бешеных» в годы Великой Французской революции.

Сын горного инженера Менделя Бейнусовича (Михаила Вениаминовича) Захера и домохозяйки Ольги Григорьевны. Дед — Захер Бейнус Давидович был торговцем зерном в Режице. В начале XX века переехал с семьёй в Санкт-Петербург.

Окончил Тенишевское училище (1910), потом юридический факультет Императорского Петроградского университета (1915) и одно время работал по специальности, но затем сменил призвание. 15 октября 1918 года начал учиться на историческом отделении историко-филологического факультета того же университета, называвшегося уже Первым Петроградским, а затем просто Петроградским.

В 1917—1918 годах входил в РСДРП(м) (Плехановская группа «Единство») и состоял в меньшевистской организации Литейного района.

С 1919 по 1923 год был преподавателем Военно-политического училища имени Толмачёва.

После окончания в марте 1920 года историко-филологического факультета был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В 1922 году стал научным сотрудником исторического научно-исследовательского института при университете.

С 1923 года — на преподавательской работе в университете и ряде других учебных заведений. 25 мая 1923 года получил учёное звание доцента, а 9 ноября 1926 года — учёное звание профессора.

С 1923 года также член Общества историков-марксистов и Группы левой профессуры. С того же года кандидат в члены, а с 1925 года — член ВКП(б).

30 ноября 1929 года был исключён из партийных рядов как «выходец из чуждой социальной среды» и человек, проявивший во время пребывания в партии «полную политическую неустойчивость»
Отказался выступать против Е. В. Тарле на Объединённом заседании Института истории при ЛОКА и Ленинградского отделения общества историков-марксистов, но, поддавшись угрозам со стороны Г. С. Зайделя, опубликовал «покаянное» письмо против Тарле. Сохранил место профессора в пединституте, а на только что образованном историческом факультете ЛГУ получил место профессора-почасовика.

В ночь с 7 на 8 октября 1938 года был арестован в своей квартире (Моховая улица, дом 28, квартира 19а) сотрудниками УГБ НКВД.

19 сентября 1939 года предстал наряду с шестью другими историками перед судом Военного трибунала Ленинградского военного округа, обвиняясь в принадлежности с 1933 года к антисоветской меньшевистской организации. На суде отказался от своих показаний, указав на пытки, издевательства и истязания, которым подвергся в ходе следствия.

Решением Особого совещания НКВД от 19 октября 1940 года был приговорён к 8 годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ). Срок отбывал в лагерях для политзаключённых Богучаны и Песчаный в Красноярском крае. 4 февраля 1941 года получил ещё 5 лет ИТЛ от Красноярского краевого суда.[2]

В мае 1951 года директивой МГБ и прокуратуры СССР был определён на бессрочную ссылку в том же Красноярском крае, но 11 июля 1953 года в соответствии с постановлением МВД оказался на свободе.[2]

Вначале поселился у сына в Петрозаводске, где устроился на работу заведующим кабинета учёта и медицинской статистики в городской больнице. Осенью 1956 года вернулся к преподавательской деятельности на истфаке ЛГУ.

Как повествует П. Уваров: "Вернувшись после лагерей и ссылки, он задумал переиздать свою старую книгу о «бешеных». И не просто переиздать, а учесть все новейшие историографические достижения, весь опыт своей скрупулезной работы с источниками. Однако издательская судьба рукописи оказалась тяжелой: на протяжении нескольких лет от автора требовали то сократить текст, то изменить целый ряд формулировок, то согласовать свою концепцию с господствующим на тот момент «официальным» взглядом на якобинцев. Книга вышла в сильно искаженном виде, хамское отношение редакции, постоянное нервное напряжение и материальные проблемы на фоне увольнения с кафедры ускорили уход Якова Михайловича из жизни"[3].
.....................
Григо́рий Соломо́нович За́йдель (15 июня 1893, Белая Церковь, Киевская губерния, Российская империя — 11 мая 1937, Ленинград, РСФСР, СССР) — советский историк,

Последние годы. Репрессии и гибель

В Саратове проживал по адресу: Ленинская ул., д. 134, кв. 1[3]. Был назначен профессором кафедры истории Нового времени исторического факультета Саратовского педагогического института.

6 мая[3] 1936 года был арестован вновь и доставлен в Ленинград. Обвинён в руководстве «троцкистско-зиновьевской террористической организацией», которая якобы участвовала в покушении на деятелей ВКП(б) и убийстве С. М. Кирова. Сам Зайдель был обвинён в причастности к убийству Кирова. На следствии пережил череду изнурительных допросов и, возможно, пыток[2]. «Сломался», сознавшись в инкриминируемых ему деяниях, а также оговорил ряд коллег.

В апреле 1937 года по представлению заместителя начальника 4—го (Секретно-политического) отдела ГУГБ С. Г. Гендина был определён к репрессии по I категории (смертная казнь через расстрел), фигурировал под № 46 в расстрельном списке «Ленинград»[3]. 11 мая 1937 года на закрытом заседании выездной комиссии Военной коллегии ВС СССР полностью признал свою вину. Был признан виновным по статье 58-8 УК РСФСР[3] («Организация в контрреволюционных целях террористических актов, направленных против представителей Советской власти») и приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. В последнем слове просил о снисхождении, но безуспешно[1]. В тот же день приговор был приведен в исполнение.

Согласно данным, опубликованным в 1993 году, оказался агентом ОГПУ по кличке «Буревестник»[4].
................
Алекса́ндр Ива́нович Молок (12 (24) октября 1898— 25 сентября 1977) — советский историк, доктор исторических наук (1940), профессор.

Александр Иванович Молок родился в 1898 году в семье адвоката. В 1922 году окончил факультет общественных наук Петроградского университета. Учился у Е. В. Тарле и Б. О. Беккера.
..................
Евге́ний Ви́кторович Та́рле (первоначальное имя — Григорий Вигдорович Тарле; 27 октября (8 ноября) 1874, Киев — 5 января 1955, Москва) — русский и советский историк, педагог, академик АН СССР (1927).
Родился в еврейской семье[1], был назван Григорием. Отец, Вигдор Герцевич (Виктор Григорьевич) Тарле, был купцом второй (позже первой) гильдии[2], но занимался в основном воспитанием детей; служил распорядителем магазинчика, принадлежавшего киевской фирме, а управлялась там его жена Розалия Арнольдовна. Он владел немецким и даже переводил Достоевского. Мать происходила из семьи, в истории которой было много знатоков и толкователей Талмуда.
Осенью 1929 — зимой 1931 года ОГПУ по «Академическому делу» академика С. Ф. Платонова была арестована группа известных учёных-историков. Привлекались Ю. В. Готье, В. И. Пичета, С. Б. Веселовский, Е. В. Тарле, Б. А. Романов, Н. В. Измайлов, С. В. Бахрушин, А. И. Андреев, А. И. Бриллиантов и другие, всего 115 человек. ОГПУ обвиняло их в заговоре с целью свержения Советской власти[13]. Тарле в новом Кабинете предназначался, якобы, пост министра иностранных дел. Академия наук СССР исключила арестованных из своего состава.

Е. В. Тарле был также обвинён в принадлежности к «Промпартии».[14] Решением коллегии ОГПУ от 8 августа 1931 года Е. В. Тарле был сослан в Алма-Ату, где провёл около двух лет.
После ссылки

В конце 1932 года вернулся в Ленинград и был восстановлен в должности профессора ЛГУ. В марте 1935 года начал писать для серии «Жизнь замечательных людей» биографию Наполеона, по заказу, как он сообщил жене, «очень больших шишек»[15].

17 марта 1937 года Президиум ЦИК СССР снял судимость с Е. В. Тарле. Однако 10 июня 1937 года в «Правде» и «Известиях» были опубликованы разгромные рецензии на книгу «Наполеон». В частности, она была названа «ярким образцом вражеской вылазки»[16]. Тем не менее уже на следующий день эти газеты опубликовали редакционные опровержения. Е. В. Тарле был прощён, предположительно, по личной инициативе Сталина[Комм 3].

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

На даче в Крыму, под Форосом (в Форосе я в 60-х годах прожил с семьей два сезона), старожилы говорили, что Горький находился фактически под домашним арестом и к нему пропускали лишь избранных. В Москве в особняк, где он жил, могли попасть лишь по особому разрешению. Его единственный сын Максим, которого он очень любил, не мог найти себе места в советской действительности. Он пил, бродил по ресторанам, сопровождаемый свитой, в которой выпивохи были перемешаны с агентами-информаторами. По сведениям моего друга-журналиста, работавшего в московских газетах и хорошо знавшего изнанку московской жизни, Максим был «случайно убит» во время драки в каком-то питейном заведении. Инсценировать «трактирную драку» было нетрудно. Виновных, конечно не нашли, да и вряд ли их особенно искали. Горький, как говорили мне люди, видевшие его в 1935-36 гг., как-то сразу очень осунулся и одряхлел.

[belkafoto.livejournal.com]

И не я один был влюблен в свою книжку. В самые голодные месяцы блокады Ленинграда в ноябре-декабре 1941 г. директор библиотеки ленинградского отделения АН СССР проф. И.И.Яковкин не раз приглашал меня «погреться» в свой кабинет (он «отапливался» грелкой). Моя книга лежала на тумбочке у дивана в его кабинете, и он с трогательной улыбкой говорил, указывая на нее: «Не могу расстаться с ней!» Доцент Ленинградского Университета Чаев, крупнейший специалист в СССР по истории русского раскола в XVII в., умирая от голода и истощения в блокированном Ленинграде, в последние дни перед смертью позвал меня к себе в лазарет и сурово отчитал за то, что я не подарил ему своей книги. Я извинялся как мог. Он умер на следующий день.

М.А.Гуковский, эвакуируясь в марте 1942 г. с остатками Ленинградского Университета в Саратов, вез в своем чемодане коллекцию собранных им инкунабул, написанные им книги и рукописи и… мою книгу. Всю остальную библиотеку он оставил в Ленинграде.

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1936 года произошло слияние истфака Ленинградского историко-филологического института с истфаком университета. Я получил почетное предложение: меня приглашали «по моим научным трудам» в университет в качестве профессора или, по крайней мере, «и.о. профессора» на кафедру «истории нового времени». В 1936 году никакой ученой степени и никакого ученого звания я еще не имел. Это было то, о чем я не смел и мечтать в 1918-1919 годах, когда окончил университет в Киеве и был оставлен «профессорским стипендиатом» (аспирантом) по кафедре русской истории для подготовки к научно-преподавательской деятельности. Таким образом, это было приглашение, вызванное уважением двух исторических факультетов (историко-филологического института и университета) к моим научным трудам.

Я проработал в Ленинградском Университете 15 лет (1936-1951 гг.). Здесь я в 1940 году защитил диссертацию на степень доктора исторических наук, был утвержден в ученом звании профессора кафедры истории нового времени и здесь же, в Ленинградском Университете, будучи беспартийным, стал заведовать кафедрой истории международных отношений и внешней политики СССР, хотя это была «номенклатурная должность».

[belkafoto.livejournal.com]

В 1972 году следователь КГБ, допрашивавший меня в связи с моим намерением уехать в Израиль к моей дочери, уехавшей туда в 1971 году, заявил: «Профессор, я окончил Белорусский Университет в Минске по юридическому факультету, но ходил на истфак слушать ваши лекции по истории международных отношений эпохи империализма»… Я был искренне польщен, услышав это. Не каждому профессору дано слышать такое от своего следователя!

[belkafoto.livejournal.com]

В конце осеннего или в начале весеннего семестра 1936 года истфак был взволнован появлением академика Е.В.Тарле, арестованного в 1930 году по делу о «Промпартии» и высланного затем в Алма-Ату. Своим возвращением из ссылки, где он был профессором кафедры всеобщей истории в недавно созданном Казахском Университете, Е.В.Тарле был обязан знакомству, а, возможно, и приятельскими отношениями с французским политическим деятелем Эдуаром Эррио.

Эдуар Эррио, лидер партии радикалов во Франции, многолетний мэр Лиона, член палаты депутатов и председатель этой палаты, был сторонником признания СССР и вел борьбу по этому вопросу с Пуанкаре. По образованию Эррио был историком, он выпустил несколько книг по истории французской революции 18 века и, работая по французских архивах, познакомился еще до войны 1914-1918 гг. с Е.В.Тарле. Сам Тарле рассказывал некоторым работникам кафедры новой истории, что, когда Эррио приехал в СССР, он несколько раз спрашивал принимавших его властей: «Я хотел бы видеть г-на Тарле! Где мой друг Тарле?»

Повторенное не раз желание Эррио, бывшего главой движения за установление дипломатических отношений с СССР, правящие верхи в СССР не могли игнорировать. Тарле быстро «разыскали», привезли в Москву, одели в новый костюм в складе одежды Наркоминдела и поставили лицом к лицу с Эррио. Кроме того, Тарле был принят И.В.Сталиным и вернулся в Ленинградский Университет в ореоле славы. Его имя для студентов было легендой. Но несмотря на внешние признаки дружелюбия и искреннее уважение к научным заслугам Тарле, он не был любим ни «стариками», ни «середняками» среди преподавателей истфака. Слишком уж большой он был себялюбец! О своих двух учениках в советские годы, которых он сделал доцентами в университете, – о П.П.Щеголеве (сыне) и А.И.Молоке – Тарле отзывался очень резко и несправедливо:

«Было у меня два ученика: один – подлец, другой – Молок!» Тарле считал, что они «предали» его в 1930 году и недостаточно энергично выступили на его защиту, когда он был арестован по делу «Промпартии».

[belkafoto.livejournal.com]

Как Тарле отзывался за моей спиной обо мне, я не знаю, но он относился ко мне достаточно враждебно по двум причинам: во-первых, он помнил мой доклад о Сараевском убийстве в 1929 году в ленинградском институте марксизма-ленинизма, когда он, академик, краснел и бледнел от стыда за свое скандальное незнание исторических фактов и документов; во-вторых, из-за того, что спецкурс по мировой войне 1914-1918 годов и спецсеминар по международным отношениям накануне мировой войны были поручены факультетом мне, и их нельзя было у меня отнять и передать Тарле.

Первые месяцы работы, точнее, присутствия Тарле на историческом факультете, проходили мирно. Заседания кафедры «истории нового времени» стали очень интересными из-за исторических анекдотов и казусов, которые Тарле знал в изобилии. Я вносил свою посильную лепту по материалам дипломатических документов, которые Тарле еще не читал. Кафедральная молодежь и студенты слушали, разинув рты, и наслаждались.

Е.В. был разговорчив и с А.И.Молоком, и со мной, усиленно подчеркивая при всяком разговоре: «Когда я был принят Иосифом Виссарионовичем, то…» В Академии Наук СССР он не появлялся и говорил: «Пока они не исправят своей ошибки (исключение Тарле в 1930 году из числа членов Академии Наук СССР), я не буду иметь с Академией ничего общего». Академия Наук СССР по указанию свыше отменила свое постановление, и Тарле снова стал академиком. Злые языки на истфаке по этому поводу острили, что Тарле был единственным ученым в России, который два раза в своей жизни был академиком, то есть дважды избирался в Академию Наук СССР.

[belkafoto.livejournal.com]

Три доклада моих студентов, опубликованные в сборнике лучших студенческих работ истфака ЛГУ, были посвящены острым темам.

Студент Л.Рабинович написал доклад о германском ультиматуме Англии в январе 1896 года по случаю попытки д-ра Джемсона – управляющего золотопромышленным трестом Сесиля Родса в Трансваале – захватить Трансвааль и присоединить его к владениям британской короны. Набег Джемсона, организованный английскими «добровольцами» (для участия в нем были даны отпуска офицерам английских гвардейских полков), должен был сопровождаться восстанием английских колонистов в Трансваале. Набег Джемсона был организован с ведома и согласия английского министра колоний Джозефа Чемберлена под предлогом защиты английских колонистов от притеснений со стороны буров.

Набег Джемсона привел в ярость германского императора Вильгельма II, который приказал направить ультиматум Англии: Германия не допустит захвата Транс вааля Англией. Германский посол в Лондоне вручил этот ультиматум в запечатанном конверте в английское министерство иностранных дел в субботу утром, но все ответственные чиновники Форин Офис разъехались на уик -энд по поместьям и дачам, и в Форин Офис не нашлось ни одного сколько-нибудь ответственного чиновника, который осмелился бы распечатать конверт с ультиматумом, принесенный германским послом. Но когда германский посол вернулся в здание своего посольства в Лондоне, он нашел там телеграмму из Берлина, сообщавшую, что Джемсон разбит и остатки его отряда взяты бурами в плен, а поэтому ультиматум Англии предъявлять не нужно. Германский посол помчался снова «на рысях» в Форин Офис и получил обратно нераспечатанный конверт с германским ультиматумом. Только это обстоятельство предотвратило англогерманскую войну в начале 1896 года. Доклад моего студента Рабиновича был основан на только что опубликованных германских и английских документах.

[belkafoto.livejournal.com]

Доклад другого моего студента Г. Гуревича был посвящен «делу Шнебеле», происшедшему в 1887 году. Шнебеле после войны 1870-71 г. и захвата Эльзаса Германией переселился во Францию и был назначен французским пограничным комиссаром на одном из участков франко-германской границы. Конечно, Шнебеле как бывший эльзасец, имевший связи в Эльзасе, вел там разведывательную работу и был приговорен германским верховным судом в Лейпциге к нескольким годам тюрьмы за шпионаж в пользу Франции. Но приговор германского суда не мог быть приведен в исполнение, так как Шнебеле жил во Франции. Поэтому надо было под тем или иным предлогом вызвать Шнебеле на территорию Германии. В один роковой день весной 1887 года Шнебеле получил приглашение от германского пограничного комиссара придти на границу для переговоров об установке упавшего пограничного столба. Это обычные случаи в пограничной жизни двух держав, необычным было лишь то, что Шнебеле просили принести с собой на границу приглашение германского пограничного комиссара. Шнебеле не выполнил этой просьбы, и это его спасло.

Когда Шнебеле явился на границу, то из виноградников на германской стороне границы выскочили германские пограничники и силой затащили Шнебеле на территорию Германии.

Словом, похищение Шнебеле было прототипом многочисленных похищений гитлеровцами уже в 30-е годы борцов против нацистского режима с территории Австрии, Франции, Швейцарии. Похищение Шнебеле было первым случаем такого рода, организованным в годы канцлерства Бисмарка. Это была новинка, внесенная Бисмарком и его сыном – графом Гербертом, статссекретарем (министром) германского министерства иностранных дел, в практику европейской дипломатии.

Когда французская полиция нашла в ящике письменного стола Шнебеле приглашение германского пограничного комиссара, скандал принял международный характер. Под давлением европейской печати германским властям пришлось освободить Шнебеле и вернуть его во Францию.

Многозначительный комментарий Бисмарка бросает мрачный свет на этот инцидент: если допустить этому событию, говорил Бисмарк, развернуться в более крупных размерах, то в конечном счете можно было бы провоцировать Францию на войну с Германией.

[belkafoto.livejournal.com]

Третьим докладом, опубликованным в сборнике студенческих научных работ истфака, была работа моего студента Н.И.Сидельникова, посвященная русскоболгарскому кризису 1885-1886 годов, возникшему в связи с похищением князя Болгарии Александра Баттенберга группой русофильски настроенных болгарских офицеров и насильственным отречением его от болгарского престола.

После Берлинского конгресса 1878 года, закончившего русско-турецкую войну, принц Александр Баттенберг (Гессен-Дарштадт) был назначен великими державами Европы князем Болгарии, урезанной на Берлинском конгрессе почти вдвое. Выбор на Александра Баттенберга пал потому, что он был родственником всем царствующим династиям в Европе – России, Англии, Австро-Венгрии и Германской империи. Как человек Баттенберг был типичным надменным лейтенантом прусской гвардии, но умеющим пустить пыль в глаза. Болгар он презирал. Став князем Болгарии, он в тесном кругу своих приближенных говорил о своих подданных: «Булгары – магары» («болгары – ослы»).

После воцарения Александра III в 1881 году, ненавидевшего Баттенберга за открытую антирусскую политику в Болгарии и за ехидные замечания о «медвежьих повадках» Александра III, отношения между Россией и Болгарией резко обострились. В августе 1886 года русофильская группа болгарских офицеров арестовала Александра Баттенберга в княжеском дворце, заставила его подписать отречение от болгарского престола и вывезла его из Болгарии в Галицию. Когда Александр Баттенберг оказался во Львове, европейская печать немедленно объявила его жертвой русского произвола и деспотизма.

О похищении и отречении Баттенберга было известно давным-давно, но Н.И.Сидельников использовал для своей студенческой работы документы царских архивов, изданные в начале 30-х годов под заглавием «Авантюра русского царизма в Болгарии». Судьба этого сборника документов очень интересна. Он был издан по инициативе болгарских эмигрантов, оказавшихся в 30-е годы в СССР, а именно: Василия Коларова, ставшего после Второй мировой войны, в 1945 году, главой правительства Болгарской республики, и Георгия Димитрова, ставшего в 30-е годы, после Лейпцигского процесса о поджоге рейхстага, генеральным секретарем Коминтерна («рулевым Коминтерна», по выражению И.В.Сталина).

И Коларов, и Димитров планировали издание документов из царских архивов о свержении Александра Баттенберга для того, чтобы доказать, что это свержение было продиктовано из Петербурга, что царское правительство подавляло демократические свободы и угнетало Болгарию. Таков был тон и настроения изданного сборника документов. Н.И.Сидельников написал очень острую статью против хозяйничанья русского царизма и царских генералов в 80-е годы в Болгарии.

Нужно отметить, что первые два десятилетия после октябрьской революции «славянская идея», т.е. покровительство России славянским народам на Балканах, не пользовалась поддержкой со стороны советских властей. Славянская идея считалась реакционным измышлением царизма и монархических кругов России. И сборник документов «Авантюра русского царизма в Болгарии» был ярким выражением недоверия к освободительной политике царизма на Балканах. Но он оказался последней подборкой документов в этом плане.

[belkafoto.livejournal.com]

Поворот в оценке политики русского царизма в Болгарии был вызван докладной запиской академика Николая Севастьяновича Державина, видного деятеля «славянского общества» в Петербурге накануне Первой мировой войны 1914-1918 года. Он рассказывал мне во время Второй мировой войны, что мюнхенское предательство Чехословакии Англией и Францией в 1938 году вызвало растерянность в правящих верхах Советского Союза и чувство, что на помощь и поддержку западных держав против гитлеровской Германии будет невозможно положиться. Н.С.Державин представил В.М.Молотову секретный доклад, где писал, что наиболее искренним и верным другом СССР может стать славянство (в особенности православное), которому угрожает истребление, геноцид, со стороны гитлеровской Германии, желающей произвести «очистку» славянских земель для заселения их немецкими колонистами. Н.С.Державин указывал, что для привлечения славянства к союзу с советской Россией нужно изменить нынешнюю славянскую политику советского государства, а именно признать правильной политику русского царизма, покровительствовавшего южным славянам в течение всего 19-го века, перестать обличать ее реакционность, т.е. в известной мере вернуться к славянофильству Аксаковых, Киреевского, Самариных, но зато подчеркивать по мере возможности ложность демократических буржуазных свобод, которые обещают славянам западные державы, так как настоящая свобода придет к славянам только-с коммунизмом.

В Кремле одобрили записку Н.С.Державина и изменили славянскую политику советского государства. В таких славянских странах, как Чехословакия и Польша, не говоря уже о Болгарии и Югославии, этот поворот советской политики был принят буржуазной общественностью как надежда на помощь и спасение от гитлеризма. Президент Чехословацкой республики и видный деятель ее в период 20-30-х годов Эдуард Бенеш опубликовал в американском журнале «Форин Афферс» программную статью «Новая славянская политика».

Сборник же документов из царских архивов «Авантюра русского царизма в Болгарии» был запрятан в «книжную тюрьму» – в спецхраны библиотек. О нем нет ни слова в библиографиях к таким словам, как «Болгария», «Александр Баттенберг» в Советской исторической энциклопедии, в Большой советской энциклопедии (2-е и 3 -е издание).

[belkafoto.livejournal.com]

Остается досказать о судьбе первых студентов-авторов моего спецсеминара, чьи статьи были опубликованы в сборнике лучших студенческих работ исторического факультета.

Л. Рабинович, призванный в Советскую армию, погиб на войне. Г. Гуревич после войны остался в армейских кадрах и дослужился в качестве преподавателя одной из военных академий до звания полковника.

Н.И.Сидельников был тяжело ранен под Сталинградом и ослеп на один глаз. После войны он успешно защитил и кандидатскую, и докторскую диссертации по истории и стал профессором кафедры истории славян в Харьковском университете.

Влади́мир Миха́йлович Хвосто́в

[belkafoto.livejournal.com]

Влади́мир Миха́йлович Хвосто́в (11 (24) июня 1905, Казань — 9 марта 1972, Москва) — советский историк, специалист по истории Нового времени, в особенности Германии, ученый-международник и дипломат. Академик АН СССР (1964; членкор с 1953), первый президент (1967—1971) АПН СССР. Лауреат Сталинских премий (1942, 1946).

Сын историка М. М. Хвостова, племянник обществоведа В. М. Хвостова. Окончил Казанский педагогический институт (1926) и аспирантуру Института истории РАНИОН. Научно-педагогическую деятельность начал в 1925 году.

Дочь Ксения (1934—2021) — историк-византинист.

Ксе́ния Влади́мировна Хвосто́ва

[belkafoto.livejournal.com]

Семья

Дед Михаил Михайлович Хвостов (1872—1920) — историк древнего мира, профессор Казанского университета.
Брат деда Вениамин Михайлович Хвостов (1868—1920) — российский философ и социолог.
Отец Владимир Михайлович Хвостов (1905—1972) — советский историк, специалист по истории Нового времени.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1916 году был избран директором Высших женских курсов в Казани[3].

Экстренное общее собрание возглавляемого им Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете 8 августа 1917 году избрало его делегатом на Государственное совещание в Москве[4]. Был членом кадетской партии[4].

С октября 1918 прикомандирован к Томскому университету, в декабре избран профессором по кафедре всеобщей истории. В историографии античной истории известен как крупный учёный.

Умер от тифа в Томске. Могила не сохранилась.

Брат Вениамин Михайлович Хвостов — профессор римского права.

Сын Владимир Михайлович Хвостов — советский историк.

[belkafoto.livejournal.com]

Я согласился прочесть эти статьи Хвостова и изложить свое мнение в рецензии о них.

Вскоре после приезда в Ленинград Хвостов встретился со мной в кабинете новой истории. Это был высокий молодой человек атлетического сложения, державшийся самоуверенно и даже надменно.

Хвостов поблагодарил меня за согласие написать отзыв о его трех ранних статьях и доверительно сообщил мне, что в Москве в высших сферах решено, что, когда он. Хвостов, получит степень доктора исторических наук, его назначат контрольным рецензентом Высшей аттестационной комиссии (ВКВШ) по диссертациям, посвященным истории конца 19-го начала 20 века, «и вот тогда, Николай Павлович, я буду иметь возможность продвинуть ваше утверждение в докторской степени».

Меня передернуло. «Какой нахал! – думал я. – Ты еще только ждешь моего отзыва, чтобы стать кандидатом исторических наук, а уже обещаешь мне протекцию в утверждении моей докторской степени!»

[belkafoto.livejournal.com]

Во время своих приездов в Ленинград Хвостов не раз приглашал меня, когда я буду в Москве, посетить его подмосковную дачу. Встреча на даче оказалась интересной тем, что Хвостов поразил меня таким откровением: «Самое важное для меня, – сказал он, – это получить важный административный пост в исторической науке. Тогда я подберу и посажу своих людей во всех университетах и институтах, в редакциях больших исторических журналов. Они станут моими агентами и будут информировать меня о всех событиях в исторической науке, будут парализовать все враждебные козни и критику против меня, так что я получу возможность контролировать весь ход исторической науки. Я подберу своих людей среди историков, как подобрал Сталин в начале 20-х годов своих людей и создал для себя большинство и в секретариате ЦК, и в Политбюро, и даже в самом ЦК, и в Совнаркоме».

Я понял, что В.М.Хвостов предлагает мне, правда, не прямо, а косвенно, стать одним из его агентов. Я посчитал его заявление просто хвастовством молодого самоуверенного человека. Однако послевоенные годы показали, что Хвостову удалось добиться своей цели. Он действительно насадил всюду своих агентов и стал диктатором в советской исторической науке. В 50-60 годы историки называли дружков и агентов В.М.Хвостова «хвостовскими прихвостнями» или еще проще – «про-хвостами».

Когда В.М.Хвостов закончил свою диссертацию, которую он писал под руководством академика Ф.А.Ротштейна, он подал ее на защиту в Академию Наук СССР в качестве докторской диссертации.

И тут произошел неслыханный, невообразимый научный скандал.

[belkafoto.livejournal.com]

И тут произошел неслыханный, невообразимый научный скандал.

Встретив как-то меня в коридоре истфака ЛГУ, академик Б.Д.Греков сказал с усмешной: «Ваш-то подопечный, В.М.Хвостов, здорово отличился! Академик Ф.А.Ротшгейн сейчас подал жалобу в ВАК, обвиняя своего аспиранта Хвостова в плагиате. Ротштейн утверждает, что Хвостов описал ряд материалов и выводов, изложенных Ротштейном в его двухтомной работе о происхождении мировой войны 1914-1918 годов. Ведь это неслыханно!»

В дальнейшем события развернулись следующим образом. На защиту В.М.Хвостова стали какие-то мощные, неизвестные мне партийно-сановные силы и, кажется, при ВАКе, а возможно, при ЦК Союза научных работников был организован «суд чести» для разбора этого дела. Председателем «суда чести» стал академик Б.Д.Греков, представителем и защитником интересов Хвостова был Е.В.Тарле, академик Ротштейн выступал, защищая самого себя.

И тут возник роковой вопрос: действительно ли Хвостов совершил плагиат у своего руководителя академика Ф.А.Ротштейна или нет?

Повидимому, плагиат был, и это сказал мне позже академик Греков, так как на суде защитник Хвостова Тарле доказывал, что если даже Хвостов совершил плагиат, то надо учесть молодость Хвостова и не опозорить его научное имя на всю жизнь.

«Суд чести», как мне говорили историки в Ленинграде и в Москве, в том числе и Б.Д.Греков, кончился компромиссно: Хвостову суд чести разрешил представить его работу на защиту в качестве докторской диссертации, изъяв из нее страницы и отдельные разделы – по указанию Ротштейна, – но не публиковать ее до тех пор, пока Ф.А.Ротшгейн не опубликует своей двухтомной работы о международных отношениях и происхождении мировой войны 1914-1918 годов.

[belkafoto.livejournal.com]

И только в 1977 году издательство Академии Наук издало посмертно сборник статей В.М.Хвостова «Проблемы истории внешней политики России и международных отношений в конце 19-го – начала 20-го века» и историки узнали, что докторская диссертация В.М.Хвостова имела название: "Последние годы канцлерства Бисмарка (Очерки внешней политики Германской империи) ", что она была защищена в 1938 году и Хвостову была присвоена степень доктора в 1939 году. Все это очень совпадает с рассказом академика Грекова о плагиате Хвостова, о «суде чести» и его решениях.

[belkafoto.livejournal.com]

Этот сборник, его уровень по сути дела выставил Хвостова как голого короля исторической науки в СССР. Период его «правления» – «хвостовщина» был связан не только с личным успехом самого Хвостова, достигшего высших постов в исторической науке и в званиях. Это была общественная болезнь науки в СССР.

30-е годы были лишь первым этапом «хвостовщины», началом восхождения В.М.Хвостова к диктатуре в советской исторической науке, о которой он говорил мне в 1937-1938 годах на своей подмосковной даче.

Расцвет и господство «хвостовщины», покрывшей черной тучей советскую историческую науку и наложившей на нее тень, падает на послевоенные годы – 1946-1970, когда Хвостов добился своей цели, стал диктатором советской исторической науки. Какая-либо критика работ Хвостова была фактически запрещена. Ни в одном журнале, в особенности в исторических журналах, ее не печатали. Разрешалось только восхищаться и умиляться научными трудами Хвостова, но критиковать их – никогда! Можно сказать, что в советской исторической науке В.М.Хвостов действительно занял такое же положение, какое в 30-х годах занял сам И.В.Сталин в управлении советским государством и в диктатуре над партией. В исторической науке каждое слово Хвостова имело такой же вес, как слово Сталина в управлении советской страной.

Общим результатом господства «хвостовщины» в советской исторической науке было резкое снижение ее общего уровня и вообще уровня всех гуманитарных наук. Это видно по уровню огромного большинства послевоенных кандидатских и докторских диссертаций, защищавшихся после войны. Эти диссертации писались не из любви к науке, к научному исследованию, не излагали что-либо новое, не вели науку вперед. Они писались ради карьеры (звания профессора или доцента), ради высокой зарплаты и разных льгот, связанных с ученым званием.

На идейной и принципиальной основе «хвостовщины», как административного карьеризма в науке, после войны 1941-1945 годов среди советских научных работников родились два известны афоризма: «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан» и (имея в виду защиту диссертации) «час позора, зато на всю жизнь обеспечен».

[belkafoto.livejournal.com]

Механизм устрашения путем террора был показан в пьесе советского драматурга А.Афиногенова «Страх», поставленной в начале тридцатых годов. Она была разрешена к постановке в ленинградском Театре Драмы им. А.С.Пушкина ( бывшей «Александринки») в 1931 году самим С.М.Кировым. Через полгода ее поставил К.С.Станиславский в Московском художественном театре, а затем пьеса обошла театры всей страны.

По словам главного героя пьесы профессора Бородина, директора Института физиологических импульсов, "объективное обследование нескольких сот индивидуумов различных общественных прослоек, показало, что общим стимулом поведения восьмидесяти процентов всех обследованных является страх… восемьдесят процентов всех обследованных живут под вечным страхом окрика или потери социальной опоры. Молочница боится конфискации коровы, крестьянин -насильственной коллективизации, советский работник – непрерывных чисток, партийный работник боится обвинений в уклоне, научный работник – обвинения в идеализме, работник техники – обвинения во вредительстве. Мы живем в эпоху великого страха ( курсив мой – Н.П.). Страх заставляет талантливых интеллигентов отречься от матерей, подделывать социальное происхождение, пролезать на высокие посты… Да, да… На высоком месте не так страшна опасности разоблачения… Страх ходит за человеком. Человек становится недоверчивым, замкнутым, недобросовестным, неряшливым и беспринципным… Страх порождает прогулы, опоздания поездов, прорыв производства, общую бедность и голод.

Никто ничего не делает без окрика, без занесения на черную доску, без угрозы посадить или выслать. Кролик, который увидит удава, не в состоянии двинуться с места – его мускулы оцепенели. Он позорно ждет, пока кольца удава сожмут и раздавят его. Мы все кролики. Можно ли после этого работать творчески? Разумеется, нет!..

Остальные двадцать процентов обследованных – это рабочие-выдвиженцы. Им нечего бояться, они хозяева страны: они входят в учреждения и в науку с гордым лицом, стуча сапогами, громко смеясь и разговаривая… Но за них боится их мозг… Мозг людей физического труда пугается непосильной нагрузки, развивается мания преследования. Они все время стремятся догнать и перегнать. И, задыхаясь, в непрерывной гонке, мозг сходит с ума или медленно деградирует… Уничтожьте страх, уничтожьте все, что рождает страх, – и вы увидите какой богатой творческой жизнью расцветает страна!"

Зрительный зал «Александринки», битком набитый и ленинградцами и приезжими из Москвы и других городов (я был на одном из первых представлений) во время речи профессора Бородина буквально замирал… от страха… за автора пьесы и актеров… и за самих себя – зрителей пьесы.

Все, что каждый думал молчком, про себя, Бородин возвещал зрителям громко, в открытую, со сцены «Александринки». Его речь была не в бровь, а в глаз и казалась немыслимой, невероятной в советской обстановке тех лет, когда каждый день происходило все то, о чем говорил и что осуждал Бородин.

Публике было достаточно хорошо известно, что «Страх» был разрешен к постановке самим С. М.Кировым, ближайшим соратником и любимцем Сталина. И все же!.. Страх запрещал зрителям аплодировать речи Бородина, обращенной ко всему зрительному залу. Как бы чего не вышло! Аплодировали противнику Бородина – «старой большевичке» Кларе за ее обычную в устах старого партийца «агитаторскую» речь о героизме и подвигах партии большевиков в годы «проклятого царизма». (В 1930-31 гг. Кларе было еще неизвестно, что все поколение «старых большевиков» в течение ближайших лет пойдет «под нож».)

Во время войны 1941-45 гг. и после нее «Страх» как-то постепенно и незаметно исчез из репертуара советских театров.

Алекса́ндр Никола́евич Афиноге́нов

[belkafoto.livejournal.com]

Алекса́ндр Никола́евич Афиноге́нов (22 марта [4 апреля] 1904 — 29 октября 1941) — советский драматург, редактор.

С конца 1936 года Афиногенов становится объектом резкой политической критики и клеветы, его пьесы запрещаются, а 22 июня 1937 года его исключают из ВКП(б) и Союза писателей. 16 мая 1937 года Афиногенов записывает в дневник никогда не произнесённую им защитительную речь:[1]

Взяли мирного человека, драматурга, ни о чём другом не помышлявшего, кроме желания написать ещё несколько десятков хороших пьес на пользу стране и партии, — и сделали из этого человека помойку, посмешище, позор и поношение общества…

Также в дневнике в сентябре 1937 года он записал воображаемый будущий разговор со следователем после ожидаемого Афиногеновым ареста[2].

Однако он не был репрессирован, жил в Переделкине. Именно в то время, когда многие избегали опального драматурга, с ним подружился Борис Пастернак. В этот же период Афиногенов начал писать роман «Три года». В феврале 1938 года его восстановили в партии

Во время войны возглавил Литературный отдел Совинформбюро. Предполагалось, что Афиногенов вместе с женой-американкой поедет в США агитировать за открытие второго фронта. Однако накануне этой командировки он погиб в здании ЦК ВКП(б) на Старой площади во время бомбёжки 29 октября 1941 года от случайного осколка[3].

[belkafoto.livejournal.com]

Винный погребок, о котором упоминалось выше, начавший приобретать известность в тридцатые годы, (расцвет его славы падает на годы после Второй мировой войны), находился в доме на углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы, против Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина. Он стал привилегированным питейным заведением, «забегаловкой» ленинградской интеллигенции. Водки здесь не подавали. Но посетитель мог заказать стакан любого виноградного вина – сухого, десертного, крепленого; рюмку коньяку или рома. Сюда после Второй мировой войны забегали по дороге или, сговорившись заранее, самые видные артисты, писатели, художники, музыканты, ученые. Это был клуб творческой интеллигенции. Здесь говорилось о театральных постановках, о распределении ролей, о судьбе кандидатских и докторских диссертаций, о доцентурах и профессурах и даже о премиях на выставке художников. Здесь бывал и директор Эрмитажа академик И.А.Орбели, и директора институтов, в том числе брат будущего маршала Гречко, ставшего позже министром обороны СССР, лауреаты Ленинских и Сталинских премий, известные артисты и певцы (басы – в особенности). А о профессорах и старых доцентах и говорить нечего…

[belkafoto.livejournal.com]

В дополнение ко всему этому от Сталина всегда можно было ждать внезапных перемен в оценках событий и фактов, что тяжело отражалось на гуманитарных науках.

Красочный пример: профессор государственного права в Московском юридическом институте А.Н.Трайнин разоблачал, как полагалось, согласно программе и стандартным вузовским учебникам, «ложь и лицемерие буржуазного демократизма» и охаивал конституции западных стран, утверждая, что конституции западного типа для Советского Союза не нужны.

Но в один роковой день в конце ноября 1936 года проф. Трайнин явился на лекцию в 9 часов утра, не успев прочитать свежий номер «Правды». Он обрушился на слухи о подготовке новой конституции СССР, построенной по образцу западноевропейских конституций, называя эти слухи вымыслом заграничных буржуазных газет.

Со студенческих скамей послышалось хихиканье. Профессор вознегодовал и распалился еще больше. Но тут один студент подал ему номер «Правды», в котором был напечатан доклад Сталина о новой конституции СССР. Это была так называемая «Сталинская конституция», которая была составлена Бухариным и Радеком как раз по образцу западных конституций, с единственным отличием от них, а именно: все «свободы» и «гарантии» этих свобод существовали в СССР только на бумаге, а на практике, как очень скоро выяснилось, совершенно не соблюдались.

Проф. Трайнин прервал свою лекцию и пошел к директору института просить отпуск на месяц – для того, чтобы «перестроиться».

[belkafoto.livejournal.com]

День 2 декабря 1934 года оказался для нашей семьи необычайным. Монтер ленинградского радиоузла устанавливал в нашей квартире радиоточку – черную бумажную тарелку, передававшую сообщения ленинградского радиоузла. Радиоприемники-коробки с большим диапазоном коротких и длинных волн были в начале тридцатых годов, в частности и в Ленинграде, большой редкостью.

Установив точку, радиотехник ушел, предварительно показав мне, как усиливать и ослаблять звук радио. Я практиковался в этом некоторое время, как вдруг радио замолкло. Через несколько секунд чей-то торжественно-траурный голос возвестил: «Говорят все радиостанции Советского Союза». Так обычно предупреждали население, подготавливая его в какому-то важному чрезвычайному сообщению.

Еще несколько секунд тишины, и тот же траурный голос сообщил о «злодейском убийстве наемными агентами международного империализма и троцкистами» первого секретаря обкома ВКП (б), члена ЦК и члена Политбюро, секретаря ЦК ВКП (б) «выдающегося деятеля Всесоюзной коммунистической партии и международного коммунистического движения – Сергея Мироновича Кирова».

Затем тот же голос сообщил, что убийство С.М.Кирова было совершено 1-го декабря в 16 ч. 30 минут в Смольном, у входа в кабинет Кирова, что убийцей был член ленинградской комсомольской организации Леонид Николаев и что «товарищи Сталин, Молотов, Ворошилов и Жданов прибыли утром 2 декабря в Ленинград для расследования этого дела». Сообщение радио было началом «великого террора» 1934-1940 годов.

Я не могу изложить историю великого террора во всех аспектах и опосредствованиях.

[belkafoto.livejournal.com]

Большой террор начался на другой день после похорон Кирова. 4-го декабря 1934 года было опубликовано официальное сообщение НКВД об аресте руководителя ленинградского управления НКВД Филиппа Медведя и семи его ближайших помощников. Сперва оно вызвало легкомысленную шутку: «Скажите, пожалуйста! Обычно медведь ест ягоду, но на этот раз Ягода съел Медведя!»

[belkafoto.livejournal.com]

Приехавшие из Москвы чекисты занялись усиленными поисками «заговора» в кругах ленинградской организации комсомола, главари которой были немедленно арестованы. Но вскоре из сообщений ОЖС выяснилось, что на XVII съезде партии в июне 1934 года, «съезде победителей», на выборах в высшие партийные органы – в ЦК и в Политбюро, и в секретариат ЦК Киров набрал больше голосов, чем сам Сталин. Такой популярности «вождь всех народов» никому не прощал! Спешные аресты и расстрелы в конце декабря 1934 года в верхушке ленинградской организации комсомола, секретарей и ближайшего окружения Кирова сразу вызвали подозрения среди ленинградцев.

[belkafoto.livejournal.com]

В Ленинграде следователи НКВД ( то же было и в других городах) вооружились серией ежегодных справочников «Весь Петербург» за 12 лет (с 1905 по 1917 год) и «Телефонными книгами Петербургской телефонной станции» за те же годы.

В этих книгах были адреса и номера телефонов лиц, «служивших царизму». Все это были средние и мелкие чиновники (крупные почти все сбежали в 1917-1920 годах на юг или за границу или уже были расстреляны), служившие в министерствах и учреждениях царского времени начальниками отделений, столоначальниками и т.д. Их арестовывали и отправляли вместе с семьями в ссылку в северные и восточные районы страны, имущество их было конфисковано и распродано за бесценок, их квартиры были заселены переведенными на работу в Ленинград (в Москву, Киев и т.д.) партийными администраторами и комсомольцами. Общее число высланных из Ленинграда достигало 30-40 тысяч человек.

[belkafoto.livejournal.com]

Террор тридцатых годов ударил и по нашей семье. Жертвой его стал мой брат Юрий. Его катастрофа может служить яркой иллюстрацией нравов и практики «большого террора».

После смерти А.М.Горького в июне 1936 года, ареста секретарей Горького и его ближайших сотрудников любимый журнал Горького «Наши достижения», где Юрий печатался несколько лет, был закрыт. С закрытием этого журнала моральное и материальное положение Юрия ухудшилось.

В 20-е годы Юрий печатал свои фельетоны и очерки в газетах «Правда» и «Труд», а литературные статьи и рецензии – в вечерке «Красной газеты» и в журнале «Русский современник», это его особенно ценил Е.И.Замятин. Но в 30-е годы писать так свободно и так остро, как могли еще писать в 20-е годы, было невозможно. Критика не допускалась. Нужно было хвалить и умиляться, восхищаться и хвалить. Юрий стал писать очерки для «Наших достижений». Горький их охотно печатал, несмотря на то, что Юрий критиковал некоторые методы, посредством которых достигались успехи.

В «Красной вечерке» перестали печатать литературные, театральные и кинорецензии Юрия. Он хвалил то, что не позволялось хвалить, и порицал то, что от него требовали хвалить. Юрий стал работать корректором в редакции газеты «Смена» (газета ленинградского комсомола) и печатал иногда в ней свои очерки. Присяжными и штатными очеркистами «Смены» была публика малоинтеллигентная, не блиставшая литературными способностями. Редакция «Смены» браковала их очерки и заказывала их Юрию.

Юрий был менее осторожен, чем я. Увлекшись, он мог сболтнуть что-либо такое, что могло быть поставлено ему в вину. В 30-е годы было достаточно одного неосторожного слова, чтобы попасть в тюрьму или в ссылку. Так случилось с Юрием и его напарником по корректорской работе в «Смене» Долматовым. Осенью 1936 года, после окончания процесса «троцкистскозиновьевского центра» (Зиновьева, Каменева и др.), очеркисты «Смены» задали моему брату вопрос:

«Как вы думаете, Юрий Павлович, почему эти злодеи так долго могли быть на свободе, могли строить заговоры, заниматься шпионажем? Почему Ягода, глава НКВД, своевременно не арестовал и не обезвредил их?»

Юрий, не предвидя ловушки, брякнул: «Вероятно, потому, что сам Ягода был в этой компании». Напарник Юрия по корректорской работе в «Смене» Долматов подтвердил мнение Юрия: «Если бы Ягода не был в этой шайке, они давно были бы арестованы и казнены».

«Слово» было произнесено, и его оказалось достаточно. Был ли этот вопрос Юрию и Долматову задан очеркистами по поручению органов НКВД или они задали его по своей собственной инициативе, ни брату, ни Долматову выяснить не удалось. Затем началось «дело»: очеркисты немедленно подали на Юрия и Долматова донос «в органы», и дело сразу приняло серьезный оборот. Редакция «Смены» немедленно уволила Юрия и Долматова с работы и предупредила их, что они будут преданы суду.

[belkafoto.livejournal.com]

В тот же день в 10 часов вечера Юрий и Долматов явились ко мне на квартиру под тайным наблюдением, как выяснилось впоследствии на суде, агентов НКВД.

Тут я впервые узнал от брата, в чем дело. Он и Долматов спрашивали меня, что будет с ними. Я сказал, что дело серьезно и все зависит от того, отнесется ли НКВД к их мнению о Ягоде сквозь пальцы, или вопрос очеркистов был задан специально по заданию НКВД.

Тогда будет создано «дело» с судом и прочими последствиями.

Все это произошло в конце августа или в начале сентября 1936 года, когда Ягода еще находился на свободе и был наркомом связи СССР.

В ту же ночь под утро или в следующую ночь Юрий и Долматов были арестованы.

Так завязалось «дело», столь обычное и шаблонное в СССР для этих лет.

Друзья нашли Юрию порядочного человека в качестве защитника – члена коллегии защитников. Он бесплатно защищал брата и Долматова.

Следствие по их делу тянулось два месяца. Следователи старались припутать к этому делу и меня. Но никакой связи между «преступниками» и мной следователю НКВД не удалось установить.

На другой день после ареста Юрия на меня в университете обрушился заведующий кафедрой новой истории проф. А.И.Молок, который еще недавно, в мае 1936 года, пригласил меня на работу в университет:

«Почему вы, Николай Павлович, не пришли в деканат истфака и не сообщили, что ваш родной брат арестован?» Я ответил: «Мне известно, что члены партии обязаны сообщать в партком об аресте близких родственников. Но я беспартийный и не думал поэтому, что обязан сделать такое сообщение. К тому же, деканат получил сведения об аресте моего брата и помимо меня, ибо вы сами узнали об этом, вероятно, в деканате».

А.И.Молоку было нечего возразить на мои слова, но на истфаке, пока шло следствие по делу Юрия, ко мне стали «присматриваться». Никаких свиданий с родными, даже с женою, Юрию до окончания следствия, не давали. Но его жене разрешили носить Юрию в тюрьму передачи.

[belkafoto.livejournal.com]

Это еще более раздражило суд, который приговорил их по ст. 58-10 Уголовного кодекса (клевета и агитация против советской власти) к заключению каждого на 5 лет в лагеря Дальнего Севера с поражением в правах и запрещением жить в больших городах.

Это был по тем временам очень жестокий приговор.

Мне было разрешено только одно свидание с Юрием. Одно свидание было разрешено и нашей матери. Жене Юрия, насколько я помню, было разрешено несколько свиданий.

Не буду говорить о своем свидании с Юрием. Оно длилось всего полчаса и было очень горьким. Я обещал Юрию помочь его жене и дочери, чем могу, если уцелею. Мы все время плакали и старались успокоить друг друга. Тюремщики равнодушно смотрели на нас. Для них это была столь обычная и столь привычная картина…

Мама решила приехать в Ленинград, чтобы проститься с Юрием. Ведь было неизвестно, выдержит ли Юрий 5 лет тяжелой физической работы в лагерях Дальнего Севера и проживет ли мама эти 5 лет до окончания ссылки Юрия. Маме было больше 60 лет, и она была почти слепой. Но она решила все-таки поехать в Ленинград, где ни разу в жизни не была. Отчим проводил ее из Конотопа, где они жили, до станции Бахмач и там посадил ее на поезд Бахмач-Ленинград.

Мама ехала в бесплацкартном вагоне третьего класса, набитом самым простым людом, надеясь на помощь и заботу спутников. Пассажиры вагона как только узнали, что она едет к сыну, осужденному на 5 лет, что ее сын – беспартийный, что он работал у Горького в журнале «Наши достижения», всю дорогу о маме заботились, как о родной сестре. Я. встретил мать на Витебском вокзале и ушел с ней, провожаемый благословениями и пожеланиями ее попутчиков, которые крестились нам вслед.

Свидание мамы с Юрием прошло очень тяжело, и они простились друг с другом навсегда, не рассчитывая на встречу через 5 лет. К счастью, этот расчет оказался ошибочным. Мама дождалась возвращения Юрия с Колымы, где он пробыл до окончания войны, то есть около 10 лет, и увиделась с Юрием.

После свидания с Юрием мама просила показать ей Ленинград, о котором она знала лишь по описаниям Пушкина, Гоголя и Достоевского. Показать ей я ничего не мог, т.к. она ничего не видела, кроме смутных контуров. Она просто хотела поговорить со мной и дать мне последние напутствия и советы, не зная, уцелею ли я в кровавой бане 30-х годов.

Мы гуляли по Ленинграду несколько часов, часто присаживались и отдыхали. Я рассказал маме, что Ленинград 1936 года уже не тот, который я застал, приехав сюда в 1923 году. В Ленинграде 1923 года еще было много от Петербурга, бывшей столицы. Москва постепенно подрывала значение Ленинграда как центра культуры, дававшего два столетия импульс всей России. Теперь Москва хотела сама стать центром страны.

Лида и десятилетняя дочь Ольга

[belkafoto.livejournal.com]

Через два месяца после отправки Юрия на Колыму его жена Лида и десятилетняя дочь Ольга были высланы из Ленинграда «на постоянное жительство» в глухую деревню в Башкирии.

«Пришла беда – отворяй ворота», – говорит старая пословица, указывая, что за одной бедой могут прийти и другие. Так и вышло.

[belkafoto.livejournal.com]

«Пришла беда – отворяй ворота», – говорит старая пословица, указывая, что за одной бедой могут прийти и другие. Так и вышло.

Едва Юрий был отправлен на Колыму, как моя жена Шура была напугана появлением опухоли под левой рукой. Я повел Шуру в поликлинику. Отсюда Шуру направляли в онкологический институт. Исследование среза ткани показало, что у Шуры рак груди. И профессор Петров, директор онкологического института, и его ассистент доктор Холдин советовали ей лечь на операцию. Все понимали, что Шура больна смертельно, что рак груди перейдет в конце концов в рак легких с неизбежной смертью и что только операция может дать какой-то шанс на жизнь. Но Шура согласилась лишь на частичную резекцию груди, которую сделал Холдин. Операция, прошла, как казалось, удачно, и Шура оправилась: опухоль исчезла. Но с тех пор у Шуры исчез ее звонкий смех, и облако печали и тревоги не сходило с ее лица. Она предвидела свое будущее…