«организованный голод»

[arbeka]

Го́лод в СССР (1932—1933) — массовый голод, охвативший в 1932—1933 годах обширные территории СССР (в основном степные районы)

Историк В. В. Кондрашин в своей книге, посвящённой голоду 1932—1933 годов, высказал мнение[6]:

В контексте голодных лет в истории России своеобразие голода 1932—1933 годов заключается в том, что это был первый в её истории «организованный голод», когда субъективный, политический фактор выступил решающим и доминировал над всеми другими. … В комплексе вызвавших его причин отсутствовал природный фактор как равноценный другим, характерный для голодов 1891—1892, 1921—1922, 1946—1947 годов. В 1932—1933 годах не наблюдалось природных катаклизмов, подобных великим засухам 1891, 1921, 1946 годов.

Доктор биологических наук Н. Н. Назаренко написал по этому поводу статью «Сорная растительность, болезни и вредители как факторы голода 1932—1933 годов», в которой он рассказал об ошибках аграрной политики большевиков, начиная с Октябрьской революции, и объяснил как безграмотная аграрная политика привела к таким природным факторам, вызвавшим падение качества урожая, размножение сорняков и вредителей, множество болезней культур, когда от 50 до 70 % намолоченного зерна оказалось непригодным для использования в качестве продовольственного, что и обернулось массовым голодом 1932—1933 годов[7].

Профессор О. Хлевнюк считает, что причиной голода 1930-х также стал и ряд решений, принятых лично Сталиным. Голод стал следствием сверхэксплуатации деревни и её деградации, принудительных хлебозаготовок 1929 года и сплошной коллективизации, начатой в 1930 году, создавших дефицит продовольствия на селе. Голод явился прямым результатом курса сталинского руководства на ускоренную индустриализацию, требовавшую валютных источников для её осуществления, одним из которых стал зерновой экспорт. С этой целью для крестьянских хозяйств устанавливались невыполнимые задания по хлебосдаче. Сталин объявил хлебозаготовки войной, обвинив в кризисе самих крестьян[8].
...............
По оценке российских учёных, демографические потери в 1932-33 годах за счёт уменьшения рождаемости, обострения болезней связанных с голодом, депортаций, репрессий составили на Украине — 3,5 — 7 млн человек[35][36][37], в Казахстане — 1,3 млн чел., Поволжье — 0,4 млн человек, на Северном Кавказе — 1 млн человек, в остальных районах — 1 млн человек[36]. При этом прямые потери от голода составляли (в Поволжье) приблизительно три четверти, при количестве непосредственных жертв голода в 365 722 человек и косвенными потерями из-за падения рождаемости в том же регионе на 115 665 человек[38].

По подсчетам историка и исследователя репрессий В. Н. Земскова, в кулацкой ссылке за период 1930—1933 годов умерло и покончило с собой около 600 тыс. человек при том, что голод не являлся основной причиной смерти[39].

Это число вызвало критику со стороны украинских исследователей. А. Л. Перковский, С. И. Пирожков считают её преуменьшенной,

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"В 1933 году я – мне восемнадцать, братик – ему десять, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Корабль стоял посередине реки. Кама была тихая, в ней отражались звезды, и с берегов долетал очень сильный запах лип. Почему я это вспоминаю? Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, что произошло на Украине в 1933 году. Тот подлый, преступный, организованный властью голод, забыть который совершенно невозможно. На всех пристанях – толпы людей, их называли «беглыми». Они бежали с Украины. Бежали куда глаза глядят, чтобы как-то выжить. Они пробирались на корабль, конечно, в трюм. Голодные дети ползли по лестницам вверх, туда, где плыли мы, пассажиры с билетами. Я видела, как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Этот матрос не был злым человеком, он просто не мог этого вынести, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Мы ничего не могли для них сделать, и матросы тоже. Накормить всех было невозможно. Какая-то еда, которую мы совали в эти протянутые ручки, была ничем в сравнении с их голодом. Причем говорить об этом было нельзя. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, просто у него нет больше сил смотреть. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, в котором захлебывалась советская Россия. Она продолжала захлебываться и в военные годы, а для меня среди этого моря возник островок счастья, на котором цвели липы.