штучки-дрючки

[arbeka]

ухажерские штучки-дрючки

"Когда я работала архитектором, я занималась реставрацией Пантелеймоновской церкви. Вот тогда я провела в Ленинграде достаточно много времени. Но тут еще надо учесть произошедшие со мной перемены. Я всю жизнь очень хорошо и быстро ходила.

У меня было даже такое любимое развлечение еще в Москве. Вот представьте себе Библиотеку Ленина, потом идете мимо Дзержинки, через Садовое кольцо, через Колхозную площадь, начинается проспект Мира, бывшая Первая Мещанская, и там, на проспекте Мира, не доходя до Рижского вокзала, я жила. И когда начались самые первые эти ухажерские штучки-дрючки, а мой второй дом тогда был в Библиотеке Ленина, где я просиживала очень много времени. Помню, она закрывалась тогда в одиннадцать тридцать вечера. Так вот, если кто-то собирался меня проводить, то решалось все очень просто: я его прогоняю пешком от Библиотеки Ленина до дома, и очень быстрым шагом. Это у меня была такая проверка на прочность: пойдет второй раз или не пойдет… Но сейчас я не могу много ходить, у меня проблема с ногами. И то, что сейчас я не могу по-настоящему прогуляться по Ленинграду, меня очень угнетает. А мне бы хотелось, как когда-то, от Адмиралтейства до Александро-Невской лавры быстро прогнать через весь Невский. Но не могу. Поэтому весь образ города в целом от меня сейчас ускользает… Хотя я считаю, что Ленинграду повезло, что столицу в свое время перевели в Москву. И сейчас тоже везет, потому что он еще не стал таким официальным городом, как Москва. Я слышала, что сюда хотят какие-то учреждения столичные перевести, какие-то банки. Вот это будет ужасно: чем больше здесь будет денег, тем будет страшнее. Вообще, ничто так не портит людей, как деньги. И наоборот, нищета тоже портит… Точнее, лень, ибо это почти одно и то же…

Нет, нет, не так! Человека портит чувство стадности больше всего…

https://femme-terrible.com/abroad/maria_rosanova/

(via https://geophoto.livejournal.com/785005.html Записи раннего В.Высоцкого из Гуверовского центра, Стэнфордский ун-т. )

Comments

Мари́я Васи́льевна Ро́занова

[belkafoto.livejournal.com]

Мари́я Васи́льевна Ро́занова (27 декабря 1929, Витебск) — русский литератор и публицист, издатель, радиоведущая[1]. Вдова писателя Андрея Синявского.

[belkafoto.livejournal.com]

Представьте себе, вот они делают обыск, три дня. У нас две комнаты в большой коммунальной квартире: одна комната – на бельэтаже, а вторая – в подвале, без удобств, без всего. И все то, что они в первый, во второй день находили, они сбрасывали вниз, в нижнюю комнату, и опечатывали. Но так как они все время менялись, то кто-то из них оставил американский трехтомник Пастернака, который стоял в шкафу и случайно уцелел. Потом они все вывезли и сделали одну ошибку – я заметила, что они ее делают, но не стала им говорить. Я поняла, что их ошибка – это чистый мне привар. А именно: они не составили опись. Я просто так ласково поинтересовалась, а они мне: «Сделаем, сделаем, у нас ничего не пропадает…». И вместо того, чтобы качать права, требовать, чтобы делали опись, я решила, что мы из этого дела чего-то поимеем, подумаем чего, но что-то будет. И получилось так, что они позволили себе забрать из моего дома пленки Высоцкого. Высоцкий в свое время был студентом Синявского и очень много времени проводил в нашем доме. Вообще в нашем доме проводили время и его студенты – а он преподавал в Университете и в студии МХАТ– и мои студенты, так как я преподавала в художественном училище Абрамцевском и во ВГИКе, а также в студии театра Моссовета.

[belkafoto.livejournal.com]

В общем, в конце концов я согласилась забрать назад свое заявление, если они вернут пленки Высоцкого. И получила их обратно.

Дело в том, что, когда я увидела, что Пастернак остался в шкафу, я взяла эти книжечки и унесла (а вдруг еще раз придут!) – к моим друзьям, спрятала их там. А мои любимые друзья решили, что вдруг к ним тоже придут с обыском. И отнесли книжки в надежное место. Это надежное место называлось «Светлана Сталина». После чего Светлана Сталина убежала за рубеж, и книжек я все равно лишилась…

На этом деле я очень многому научилась. В частности, я поняла, что переговоры можно вести всегда, и это полезно – разговаривать с противником. Есть одна замечательная российская поговорка: «Я срать с ним на одном поле не сяду!» – так вот я с этим утверждением не согласна. К тому же я никогда не понимала, почему на одном поле и вдруг такое сугубо индивидуальное занятие. Что это значит? И потом ведь, только общаясь с врагом, вы понимаете, кто это, и какие у него слабые места. Потому что ваш враг – такой же человек, и у него тоже есть свои слабые места.

[belkafoto.livejournal.com]

Один из самых моих любимых разделов в этой книжке – это именной указатель. Когда книжка только вышла из печати, моим любимым развлечением было читать знакомым именной указатель на букву «а»: Агафья, Аглая, Алешковский, Аксененко, Анка, Анфиса, Апаш и т.д. Так вот Агафья и Аглая – это две знакомые афганские борзые. Анка – надзирательница в лагере, которую мне удалось при помощи интриг уволить, о чем мне, между прочим, Синявский в одном из писем сообщает. Анфиса – это знакомый котенок, а Апаш – это ирландский сеттер, который гулял по нашему переулку, и мы много общались. Здесь вообще очень много собак, кошек и всяких прочих тварей. Кроме того, в книге приводится календарь, на котором я вычеркивала дни из срока Синявского, а также отмечала дни наших свиданий…

[belkafoto.livejournal.com]

МР: Да, в именном указателе упоминается эта Анка. Она была надзирательницей в доме свиданий, которая впускала и выпускала на свидание женщин – жен, дочерей – и в ее обязанности входило их обыскивать. И должна сказать, она очень любила это дело. Ко всему прочему, она была очень красивая баба: подтянутая, стройная. В отличие от многих надзирателей, далеко не всегда опрятных, она ходила в подогнанной шинели, грудь колесом, красивый ремень, причесана, подкрашена, все как надо, как в строю. Но она была садисткой, то есть обожала заставить раздеться какую-нибудь бабу, поставить ее в неловкое положение, перетрясти все, сделать так, чтобы та опоздала на поезд… А лагеря располагались на ветке от станции Потьма, по которой пускали специальный «подкидыш». Опоздаешь на поезд – ночуй где-нибудь на станции или просись к кому-то. В общем, она постоянно пакостила, где могла: не дать чего-нибудь, отобрать, запретить. Вот такая была задрыга. И вот однажды она обыскивала меня, обыскивала и сделала так, что я опоздала на поезд. Делать мне было нечего, впереди длинная ночь, а где ее проводить, к кому проситься, утром рано вставать, в общем, все планы были нарушены… И я решила: раз так, то позволю-ка я себе небольшую интрижку. А после того, как меня обыскали, меня уже пришел выводить мужик-надзиратель, ну я и говорю ему, что мне необходимо поговорить с их начальством, так как я должна сделать заявление. И когда приходит руководство – на надзирательском уровне, естественно, а не начальник лагеря – я заявляю о своем протесте: мол, во время обыска обнаружилось, что у надзирательницы Анны слегка противоестественные наклонности, так как щупала она меня не так, не там, и вообще… Ну они забегали, стали мне объяснять: « У нее муж, дети…» А я говорю: «Ну что с того, даже и термин такой есть «двустволка»…» Короче, заявление я это оставила и уехала. Переночевала где-то, а потом – в Москву. И через некоторое время Синявский прислал мне шифрованное сообщение в одном из писем: надзирателя Анки в доме свиданий больше нет.

«Я пришел выкупить сто грамм голомшточьего мяса.»

[belkafoto.livejournal.com]

Мне, между прочим, даже было присвоено звание фельдмаршала. «Фельдмаршалом» меня обозвал мой друг Голомшток, после того как я сумела помочь ему эмигрировать. Он уезжал на год раньше нас, получил разрешение на выезд, и тут вдруг приходит к нам и смеется совершенно идиотским смехом: «Я получил разрешение на выезд, но я никуда не поеду, ха-ха-ха!» А я вижу, как его трясет смех, и совершенно идиотскую морду моего любимого друга. Все дело в том, что тогда только что ввели плату за обучение, то есть каждый уезжавший на пмж за границу должен был расплатиться с государством за полученный диплом. А он был у нас дурак с двумя образованьями высшими, и его жена тоже – дура с двумя факультетами. Представляете, им за четыре диплома нужно было платить! Это была совершенно несусветная сумма. Но я сумела эти деньги собрать и все как надо организовать. Ни у кого таких денег не было – мы же все были шантрапа. Я была богаче всех своих друзей, потому что делала разные ювелирные изделия, но не настолько… Вот я и составила список всех друзей, и всех обложила маленьким налогом для Голомштока. Начала я, естественно, с себя – всегда надо начинать с себя, – вложила самую большую сумму. И пошло-поехало… Нужные деньги собрались, причем довольно быстро. Помню, в один прекрасный день мы с Синявским откуда-то возвращаемся, и в нашем дворе – очень темный был двор – вдруг видим Евгения Борисовича Пастернака, которого я в список не внесла, и он говорит: «Я пришел выкупить сто грамм голомшточьего мяса.» После этого мне и было присвоено звание фельдмаршала.

[belkafoto.livejournal.com]

МК: Давно хотела у вас уточнить. Почему Андрей Донатович стал подписывать свои первые произведения «Абрам Терц»? Для меня это далеко не праздный вопрос, так как мне довольно часто приходилось оправдываться за свое литературное имя, ссылаясь в том числе и на пример Синявского, точнее, Абрама Терца.

МР: У вас замечательное имя, Маруся! Мне оно очень нравится!.. А Синявский же и в тюрьму-то попал за свой псевдоним. Когда Синявский первый раз отправлял рукопись за границу, встал вопрос – под каким именем. Было ясно, что под своим именем ее там печатать нельзя. Если это делается под своим именем, то только одни раз. А предполагалось протоптать дорогу. Вообще Синявский мечтал о создании «второй литературы». Вот есть советская литература, а рядом будет жить другая, параллельная литература. Это была его мечта. Тут и встал вопрос о псевдониме. Синявского невероятно раздражала общепринятая манера брать себе псевдонимы: все красивые и непременно с каким-то дополнительным значением. Максим – какой? Горький! Демьян – какой? Бедный! Ну и так далее… Все они с каким-то значением. А эстетический принцип как Синявского, так и мой всегда заключался в том, чтобы работать на снижениях. Вот вхожу я, например, и говорю: «Помогите старой идиотке наладить мобильник!». И почему-то все начинают бегать и помогать мне это сделать гораздо быстрее, чем если бы я пришла с неприступным лицом дамы о себе много понимающей. А так, рядом с мобильником – старая идиотка в моем лице…

[belkafoto.livejournal.com]

Вот и этот псевдоним был тоже построен на снижениях и не должен был содержать в себе никакой красивости. Во-вторых, он должен был своим звучанием напоминать звучание любимого литературного имени Синявского, каковым для него являлось имя Эдгара По. «Эдгар По» – звучит резко, как удар кинжала! Кроме того, мы с Синявским обожали блатные песни, много знали их наизусть и даже часто пели друг другу. У Синявского еще до знакомства со мной была заведена тетрадочка, куда он их записывал, да и у меня были кое-какие бумажечки. Мы же еще и на этом с ним сошлись. И вот тут я сказала «Абрам Терц»! Помните?

Абрашка Терц – карманщик всем известный,

Абрашка Терц все рыщет по карманам….

Абрашка Терц собрал большие деньги,

Таких он денег в жизни не видал,

Купил он водки, водки и селедки…

Хорошо написано! И честное слово – это придумала я

[belkafoto.livejournal.com]

МР: Моя бабушка часто говорила: «У меня по закону божьему больше трех никогда не было: Бога нет…» Хотя, на самом деле я только двух настоящих христиан и видела в своей жизни – первая была моя бабушка, а второй – Краснов-Левитин, невероятный графоман и совершенно потрясающий человек… Короче, креститесь, когда кажется.

Потому что ситуация – где-то между плохо и очень плохо. Шанс, который был дан отечеству, простите, но благополучно, просрали. Мне вообще эта страна в последнее время все чаще представляется Атлантидой, которая погружается в море какого-то невероятного дерьма. Кто сказал, что Атлантида провалилась в один день и под воду? Нет, она погружалась, погружалась… Потому что то, что сейчас происходит, чудовищно от начала до конца. Мне кажется, что сейчас Синявского даже не стали бы сажать, а просто отравили бы, и все. Нет человека – нет проблемы.

Мне оттуда виднее, потому что я не отвлекаюсь на разные мелочи. Вы тут, как будто видите ребенка каждый день и не замечаете, как он растет. А вот если видишь человека раз в месяц, то сразу замечаешь в нем множество изменений, а если раз в два года – то вообще очень многое. И вот я приезжаю – в этом году уже четвертый раз, – и многое бросается в глаза. Хотя какие-то вещи заметны и оттуда. У меня ведь там есть телевидение, а именно — программа новостей, которая не транслируется на Союз, это телевизионная программа «Эха Москвы». Имеются еще какие-то программы: например, есть там такая программа, которая называется «Планета», где в основном все материалы о культуре… Но я все равно слышу, как меняются голос, интонации работающих там людей. Хотя все это предназначено специально для русскоязычного населения за рубежом, которому тоже мозги надо понемножечку промывать, и это сейчас делают, правда, вежливо, но все равно промывают.

Но должна признаться, что два с половиной года из-за этих писем я ничего толком не читала, ни за чем особенно не следила, а только немножко смотрела российское телевидение, и все.

Однако у меня на этот счет есть даже своя теория. Три вещи погубили отечество.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако у меня на этот счет есть даже своя теория. Три вещи погубили отечество.

Первое – это размеры. Простите, но это самая большая страна в мире. Это самая богатая страна в мире и с самым нищим народом! Я не большой специалист в «дальних востоках», но в христианском мире это самая богатая страна. Другие страны намного беднее. Но они умеют сделать из своих меньших богатств что-то, а мы – нет. Потому что рабы не умеют думать, строить, а умеют только подчиняться, только выполнять. А когда рабы приходят к управлению государством, как у нас случилось, то они, естественно, оказываются ни на что не способны. Что такое был тот же Ельцин? Это же бывший секретарь обкома. А что такое секретарь обкома? Он умеет делать две вещи: прогибаться перед сильными и гнобить слабых, все! В этом смысле чехи поступили намного разумнее: они запретили коммунистам занимать руководящие должности. Вы были в руководящей партии, а теперь занимайтесь бизнесом, своей работой, но управлять вы больше не будете, уже доуправлялись.

Второе – чудовищное национальное самомнение, невероятно раздутое. Американцы тупые, французы тупые, только русские самые умные. Напрашивается закономерный вопрос: если ты такой умный, то где же твои деньги? Почему ты не умеешь их сделать?

И третье – это православие. Это роковая вещь. Во всяком случае, католичество и протестантство как церковные институты устраивают меня намного больше. Простите, но императоры ходили к Римскому папе кланяться, а не наоборот. А у нас же после декабристов Синод разрешил нарушать тайну исповеди. Сейчас церковь тоже всячески подстраивается под государство.

[belkafoto.livejournal.com]

МР: «Синтаксис»… Опять-таки, сейчас я вложила два с половиной года жизни в эти три тома писем. Но что касается «Синтаксиса», то я ужу давно для себя решила, что этот журнал создан для изгнанников. При этом все равно, где они живут: он создан для непечатаемых авторов, для острых сюжетов, которые можно обсудить только в «Синтаксисе». Таким последним сюжетом для меня, до «Норд-Оста», была Чечня. И последний номер «Синтаксиса» открывается моей статьей про Чечню, которая потом была в Интернете (не я ее туда поместила), правда она была до этого напечатана еще и в «Независимой газете» и получила кучу откликов, из которых я выбрала в основном самые гнусные: где говорилось, что меня надо сечь публично на площади и еще что-то в том же духе. Я с удовольствием напечатала их в «Синтаксисе» рядом со своей статьей – а это было в 2002 году – для Истории. И вот сейчас я взяла в качестве очередной такой темы для своего журнала слово, которое я ненавижу. «Терроризм»! А ненавижу я это слов за полную его безграмотность, потому что то, что сейчас происходит, – это вовсе не терроризм никакой, а совсем другое. Это называется «война»! Ибо у террористов – одни правила игры, а у воюющих сторон – совсем другие. И смешение этих понятий приводит только к лишним жертвам.

Во-первых, любая война предполагает совершенно обязательные переговоры. Все войны кончаются переговорами. А терроризм? «Ах, мы с террористами не разговариваем!» Да, есть террористы: вот недалеко от дома моего сына Егорки находится тюрьма Санте, где сидит знаменитый террорист, товарищ Карлос, он же Шакал. У них главная задача – совершить теракт и спастись. А когда люди не только убивают других, но умирают сами, то это уже не террор, а куда страшнее – это религиозная война.

[belkafoto.livejournal.com]

МК: А вы никогда не хотели вернуться на родину—так ведь в девяностые годы поступили многие эмигранты, особенно литераторы?

МР: Нет, еще в 95-м году я сказала: в отечество обратно я не вернусь, так как боюсь умереть от раздражения!



Санкт-Петербург, октябрь 2004

Ю́лий Ма́ркович Даниэ́ль

[belkafoto.livejournal.com]

Ю́лий Ма́ркович Даниэ́ль (псевдоним Николай Аржак; 15 ноября 1925, Москва, СССР — 30 декабря 1988, там же) — русский прозаик и поэт, переводчик, диссидент.

Семья

Первая жена (примерно до 1971) — Лариса Иосифовна Богораз (1929—2004).
Сын от первого брака — Александр Юльевич Даниэль (родился в 1951 г.).
Внук — Михаил Александрович Даниэль (родился в 1972 г.), лингвист
Вторая жена (около 1971) — искусствовед Ирина Павловна Уварова (1932—2021).
Пасынок — Павел Юрьевич Уваров, историк

Богораз-Брухман

[belkafoto.livejournal.com]

Лари́са Ио́сифовна Богора́з (по паспорту — Богораз-Брухман[3]; 8 августа 1929, Харьков — 6 апреля 2004, Москва) — советский и российский лингвист еврейского происхождения, правозащитница, публицист[4][5]. В 1989—1996 годах — председатель Московской Хельсинкской группы.

Семья

Первый муж (примерно до 1971) — Юлий Маркович Даниэль (1925—1988)
Сын — Александр Даниэль (1951).
Второй муж (около 1971—1986) — Анатолий Тихонович Марченко (1938—1986)
Сын — Павел Анатольевич Марченко