у самой последней

[arbeka]

у самой последней черты

/"Хоть нету ни кола и ни двора"/

"Создавая литературный текст, находящийся у самой последней черты существования текста (писать более сжато, чем М. Безродный, значит не писать вообще), он таким образом отказывается от истории и предпочитает апокалипсис.

/Вы писки/
http://sites.utoronto.ca/tsq/13/kalmykova13.shtml Вера Калмыкова ДВИЖЕНИЕ ВДОЛЬ ЭХА

..................
((Восприятие текста узко заточенным специалистом и рассеянным диванным читателем,
сильно различаются. Ведь аршин у каждого свой. ))


"Книги Михаила Безродного "Пиши пропало" (СПб.: Чистый лист, 2003) и Вадима Перельмутера "Пушкинское эхо" (Москва - Торонто: Минувшее, 2003) могли бы проиллюстрировать современную картину взаимоотношений между петербургской и московской литературой, ведь генетически авторы - петербуржец и москвич. Но в современном мире, где география вмешивается в литературный процесс (вопрос о культурном соперничестве российских столиц сам собой снимается, едва самолёт пересекает границу России, и быть со своим народом русский писатель ныне может где угодно) остаётся разговор о писательском методе и литературной личности автора в чистом виде

...............
Книги "Пиши пропало" и "Пушкинское эхо" - если не прямо-таки "первые", то, во всяком случае, в числе первых образцов неэмигрантской (или, если угодно, постэмигрантской) зарубежной русской литературы, написанной, однако, на некоторой дистанции: авторы не ежедневно варятся в родном соку. Проблема эмиграции и связанные с нею человеческие комплексы и социо-культурные смыслы более не актуальны: каждый просто живёт где хочет и пишет как пишется. И в свою советско-российскую бытность не больно-то стремясь влиться в какую-либо профессиональную писательскую группировку, Безродный и Перельмутер окончательно утвердились ныне в статусе одиночек. И если их сейчас печатают и читают - значит, "цеховые" интересы ни при чём.

За последние 10-15 лет исчезла (или сделала вид, что исчезла: разговор особый и не здесь) так называемая харизма русского писателя. Это означает, что привычное пепелище - во всяком случае, в читательском восприятии, - перестало существовать, а любить можно не только отеческие гроба, но ещё что-нибудь - по выбору.

М. Безродный никак не обозначает жанр своей книги - разве что принять за таковое обозначение слова "Памяти Джесси". Джесси, как следует из предваряющей книгу фотографии, - собака
..................
Текст "Пиши пропало" состоит из небольших отрывков, самый крупный - чуть более странички. Афоризмы. Теоретико-литературные и историко-литературные изыскания
............
Но в случае М. Безродного и В. Перельмутера "свобода" никоим образом не означает "произвольность", а чистота самого "нечистого" из всех жанров соблюдается неукоснительно. Такую прозу по форме можно назвать "фрагментарной", по сути - "дискретной" или "пунктирной", по ассоциации - "кинематографической". Как ни назови, однако, ясно, что всё написанное нанизывается на ось - структурную и тематическую.

Эта ось представляет собой чётко осознающее свои границы человеческое сознание, отдающее себе отчёт в стиле собственного мышления и не пытающееся этот стиль ни скрыть, ни мистифицировать. Его характеристика - прерывность. Человек не мыслит силлогизмами из учебника логики; некоторые даже уверяют, что "сидеть и думать" - либо невозможно, либо непродуктивно. Если мышление дискретно, то и "раздумья о" имеют такой же характер набегающих и отступающих волн.
...................
Безродный - учёный-филолог, как бы ушедший из науки в писательство, и, естественно, профессиональные навыки перенесший на новое поприще. Филологическими методами он решает нефилологические - или квазифилологические, с какой стороны глядеть, - задачи. Создавая литературный текст, находящийся у самой последней черты существования текста (писать более сжато, чем М. Безродный, значит не писать вообще), он таким образом отказывается от истории и предпочитает апокалипсис.
................
Что из этого следует? Что Михаилом Безродным написана книга обрывков, осколков, чуть не черепков - не обязательно, разумеется, скифских, но если смотреть блоковский контекст - то и скифских. Каждый из них выверен до запятой и освобождён не просто от "слов, которых может и не быть", но и от призраков таких слов. Центральная идея книги - жизнь и приключения слова, его судьба и смерть. Правила, по которым выстраивается последовательность надписей на черепках, в большинстве случаев являются симулякрами правил, принятых при исполнении того или иного литературного канона. Культура ещё мнит себя целостной и актуальной, но Безродный пишет как бы из того недосягаемого "завтра", когда она будет лежать в руинах - так, как будто в этом состоянии она пребывает уже сейчас.
..................
Так в театре В. С. Мейерхольда или его сегодняшнего последователя московского режиссёра Михаила Левитина избранная форма есть уже содержание, и никак иначе. У М. Безродного: ""Зарубежная": живопись, философия etc. Что проку уточнять, чья именно. Шпион иностранной разведки. Кура импортная. Иномарка". Или такие следующие друг за другом фрагменты: "- Что вы хотели? - Визу. - Куда? - А вы что, в разные страны выдаёте? - Нет. Здесь Генеральное Консульство Российской Федерации. На входе, между прочим, написано.

В Россию только можно верить".

"- Ты зачем от бабушки ушёл? - Как это зачем? Чтобы дедушка не съел. - Ах, какие мы нежные!"

"Жил да был да был таков. Эпитафия".

Все приключения современного человека, живущего в современном мире, М. Безродный описывает как события, случающиеся в речи и на письме - или происходящие от того, что кто-либо что-либо сказал или написал. Речь как внешняя форма любого события является одновременно и его первопричиной; само событие теряет значительность "происходящего во времени" - оно вместе со всеми своими следствиями свёрнуто в первопричине, то есть - в сказанной по такому-то поводу фразе. Жизнь и на письме получается дискретной: холмик-фраза - провал, холмик - провал. Чтобы восстановить прерванные связи между фактами, обрести под ногами почву вместо холмиков, надо двигаться очень быстро.
................
Ощущение, что путешествие М. Безродного - путешествие на сверхскоростном поезде. Это ощущение задаётся сразу, с обложки книги. И подкрепляется вторым по порядку текстовым фрагментом: ""С экрана летящий поезд Ладонью закрыт от глаз. Писатель же, успокоясь, Уводит опасную повесть В финальную кутерьму. Что поезд ненастоящий, Он знает не хуже нас, Но что пассажир обрящет, Доверившийся ему, Неведомо никому" (В. Брайнин)". Причём совершенно понятно, какое у нас тысячелетье на дворе - а именно эпоха высоких технологий, глобализации и политкорректности: "Недоумевают: "Why do they hate us?" Кого же тогда "they" любят, если не "us"? Если не "U. S."? Да и кто они такие, эти "they"? Пока рассеивается дым после нового взрыва, глотателей пустот оповещают: "American among 18 killed in Philippines blast", "American among at least 19 killed", "American among 20 dead in Philippines blasts", а итог подводят такой: "Bombing kills an American and 20 others in Philippines" (The New York Times, 5. 03. 2003). Why do they hate us? Because they are the others".
.................
Мениппея существует, в общем, на границе литературы и философии. Она появляется тогда, когда социальное положение человека обесценено, приоритеты становятся перевёртышами, а сам человек взамен места в жизни приобретает ролевые функции. "Памяти Джесси" как жанр - вовсе не для красного словца: любая ценность может быть первичной и любое выражение - обозначать любое явление или предмет, потому что норма умерла. Потому-то мениппею интересуют прежде всего "последние вопросы бытия": она ощущает себя непосредственной свидетельницей конца времён и задаётся вопросом - зачем живёт человек? Вообще человек и вообще зачем? Чтобы ответить на этот вопрос, жанр создаёт свой собственный мир, потому что в обыденном "последних вопросов" ведь не решишь - только очередные. Для М. Безродного этот мир складывается из литературных произведений, но не "самих по себе", а обязательно побывавших у читателя, обросших смыслами и читательским восприятием. И помноженных на обыденную ситуацию, у которой это восприятие имело место. То есть, собственно, из эха. Вот пример: ""Ломай-ломай" - так китайцы называли русских, взрывающих храмы на Дальнем Востоке. А немцы (принесено военнопленными и в ходу поныне) - "давай-давай"". И сразу за этим фрагментом другой: "Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали греческую церковь.

- Не подпалить ли также синагогу, дабы любимый город спал спокойно? Ни эллина тебе, ни иудея".

И третий: "Грядущий Гунн разрушил храм - восстановил Грядущий Хам".

Жанр позволяет включать в произведение - без всяких ограничений - "смеховой элемент", сновидения, мечты, скандальность, безумие, эпатаж и эксцентричность, использовать вставные жанры, смешивать прозаическую и стихотворную речь. Как делает последнее М. Безродный, мы только что видели, но есть у него примеры и позаковыристей:
..................
А вот - пример прозо-поэзии плюс "сновидения":

"Сон к двадцатилетию собственного альтруизма: Затрубил телефон - позвонил элефант: - Сочинил фельетон толщиной в фолиант. Не отредактируешь?"

У М. Безродного смешное остаётся смешным, а трагическое становится абсурдным:

"1. Сторонникам смертной казни построиться в две шеренги.

2. Стоящим в первой обезглавить стоящих во второй.

3. А теперь стоящим во второй обезглавить стоящих в первой".

И заканчивается этот абсурд именно тем, чем и должен был - не просто "смертью автора" как литературной или какой-нибудь ещё личности, а признанием его заведомого несуществования. Последняя фраза книги: "PS. Щасвернус. Годо". Но Годо же никто не дождался, хотя здесь он и представлен Вини-Пухом, любимейшим детским героем. Его же… не было?
.................
Авторская личность у М. Безродного - исчезающе-малая величина: ощущение реализации пушкинской метафоры в "Пророке". Стиль скуп до минимализма. Субъективное читательское ощущение: во время писания М. Безродный постоянно бил себя по рукам и всё время думал, как бы не позволить себе лишнего - или "того, чего может не быть", - удержаться от оценки происходящего абсурда и уж, тем более, от рефлексии. Быть может, именно поэтому он, как Ежи Лец, всё время провоцирует на подражания: так приведённую выше цитату о генеральном консульстве Российской федерации хочется продолжить - ну, например: "В Россию только можно въехать". Или, например, задаться вопросом - случайно ли официальный глава отечественного пушкиноведения носит фамилию Непомнящий, а крупный русский филолог, живущий на Западе, - Безродный?.
................
Автор "Пиши пропало" стоит, как кажется, на зыбкой грани между литературой и фольклором - если к области фольклора (ср.: "студенческий Ф.", "детский Ф.", "армейский Ф.") отнести ещё и филологический, построенный на интертекстуальности, которая приводит к утрате всех и всяческих авторств: и тех первоисточников, которые смонтированы говорящим, и самого говорящего (так говорят более-менее все гуманитарии, филологи, разумеется, в первую очередь). Более того: в особо удачных случаях существует несколько человек, которые додумываются до одного и того же результата (так, каждому более-менее продвинутому филологу рано или поздно приходит мысль о замене начальной буквы "с" на "х" в ключевом слове высказывания Екклезиаста о суете).
...................
С В. Перельмутером так не поиграешь: у него все шутки авторские, все наблюдения - личные. Собирая свою антологию околопушкинской глупости, он всё время помнит, что есть нечто, остающееся за скобками и стоящее - в смысле, если угодно, эсхатологическом - вне времени: тот же Пушкин, например. Или Волошин. Или Шенгели. Или Сигизмунд Кржижановский. Так что в его случае автору нет никаких причин самоуничтожаться: глупость была и пребудет, Пушкин был и пребудет, и, в общем, всё пребывает в равновесии. Ощущение "конца света" возникает при чтении "Пиши пропало": и герой умер, и автор, и даже редактор. В общем, все умерли, а времена прошли. Но то, что осталось - а осталась пара: читатель (раз я, даже не ущипнув себя за руку, твёрдо знаю, что читаю "Пиши пропало") и текст (и опять-таки без щипков знаю, чтo именно я читаю) - вполне подходят друг другу и справляются без авторского участия. Нет ничего более желанного, чем заглянуть в небытие чужими глазами: "А мы-то живы!" И мы заглядываем и видим смешное, а не страшное. Страшно было автору, но он же… умер?
...............
Ни в той, ни в другой книге нет, как уже упоминалось, "ничего личного". Однако соблазн назвать автобиографией и эссе-путешествие Вадима Перельмутера, и мениппею-без-автора Михаила Безродного устойчив. Идея не нова: скажи мне, что ты читал, и я скажу тебе, как ты живёшь. Книги "Пиши пропало" и "Пушкинское эхо" - это, помимо всего прочего, медитация над домашней библиотекой. Ода книжному шкафу, пешему ходу и сверхскоростному поезду. Гимн движению - любому, хоть литературному, хоть дорожному. Движению, никогда не обезличенному, потому что в нём всегда есть тот, кто движется - даже если он хочет притвориться покойником.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Об авторе

Вера Калмыкова – автор книг и статей, искусствовед, филолог, кандидат наук.

Краткая информация

Родилась Вера Калмыкова в 1967 году, в Москве. Среднее образование получила в московской школе № 56 им. академика В. А. Легасова. Затем поступила в Тверской государственный университет на филологический факультет. Также заочно училась на факультете теоретической и прикладной лингвистики РГГУ. Окончив университет, работала в Бахрушинском и Литературном музеях

[belkafoto.livejournal.com]

и уже ставшее крылатым: “Сидим и ботами болтаем между Батыем и Батаем”.

Дополняет основное содержание книги любовно подобранная при участии друзей автора коллекция опечаток. Все они (как и ранее в “Конце Цитаты”) — прелестны…

Неправильно было бы полагать, что каждый фрагмент книги существует сам по себе, представляет собой нечто замкнутое, застывшее в своей завершенности. Книга эта — сложная система, каждая из многочисленных частей которой сопряжена с соседними и если не полностью зависит от них, то во взаимодействии с ними приобретает дополнительные коннотации. “Пиши пропало” обладает особым — эмоциональным — сюжетом. Доминантным настроением ее, бесспорно, является ирония, которая от страницы к странице обогащается едва уловимыми обертонами. И завершается все пессимистической кодой: “Смерть автору. Закат Европе. Конец цитате. Просьба освободить вагоны”. Но если перевернуть эту, прикинувшуюся последней, страницу — то на следующей, пустой, в верхнем углу замаячит коротенькая записочка: “PS. Щасвернус. Годо”.

Ну что ж, подождем….

Алексей Балакин

https://magazines.gorky.media/znamia/2004/4/mihail-bezrodnyj-pishi-propalo.html

Слышатся грома раскаты

[belkafoto.livejournal.com]

Слышатся грома раскаты

Жанр «сравнительных жизнеописаний» увековечил Плутарх и счастливо использовал Гоголь в первой главе «Повести о том, как Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем». Робко оглядываясь, дерзаю представить опыт «сравнительного книгоописания». Наглость может оправдать лишь то, что книги, о коих пойдет речь, составляют едва ли не идеальную пару, а их авторы — Михаил Безродный и Максим Соколов — должны почитаться «культурными героями» нашего смутного времени. Неизбежны тут биографические мотивы — страсти, нравы, помыслы и истории сочинителей очерчены в их трудах дотошно и выпукло, а самозванному Плутарху довелось долго и приязненно общаться с обоими. Неизбежен и конфликт, ибо «Пиши пропало» Безродного (СПб., «Чистый лист») и «Чуден Рейн при тихой погоде» вкупе с «Новыми разысканиями» Соколова (М., SPSL; «Русская панорама») суть примеры полярных умонастроений, присущих ныне представителям некогда единого круга.

https://www.ruthenia.ru/nemzer/bezr-max.html

[belkafoto.livejournal.com]

С общего и начнем. Безродный и Соколов — дети мрачных (иной скажет — «светлых», но мы его слушать не будем) лет застоя. Они родились во второй половине 50-х, а учились — одному и тому же делу, филологии — во второй половине 70-х. Время личностного становления и выбор стези здесь важнее антитезы двух столиц: тогдашние юные филологи вне зависимости от места проживания (Соколов — москвич, Безродный — питерец) и «узкой специальности» (Безродный — изначально «серебряновечник», Соколов — фольклорист) мыслью пребывали в одном локусе — в Тарту, на кафедре Лотмана. (Тут начинались годы учения Безродного; сюда часто наезжал Соколов.) Оба, рано явив завидные дарования, столь же рано обнаружили свойства славных буршей, худо ладящих с властными филистерами. Не смею живописать их легендарные деяния — тут потребен искрометнный слог младого Языкова. Впрочем, всяк бывший, нынешний и вечный студиозус запросто представит себе ирои-комические подвиги рыцарей любви, свободы и вина, не раз приближавшие Соколова к опасной черте эксматрикуляции, а Безродного приведшие в Забайкальский военный округ. Резко отличаясь от многих своих сотоварищей, что мыслили кандидатскую степень естественным итогом университетских лет и стремились как-то обустроиться в научно-преподавательско-издательской среде, герои наши к «статусности» относились со зримым презрением: Соколов диссертацией коллег не побаловал (а жаль), Безродный защитился поздно (аж в 90-м году), хоть и с феерическим успехом (диссертация была не о Ремизове, коим автор занимался с первого курса — поры, когда писателя этого «как бы не было», а о Блоке). Здесь пути героев (в жизни, как ни странно, не встречавшихся) расходятся.

[belkafoto.livejournal.com]

Макси́м Ю́рьевич Соколо́в (род. 10 сентября 1959, Москва)[1] — российский журналист, обозреватель ВГТРК и журнала «Эксперт». Многолетний обозреватель

Окончил среднюю физико-математическую школу № 2 г. Москвы. В 1981 году окончил филологический факультет МГУ, является специалистом по русскому фольклору и русской литературе XVIII-XIX веков. После окончания университета работал программистом в различных НИИ Москвы.

О своём отношении к власти во время подъёма протестных выступлений 2011—2013 годов высказался так: «Я не испытываю по поводу нынешней власти никакого восторга, но мне доводилось видеть вещи, которые вызывали ещё меньше восторга»[11]. Свою консервативную позицию Максим Соколов иллюстрирует словами Пушкина, написанными после изучения истории пугачевского бунта: «Лучшие и прочнейшие изменения — те, которые происходят от постепенного улучшения нравов». «А те, кто хочет всевозможных переворотов, либо молоды и не знают нашего народа, либо люди уж совсем бессердечные, которым «чужая головушка — полушка, да и своя шейка — копейка»[12].

[belkafoto.livejournal.com]

Кто такой Соколов, известно. С перестройки его газетная проза (позднее и телекомментарии) у всех на слуху, а «проповедник в маске журналиста» стал мифом (вызывая с годами растущую неприязнь многих коллег). Какое может быть сравнение с Безродным? В начале «новых времен» отбыл на пмж в Германию, о политике не пишет, в телеящике не мелькает, занимается «чистой наукой», известен лишь филологической тусовке. Может. И необходимо. «Газетчик» и «академический ученый» — писатели. Иначе не стал бы Соколов сводить поденщину в двухтомник с игровым названием «Поэтические воззрения россиян на историю» (1999), а Безродный выстраивать из беглых наблюдений, дневниковых записей, игровых стихов, мемуарных этюдов и застольных шуток роман «Конец цитаты» (1995). Теперь они написали «вторые книги»: Соколов — историософские диалоги «Чуден Днепр при тихой погоде» («Новые разыскания» прямо продолжают двухтомник), Безродный — «Пиши пропало».

[belkafoto.livejournal.com]

Та же «бессодержательность» доминирует и в суждениях о прозе Безродного — за фейерверком острот и дымом реминисценций не видят личной темы изгойства (автор не устает эксплуатировать свою «говорящую» фамилию), ныне налившейся бронзой идеологии.

[belkafoto.livejournal.com]

Наш автор, в конце своего труда поставив дату (“июль — август 1993 года”), менее всего этим хотел ввести читателя в заблуждение и выдать свой текст за плод двухмесячного труда — такие книги не пишутся в одночасье, а по крупицам собираются из разрозненных клочков (или, ежели автор аккуратист и в лучшем смысле слова педант, из библиографических карточек, бумажных или компьютерных). Хотя, конечно же, сам процесс раскладывания пасьянса из собственных мыслей и слов требует не только известного вкуса и чувства меры. Он требует особого дара, не исследовательски-филологического, а именно прозаического, даже, если хотите, беллетристического, пусть и особого рода.

https://web.archive.org/web/20020829194225/http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1995/12/bookrev03-pr.html

[belkafoto.livejournal.com]

“В 1811 году правителем канцелярии Барклая был сенатор Безродный. Ермолов, ездивший зачем-то к главнокомандующему, по возвращении сказал: „Плохо, одни немцы. Я нашел там одного русского, да и тот Безродный””. Сию сентенцию можно было бы воспринять исключительно в порядке самоиронии, исторического казуса, связанного со “значимой” фамилией автора, если бы она не следовала сразу после упоминания о выдаче беженского “паспорта для путешествий”, в котором “ни для отечества, ни для отчества граф не предусмотрено”. И так — почти всякий раз: казалось бы, разрозненные мысли, заметки, исторические и филологические экскурсы, ан нет, не совсем, — внутренний сюжет (понятный только здесь и теперь — при чтении) объединяет столь разнородные элементы повествования. “Конец Цитаты” — это как бы философическая канва романа ли, повести. Пробелы, обозначаемые звездочками, при желании вполне могут быть заполнены событиями из жизни автора. Но это вроде и ни к чему.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце концов оказывается, что написать что-либо внятное о “Конце Цитаты” можно, лишь прибегая к бесконечному цитированию, — пересказать содержание нельзя, слишком уж его (содержания) много. “Конец Цитаты” в некотором смысле — сплошная цитата (Безродного — из Безродного). И сразу тянет на банальность — что вся наша жизнь... Тут пора остановиться, лишь приведем последнюю цитату: “Но если рвущаяся на волю стихия, энергия, сила — не что иное, как речь, то какая же это речь и о чем она?” О жизни, судьбе, литературе? И об этом тоже. Речь, обращенная к самому лучшему читателю — самому себе.