у самой последней
Nov. 21st, 2023 05:38 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaу самой последней черты
/"Хоть нету ни кола и ни двора"/
"Создавая литературный текст, находящийся у самой последней черты существования текста (писать более сжато, чем М. Безродный, значит не писать вообще), он таким образом отказывается от истории и предпочитает апокалипсис.
/Вы писки/
http://sites.utoronto.ca/tsq/13/kalmykova13.shtml Вера Калмыкова ДВИЖЕНИЕ ВДОЛЬ ЭХА
..................
((Восприятие текста узко заточенным специалистом и рассеянным диванным читателем,
сильно различаются. Ведь аршин у каждого свой. ))
"Книги Михаила Безродного "Пиши пропало" (СПб.: Чистый лист, 2003) и Вадима Перельмутера "Пушкинское эхо" (Москва - Торонто: Минувшее, 2003) могли бы проиллюстрировать современную картину взаимоотношений между петербургской и московской литературой, ведь генетически авторы - петербуржец и москвич. Но в современном мире, где география вмешивается в литературный процесс (вопрос о культурном соперничестве российских столиц сам собой снимается, едва самолёт пересекает границу России, и быть со своим народом русский писатель ныне может где угодно) остаётся разговор о писательском методе и литературной личности автора в чистом виде
...............
Книги "Пиши пропало" и "Пушкинское эхо" - если не прямо-таки "первые", то, во всяком случае, в числе первых образцов неэмигрантской (или, если угодно, постэмигрантской) зарубежной русской литературы, написанной, однако, на некоторой дистанции: авторы не ежедневно варятся в родном соку. Проблема эмиграции и связанные с нею человеческие комплексы и социо-культурные смыслы более не актуальны: каждый просто живёт где хочет и пишет как пишется. И в свою советско-российскую бытность не больно-то стремясь влиться в какую-либо профессиональную писательскую группировку, Безродный и Перельмутер окончательно утвердились ныне в статусе одиночек. И если их сейчас печатают и читают - значит, "цеховые" интересы ни при чём.
За последние 10-15 лет исчезла (или сделала вид, что исчезла: разговор особый и не здесь) так называемая харизма русского писателя. Это означает, что привычное пепелище - во всяком случае, в читательском восприятии, - перестало существовать, а любить можно не только отеческие гроба, но ещё что-нибудь - по выбору.
М. Безродный никак не обозначает жанр своей книги - разве что принять за таковое обозначение слова "Памяти Джесси". Джесси, как следует из предваряющей книгу фотографии, - собака
..................
Текст "Пиши пропало" состоит из небольших отрывков, самый крупный - чуть более странички. Афоризмы. Теоретико-литературные и историко-литературные изыскания
............
Но в случае М. Безродного и В. Перельмутера "свобода" никоим образом не означает "произвольность", а чистота самого "нечистого" из всех жанров соблюдается неукоснительно. Такую прозу по форме можно назвать "фрагментарной", по сути - "дискретной" или "пунктирной", по ассоциации - "кинематографической". Как ни назови, однако, ясно, что всё написанное нанизывается на ось - структурную и тематическую.
Эта ось представляет собой чётко осознающее свои границы человеческое сознание, отдающее себе отчёт в стиле собственного мышления и не пытающееся этот стиль ни скрыть, ни мистифицировать. Его характеристика - прерывность. Человек не мыслит силлогизмами из учебника логики; некоторые даже уверяют, что "сидеть и думать" - либо невозможно, либо непродуктивно. Если мышление дискретно, то и "раздумья о" имеют такой же характер набегающих и отступающих волн.
...................
Безродный - учёный-филолог, как бы ушедший из науки в писательство, и, естественно, профессиональные навыки перенесший на новое поприще. Филологическими методами он решает нефилологические - или квазифилологические, с какой стороны глядеть, - задачи. Создавая литературный текст, находящийся у самой последней черты существования текста (писать более сжато, чем М. Безродный, значит не писать вообще), он таким образом отказывается от истории и предпочитает апокалипсис.
................
Что из этого следует? Что Михаилом Безродным написана книга обрывков, осколков, чуть не черепков - не обязательно, разумеется, скифских, но если смотреть блоковский контекст - то и скифских. Каждый из них выверен до запятой и освобождён не просто от "слов, которых может и не быть", но и от призраков таких слов. Центральная идея книги - жизнь и приключения слова, его судьба и смерть. Правила, по которым выстраивается последовательность надписей на черепках, в большинстве случаев являются симулякрами правил, принятых при исполнении того или иного литературного канона. Культура ещё мнит себя целостной и актуальной, но Безродный пишет как бы из того недосягаемого "завтра", когда она будет лежать в руинах - так, как будто в этом состоянии она пребывает уже сейчас.
..................
Так в театре В. С. Мейерхольда или его сегодняшнего последователя московского режиссёра Михаила Левитина избранная форма есть уже содержание, и никак иначе. У М. Безродного: ""Зарубежная": живопись, философия etc. Что проку уточнять, чья именно. Шпион иностранной разведки. Кура импортная. Иномарка". Или такие следующие друг за другом фрагменты: "- Что вы хотели? - Визу. - Куда? - А вы что, в разные страны выдаёте? - Нет. Здесь Генеральное Консульство Российской Федерации. На входе, между прочим, написано.
В Россию только можно верить".
"- Ты зачем от бабушки ушёл? - Как это зачем? Чтобы дедушка не съел. - Ах, какие мы нежные!"
"Жил да был да был таков. Эпитафия".
Все приключения современного человека, живущего в современном мире, М. Безродный описывает как события, случающиеся в речи и на письме - или происходящие от того, что кто-либо что-либо сказал или написал. Речь как внешняя форма любого события является одновременно и его первопричиной; само событие теряет значительность "происходящего во времени" - оно вместе со всеми своими следствиями свёрнуто в первопричине, то есть - в сказанной по такому-то поводу фразе. Жизнь и на письме получается дискретной: холмик-фраза - провал, холмик - провал. Чтобы восстановить прерванные связи между фактами, обрести под ногами почву вместо холмиков, надо двигаться очень быстро.
................
Ощущение, что путешествие М. Безродного - путешествие на сверхскоростном поезде. Это ощущение задаётся сразу, с обложки книги. И подкрепляется вторым по порядку текстовым фрагментом: ""С экрана летящий поезд Ладонью закрыт от глаз. Писатель же, успокоясь, Уводит опасную повесть В финальную кутерьму. Что поезд ненастоящий, Он знает не хуже нас, Но что пассажир обрящет, Доверившийся ему, Неведомо никому" (В. Брайнин)". Причём совершенно понятно, какое у нас тысячелетье на дворе - а именно эпоха высоких технологий, глобализации и политкорректности: "Недоумевают: "Why do they hate us?" Кого же тогда "they" любят, если не "us"? Если не "U. S."? Да и кто они такие, эти "they"? Пока рассеивается дым после нового взрыва, глотателей пустот оповещают: "American among 18 killed in Philippines blast", "American among at least 19 killed", "American among 20 dead in Philippines blasts", а итог подводят такой: "Bombing kills an American and 20 others in Philippines" (The New York Times, 5. 03. 2003). Why do they hate us? Because they are the others".
.................
Мениппея существует, в общем, на границе литературы и философии. Она появляется тогда, когда социальное положение человека обесценено, приоритеты становятся перевёртышами, а сам человек взамен места в жизни приобретает ролевые функции. "Памяти Джесси" как жанр - вовсе не для красного словца: любая ценность может быть первичной и любое выражение - обозначать любое явление или предмет, потому что норма умерла. Потому-то мениппею интересуют прежде всего "последние вопросы бытия": она ощущает себя непосредственной свидетельницей конца времён и задаётся вопросом - зачем живёт человек? Вообще человек и вообще зачем? Чтобы ответить на этот вопрос, жанр создаёт свой собственный мир, потому что в обыденном "последних вопросов" ведь не решишь - только очередные. Для М. Безродного этот мир складывается из литературных произведений, но не "самих по себе", а обязательно побывавших у читателя, обросших смыслами и читательским восприятием. И помноженных на обыденную ситуацию, у которой это восприятие имело место. То есть, собственно, из эха. Вот пример: ""Ломай-ломай" - так китайцы называли русских, взрывающих храмы на Дальнем Востоке. А немцы (принесено военнопленными и в ходу поныне) - "давай-давай"". И сразу за этим фрагментом другой: "Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали греческую церковь.
- Не подпалить ли также синагогу, дабы любимый город спал спокойно? Ни эллина тебе, ни иудея".
И третий: "Грядущий Гунн разрушил храм - восстановил Грядущий Хам".
Жанр позволяет включать в произведение - без всяких ограничений - "смеховой элемент", сновидения, мечты, скандальность, безумие, эпатаж и эксцентричность, использовать вставные жанры, смешивать прозаическую и стихотворную речь. Как делает последнее М. Безродный, мы только что видели, но есть у него примеры и позаковыристей:
..................
А вот - пример прозо-поэзии плюс "сновидения":
"Сон к двадцатилетию собственного альтруизма: Затрубил телефон - позвонил элефант: - Сочинил фельетон толщиной в фолиант. Не отредактируешь?"
У М. Безродного смешное остаётся смешным, а трагическое становится абсурдным:
"1. Сторонникам смертной казни построиться в две шеренги.
2. Стоящим в первой обезглавить стоящих во второй.
3. А теперь стоящим во второй обезглавить стоящих в первой".
И заканчивается этот абсурд именно тем, чем и должен был - не просто "смертью автора" как литературной или какой-нибудь ещё личности, а признанием его заведомого несуществования. Последняя фраза книги: "PS. Щасвернус. Годо". Но Годо же никто не дождался, хотя здесь он и представлен Вини-Пухом, любимейшим детским героем. Его же… не было?
.................
Авторская личность у М. Безродного - исчезающе-малая величина: ощущение реализации пушкинской метафоры в "Пророке". Стиль скуп до минимализма. Субъективное читательское ощущение: во время писания М. Безродный постоянно бил себя по рукам и всё время думал, как бы не позволить себе лишнего - или "того, чего может не быть", - удержаться от оценки происходящего абсурда и уж, тем более, от рефлексии. Быть может, именно поэтому он, как Ежи Лец, всё время провоцирует на подражания: так приведённую выше цитату о генеральном консульстве Российской федерации хочется продолжить - ну, например: "В Россию только можно въехать". Или, например, задаться вопросом - случайно ли официальный глава отечественного пушкиноведения носит фамилию Непомнящий, а крупный русский филолог, живущий на Западе, - Безродный?.
................
Автор "Пиши пропало" стоит, как кажется, на зыбкой грани между литературой и фольклором - если к области фольклора (ср.: "студенческий Ф.", "детский Ф.", "армейский Ф.") отнести ещё и филологический, построенный на интертекстуальности, которая приводит к утрате всех и всяческих авторств: и тех первоисточников, которые смонтированы говорящим, и самого говорящего (так говорят более-менее все гуманитарии, филологи, разумеется, в первую очередь). Более того: в особо удачных случаях существует несколько человек, которые додумываются до одного и того же результата (так, каждому более-менее продвинутому филологу рано или поздно приходит мысль о замене начальной буквы "с" на "х" в ключевом слове высказывания Екклезиаста о суете).
...................
С В. Перельмутером так не поиграешь: у него все шутки авторские, все наблюдения - личные. Собирая свою антологию околопушкинской глупости, он всё время помнит, что есть нечто, остающееся за скобками и стоящее - в смысле, если угодно, эсхатологическом - вне времени: тот же Пушкин, например. Или Волошин. Или Шенгели. Или Сигизмунд Кржижановский. Так что в его случае автору нет никаких причин самоуничтожаться: глупость была и пребудет, Пушкин был и пребудет, и, в общем, всё пребывает в равновесии. Ощущение "конца света" возникает при чтении "Пиши пропало": и герой умер, и автор, и даже редактор. В общем, все умерли, а времена прошли. Но то, что осталось - а осталась пара: читатель (раз я, даже не ущипнув себя за руку, твёрдо знаю, что читаю "Пиши пропало") и текст (и опять-таки без щипков знаю, чтo именно я читаю) - вполне подходят друг другу и справляются без авторского участия. Нет ничего более желанного, чем заглянуть в небытие чужими глазами: "А мы-то живы!" И мы заглядываем и видим смешное, а не страшное. Страшно было автору, но он же… умер?
...............
Ни в той, ни в другой книге нет, как уже упоминалось, "ничего личного". Однако соблазн назвать автобиографией и эссе-путешествие Вадима Перельмутера, и мениппею-без-автора Михаила Безродного устойчив. Идея не нова: скажи мне, что ты читал, и я скажу тебе, как ты живёшь. Книги "Пиши пропало" и "Пушкинское эхо" - это, помимо всего прочего, медитация над домашней библиотекой. Ода книжному шкафу, пешему ходу и сверхскоростному поезду. Гимн движению - любому, хоть литературному, хоть дорожному. Движению, никогда не обезличенному, потому что в нём всегда есть тот, кто движется - даже если он хочет притвориться покойником.
/"Хоть нету ни кола и ни двора"/
"Создавая литературный текст, находящийся у самой последней черты существования текста (писать более сжато, чем М. Безродный, значит не писать вообще), он таким образом отказывается от истории и предпочитает апокалипсис.
/Вы писки/
http://sites.utoronto.ca/tsq/13/kalmykova13.shtml Вера Калмыкова ДВИЖЕНИЕ ВДОЛЬ ЭХА
..................
((Восприятие текста узко заточенным специалистом и рассеянным диванным читателем,
сильно различаются. Ведь аршин у каждого свой. ))
"Книги Михаила Безродного "Пиши пропало" (СПб.: Чистый лист, 2003) и Вадима Перельмутера "Пушкинское эхо" (Москва - Торонто: Минувшее, 2003) могли бы проиллюстрировать современную картину взаимоотношений между петербургской и московской литературой, ведь генетически авторы - петербуржец и москвич. Но в современном мире, где география вмешивается в литературный процесс (вопрос о культурном соперничестве российских столиц сам собой снимается, едва самолёт пересекает границу России, и быть со своим народом русский писатель ныне может где угодно) остаётся разговор о писательском методе и литературной личности автора в чистом виде
...............
Книги "Пиши пропало" и "Пушкинское эхо" - если не прямо-таки "первые", то, во всяком случае, в числе первых образцов неэмигрантской (или, если угодно, постэмигрантской) зарубежной русской литературы, написанной, однако, на некоторой дистанции: авторы не ежедневно варятся в родном соку. Проблема эмиграции и связанные с нею человеческие комплексы и социо-культурные смыслы более не актуальны: каждый просто живёт где хочет и пишет как пишется. И в свою советско-российскую бытность не больно-то стремясь влиться в какую-либо профессиональную писательскую группировку, Безродный и Перельмутер окончательно утвердились ныне в статусе одиночек. И если их сейчас печатают и читают - значит, "цеховые" интересы ни при чём.
За последние 10-15 лет исчезла (или сделала вид, что исчезла: разговор особый и не здесь) так называемая харизма русского писателя. Это означает, что привычное пепелище - во всяком случае, в читательском восприятии, - перестало существовать, а любить можно не только отеческие гроба, но ещё что-нибудь - по выбору.
М. Безродный никак не обозначает жанр своей книги - разве что принять за таковое обозначение слова "Памяти Джесси". Джесси, как следует из предваряющей книгу фотографии, - собака
..................
Текст "Пиши пропало" состоит из небольших отрывков, самый крупный - чуть более странички. Афоризмы. Теоретико-литературные и историко-литературные изыскания
............
Но в случае М. Безродного и В. Перельмутера "свобода" никоим образом не означает "произвольность", а чистота самого "нечистого" из всех жанров соблюдается неукоснительно. Такую прозу по форме можно назвать "фрагментарной", по сути - "дискретной" или "пунктирной", по ассоциации - "кинематографической". Как ни назови, однако, ясно, что всё написанное нанизывается на ось - структурную и тематическую.
Эта ось представляет собой чётко осознающее свои границы человеческое сознание, отдающее себе отчёт в стиле собственного мышления и не пытающееся этот стиль ни скрыть, ни мистифицировать. Его характеристика - прерывность. Человек не мыслит силлогизмами из учебника логики; некоторые даже уверяют, что "сидеть и думать" - либо невозможно, либо непродуктивно. Если мышление дискретно, то и "раздумья о" имеют такой же характер набегающих и отступающих волн.
...................
Безродный - учёный-филолог, как бы ушедший из науки в писательство, и, естественно, профессиональные навыки перенесший на новое поприще. Филологическими методами он решает нефилологические - или квазифилологические, с какой стороны глядеть, - задачи. Создавая литературный текст, находящийся у самой последней черты существования текста (писать более сжато, чем М. Безродный, значит не писать вообще), он таким образом отказывается от истории и предпочитает апокалипсис.
................
Что из этого следует? Что Михаилом Безродным написана книга обрывков, осколков, чуть не черепков - не обязательно, разумеется, скифских, но если смотреть блоковский контекст - то и скифских. Каждый из них выверен до запятой и освобождён не просто от "слов, которых может и не быть", но и от призраков таких слов. Центральная идея книги - жизнь и приключения слова, его судьба и смерть. Правила, по которым выстраивается последовательность надписей на черепках, в большинстве случаев являются симулякрами правил, принятых при исполнении того или иного литературного канона. Культура ещё мнит себя целостной и актуальной, но Безродный пишет как бы из того недосягаемого "завтра", когда она будет лежать в руинах - так, как будто в этом состоянии она пребывает уже сейчас.
..................
Так в театре В. С. Мейерхольда или его сегодняшнего последователя московского режиссёра Михаила Левитина избранная форма есть уже содержание, и никак иначе. У М. Безродного: ""Зарубежная": живопись, философия etc. Что проку уточнять, чья именно. Шпион иностранной разведки. Кура импортная. Иномарка". Или такие следующие друг за другом фрагменты: "- Что вы хотели? - Визу. - Куда? - А вы что, в разные страны выдаёте? - Нет. Здесь Генеральное Консульство Российской Федерации. На входе, между прочим, написано.
В Россию только можно верить".
"- Ты зачем от бабушки ушёл? - Как это зачем? Чтобы дедушка не съел. - Ах, какие мы нежные!"
"Жил да был да был таков. Эпитафия".
Все приключения современного человека, живущего в современном мире, М. Безродный описывает как события, случающиеся в речи и на письме - или происходящие от того, что кто-либо что-либо сказал или написал. Речь как внешняя форма любого события является одновременно и его первопричиной; само событие теряет значительность "происходящего во времени" - оно вместе со всеми своими следствиями свёрнуто в первопричине, то есть - в сказанной по такому-то поводу фразе. Жизнь и на письме получается дискретной: холмик-фраза - провал, холмик - провал. Чтобы восстановить прерванные связи между фактами, обрести под ногами почву вместо холмиков, надо двигаться очень быстро.
................
Ощущение, что путешествие М. Безродного - путешествие на сверхскоростном поезде. Это ощущение задаётся сразу, с обложки книги. И подкрепляется вторым по порядку текстовым фрагментом: ""С экрана летящий поезд Ладонью закрыт от глаз. Писатель же, успокоясь, Уводит опасную повесть В финальную кутерьму. Что поезд ненастоящий, Он знает не хуже нас, Но что пассажир обрящет, Доверившийся ему, Неведомо никому" (В. Брайнин)". Причём совершенно понятно, какое у нас тысячелетье на дворе - а именно эпоха высоких технологий, глобализации и политкорректности: "Недоумевают: "Why do they hate us?" Кого же тогда "they" любят, если не "us"? Если не "U. S."? Да и кто они такие, эти "they"? Пока рассеивается дым после нового взрыва, глотателей пустот оповещают: "American among 18 killed in Philippines blast", "American among at least 19 killed", "American among 20 dead in Philippines blasts", а итог подводят такой: "Bombing kills an American and 20 others in Philippines" (The New York Times, 5. 03. 2003). Why do they hate us? Because they are the others".
.................
Мениппея существует, в общем, на границе литературы и философии. Она появляется тогда, когда социальное положение человека обесценено, приоритеты становятся перевёртышами, а сам человек взамен места в жизни приобретает ролевые функции. "Памяти Джесси" как жанр - вовсе не для красного словца: любая ценность может быть первичной и любое выражение - обозначать любое явление или предмет, потому что норма умерла. Потому-то мениппею интересуют прежде всего "последние вопросы бытия": она ощущает себя непосредственной свидетельницей конца времён и задаётся вопросом - зачем живёт человек? Вообще человек и вообще зачем? Чтобы ответить на этот вопрос, жанр создаёт свой собственный мир, потому что в обыденном "последних вопросов" ведь не решишь - только очередные. Для М. Безродного этот мир складывается из литературных произведений, но не "самих по себе", а обязательно побывавших у читателя, обросших смыслами и читательским восприятием. И помноженных на обыденную ситуацию, у которой это восприятие имело место. То есть, собственно, из эха. Вот пример: ""Ломай-ломай" - так китайцы называли русских, взрывающих храмы на Дальнем Востоке. А немцы (принесено военнопленными и в ходу поныне) - "давай-давай"". И сразу за этим фрагментом другой: "Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали греческую церковь.
- Не подпалить ли также синагогу, дабы любимый город спал спокойно? Ни эллина тебе, ни иудея".
И третий: "Грядущий Гунн разрушил храм - восстановил Грядущий Хам".
Жанр позволяет включать в произведение - без всяких ограничений - "смеховой элемент", сновидения, мечты, скандальность, безумие, эпатаж и эксцентричность, использовать вставные жанры, смешивать прозаическую и стихотворную речь. Как делает последнее М. Безродный, мы только что видели, но есть у него примеры и позаковыристей:
..................
А вот - пример прозо-поэзии плюс "сновидения":
"Сон к двадцатилетию собственного альтруизма: Затрубил телефон - позвонил элефант: - Сочинил фельетон толщиной в фолиант. Не отредактируешь?"
У М. Безродного смешное остаётся смешным, а трагическое становится абсурдным:
"1. Сторонникам смертной казни построиться в две шеренги.
2. Стоящим в первой обезглавить стоящих во второй.
3. А теперь стоящим во второй обезглавить стоящих в первой".
И заканчивается этот абсурд именно тем, чем и должен был - не просто "смертью автора" как литературной или какой-нибудь ещё личности, а признанием его заведомого несуществования. Последняя фраза книги: "PS. Щасвернус. Годо". Но Годо же никто не дождался, хотя здесь он и представлен Вини-Пухом, любимейшим детским героем. Его же… не было?
.................
Авторская личность у М. Безродного - исчезающе-малая величина: ощущение реализации пушкинской метафоры в "Пророке". Стиль скуп до минимализма. Субъективное читательское ощущение: во время писания М. Безродный постоянно бил себя по рукам и всё время думал, как бы не позволить себе лишнего - или "того, чего может не быть", - удержаться от оценки происходящего абсурда и уж, тем более, от рефлексии. Быть может, именно поэтому он, как Ежи Лец, всё время провоцирует на подражания: так приведённую выше цитату о генеральном консульстве Российской федерации хочется продолжить - ну, например: "В Россию только можно въехать". Или, например, задаться вопросом - случайно ли официальный глава отечественного пушкиноведения носит фамилию Непомнящий, а крупный русский филолог, живущий на Западе, - Безродный?.
................
Автор "Пиши пропало" стоит, как кажется, на зыбкой грани между литературой и фольклором - если к области фольклора (ср.: "студенческий Ф.", "детский Ф.", "армейский Ф.") отнести ещё и филологический, построенный на интертекстуальности, которая приводит к утрате всех и всяческих авторств: и тех первоисточников, которые смонтированы говорящим, и самого говорящего (так говорят более-менее все гуманитарии, филологи, разумеется, в первую очередь). Более того: в особо удачных случаях существует несколько человек, которые додумываются до одного и того же результата (так, каждому более-менее продвинутому филологу рано или поздно приходит мысль о замене начальной буквы "с" на "х" в ключевом слове высказывания Екклезиаста о суете).
...................
С В. Перельмутером так не поиграешь: у него все шутки авторские, все наблюдения - личные. Собирая свою антологию околопушкинской глупости, он всё время помнит, что есть нечто, остающееся за скобками и стоящее - в смысле, если угодно, эсхатологическом - вне времени: тот же Пушкин, например. Или Волошин. Или Шенгели. Или Сигизмунд Кржижановский. Так что в его случае автору нет никаких причин самоуничтожаться: глупость была и пребудет, Пушкин был и пребудет, и, в общем, всё пребывает в равновесии. Ощущение "конца света" возникает при чтении "Пиши пропало": и герой умер, и автор, и даже редактор. В общем, все умерли, а времена прошли. Но то, что осталось - а осталась пара: читатель (раз я, даже не ущипнув себя за руку, твёрдо знаю, что читаю "Пиши пропало") и текст (и опять-таки без щипков знаю, чтo именно я читаю) - вполне подходят друг другу и справляются без авторского участия. Нет ничего более желанного, чем заглянуть в небытие чужими глазами: "А мы-то живы!" И мы заглядываем и видим смешное, а не страшное. Страшно было автору, но он же… умер?
...............
Ни в той, ни в другой книге нет, как уже упоминалось, "ничего личного". Однако соблазн назвать автобиографией и эссе-путешествие Вадима Перельмутера, и мениппею-без-автора Михаила Безродного устойчив. Идея не нова: скажи мне, что ты читал, и я скажу тебе, как ты живёшь. Книги "Пиши пропало" и "Пушкинское эхо" - это, помимо всего прочего, медитация над домашней библиотекой. Ода книжному шкафу, пешему ходу и сверхскоростному поезду. Гимн движению - любому, хоть литературному, хоть дорожному. Движению, никогда не обезличенному, потому что в нём всегда есть тот, кто движется - даже если он хочет притвориться покойником.
