Это свойственно было многим

[arbeka]

/"Куда, куда вы удалились"??/

"Я не буду рассказывать <…> о том, как в юности шумели сосны
над моей головой и шумели нараставшим прибоем мысли.

О том,
как свежее дыхание Финского залива пробуждало жадность
охватить землю, избегать ее ногами, проплавать ее моря и реки,
насмотреться на обитающие ее существа.
Не буду говорить о том, что силы казались необъятными, впереди
вечность, и достижима мечта перевернуть мир и сделать его
окончательно прекрасным. Это свойственно было многим из на-
шего поколения [Гаген-Торн 1994: 5–6].

https://anthropologie.kunstkamera.ru/files/pdf/016online/revunenkova.pdf
..................
Нина Ивановна Гаген-Торн (2 [15] декабря 1900[1], Санкт-Петербург — 4 июня 1986, Пушкин, Ленинград) — советский этнограф, историк, фольклорист, писательница-мемуарист и поэтесса. Кандидат исторических наук (1946).

Нина Ивановна Гаген-Торн родилась 2 (15) декабря 1900 года в Санкт-Петербурге в семье выдающегося хирурга, обрусевшего шведа, барона Ивана Эдуардовича Гаген-Торна.
.....................
«Я не хотела быть интеллигентом.


 Так, летом 1921 г. неожиданно для всех Нина
бросила университет и Вольфилу и уехала на Украину, потому
что ей было важно узнать, как «разворачивается в судорожной
борьбе страна». Она считала необходимым окунуться в жизнь
тех, кто «верил, что именно они строят, рубят, строгают но-
вый мир». «Я не хотела быть интеллигентом. Я уехала на Дон-
басс в качестве культпросветинструктора Всероссийского
союза металлистов», — вспоминает она [Гаген-Торн 1995а:
349]. На Донбассе в Юзовской шахте Нина две недели катала
тачки с углем, поскольку работавшие там мужчины-шахтеры
были мобилизованы, чтобы воевать с Махно. Но вскоре воз-
вратилась в Петроград в студенческую среду, в Вольфилу.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

«О, конечно, мы с радостью растаптывали Старый мир,
мы были уверены, что будем создавать социализм. Но созда-
вать на парламентский манер, своими интеллигентскими рука-
ми»; «Мы, конечно же, были за советскую власть! Она — по-
рождение и проявление Нового мира, где все будут свободны и
все будет разумно», — так описывает свое мироощущение того
времени сама Нина Ивановна [Гаген-Торн 1994: 14, 15].

[belkafoto.livejournal.com]

Бывший член ОСУЗа, ставший позже известным писателем,
Лев Успенский описал внешность Нины Ивановны, которая,
по-видимому, произвела на него столь неотразимое впечатле-
ние, что спустя полвека после происходивших собраний этой
организации он счел необходимым отметить ее: «Председа-
тельницей новой Управы оказалась белокурая, голубоглазая,
решительная Нина Г., дочка известного военного хирурга. Де-
вушка решительная и категоричная в суждениях, быстрая если
не “на руку”, то на словесное воздействие на управцев, да
к тому же обладавшая весьма на них влиявшей внешностью,
Нина Г. тогда напоминала то ли персонаж из скандинавских
саг и преданий — юную кайсу, то ли этакую григовскую Соль-
вейг» [Успенский 1970: 287]. При этом внешний облик север-
ной красавицы контрастировал с бурным проявлением ее
внутреннего темперамента и нередко экстравагантным пове-
дением.

[belkafoto.livejournal.com]

Так, Нина могла в бе-
лые ночи «как обезьяна» (по ее словам) влезть по трубе в окно
к профессору Д.М. Пинесу (с улицы она видела его склонен-
ную над письменным столом голову, но ворота были закрыты),
чтобы обсудить с ним несостоятельность гносеологических
постулатов Канта или выразить восхищение философскими
взглядами Владимира Соловьева, а потом соскользнуть вниз
по трубе и бродить по светлому пустому городу [Гаген-Торн
1994: 42–43].

[belkafoto.livejournal.com]

Надо сказать, что сама Нина Ивановна, по сути, так же харак-
теризует свои выступления, не стесняясь употреблять не столь
деликатные выражения по отношению к себе. В воспомина-
ниях об Андрее Белом Нина Ивановна пишет о его докладе на
одном из заседаний Вольфилы, после которого Ольга Форш
попыталась задать вопрос, но даже не успела его сформулиро-
вать, как вышла Нина: «И я набрасываюсь на нее, как малень-
кая шавка на машину: шавка прыгает и лает, она живая, а ма-
шина едет и дымит бензином — она сделанная» [Гаген-Торн
1995а: 347].

[belkafoto.livejournal.com]

Так, летом 1921 г. неожиданно для всех Нина
бросила университет и Вольфилу и уехала на Украину, потому
что ей было важно узнать, как «разворачивается в судорожной
борьбе страна». Она считала необходимым окунуться в жизнь
тех, кто «верил, что именно они строят, рубят, строгают но-
вый мир». «Я не хотела быть интеллигентом. Я уехала на Дон-
басс в качестве культпросветинструктора Всероссийского
союза металлистов», — вспоминает она [Гаген-Торн 1995а:
349]. На Донбассе в Юзовской шахте Нина две недели катала
тачки с углем, поскольку работавшие там мужчины-шахтеры
были мобилизованы, чтобы воевать с Махно. Но вскоре воз-
вратилась в Петроград в студенческую среду, в Вольфилу.

[belkafoto.livejournal.com]

Свободно посещая множество лекций на разных факуль-
тетах, она решила прослушать курс введения в этнографию,
который читал профессор Лев Яковлевич Штернберг. Отнюдь
не обладая красноречием, он так рассказывал об этой науке,
что она увидела в нем не профессора вуза, не оратора, а пропо-
ведника истины, несущего понимание законов культуры. «Так
я стала этнографом. Лекции Штернберга, Богораза, потом Зе-
ленина», — лаконично пишет Нина Ивановна об этом важней-
шем в ее жизни решении [Гаген-Торн 1994: 51]

[belkafoto.livejournal.com]

Находясь в заключении, она
сильнее всего страдала из-за невозможности вести диалог.
«Напряжение боли создает душевную расплавленность, кри-
сталлизующуюся в живые слова, — пишет Нина Ивановна. —
Постараюсь и я дать неведомому человеческому братству пере-
житое со всей напряженностью. Не знаю, сумею ли: робинзо-
ны косноязычны. Мне не с кем заострять и оттачивать мысль»
[Там же: 368].

[belkafoto.livejournal.com]

Там, где была Нина Ивановна, всегда возникали научные дис-
куссии, кипели страсти, там не было места равнодушным слу-
шателям. Достаточно вспомнить заседания этнографической
комиссии в Географическом обществе, где происходили не
просто острые дебаты, а настоящие схватки с Л.Н. Гумилевым.
Если бы в те годы Гумилев был так же канонизирован в науке,
как сейчас, если бы его произведения принимали (как правило

непрофессиональные этнографы) с теми же восторгом и вос-
хищением, как в настоящее время, то и это не помешало бы
Нине Ивановне открыто и резко критиковать ученого за иска-
жения фактов, за «изничтожение этнографии», за его методы
руководства этнографической комиссией и т.д.
В то время я не читала трудов Л.Н. Гумилева, к тому же основ-
ные его работы еще не были изданы. Однако значительно поз-
же, познакомившись с его капитальными произведениями,
я вполне разделила позицию Н.И. Гаген-Торн, поскольку не
могла одобрить в трудах этого талантливого человека с траги-
ческой судьбой вольного обращения с фактами (порой и фаль-
сификации), несправедливой критики взглядов предшествен-
ников, среди которых были выдающиеся исследователи, а так-
же преувеличения собственных заслуг в развитии этнографии1

[belkafoto.livejournal.com]

Казалось удивительным, что Нина Ивановна решила выйти на
пенсию так рано, находясь в расцвете творческих сил. Сама
она объясняла этот шаг тем, что ее не отпускал лагерный опыт.
Она постоянно ощущала необходимость рассказать о трагиче-
ских событиях в истории страны, которые стали частью и ее
собственной истории, и наконец взялась за написание книги,
чтобы передать все, что видела «по ту сторону жизни», и мыс-
ли, которые приходили после того, как она побывала там и вер-
нулась [Гаген-Торн 1994: 5]. Эта работа требовала огромного
психологического напряжения, которое было трудно сочетать
со служебными обязанностями, и Нина Ивановна выбрала
путь, на котором могла максимально реализовать свой замысел
и творческие возможности.

[belkafoto.livejournal.com]

Особый импульс в работе придал ей опубликованный в 1962 г.
рассказ А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича»,
который всколыхнул сознание всего общества. Н.И. Гаген-Торн
поверила, что наступили времена, когда можно рассказать
правду о прошлом. Воспоминания о лагере под названием
«Второй тур» были написаны и отправлены в «Новый мир».
А.Т. Твардовский отнесся к сочинению сочувственно и под-
черкнул, что оно особенно интересно как описание женских
лагерей. В те годы редакция журнала была завалена произведе-
ниями на лагерную тему, в которых шла речь о мужских местах
заключения. Нина Ивановна знакомила сотрудников Ин-
ститута этнографии со своими воспоминаниями, многие
прочитали их в рукописи. Между тем времена изменились, ла-
герная тема была, по существу, закрыта, и произведение
Н.И. Гаген-Торн тогда так и не издали. Лишь спустя восемь лет
после ее смерти, в 1994 г., благодаря усилиям родных — дочери

[belkafoto.livejournal.com]

В 2010 г. вышло второе издание [Гаген-Торн 1994; 2010].
Книга «Memoria» достойна специального рассмотрения как
документ и памятник целой эпохи. Ее главы — это вехи рус-
ской истории и культуры ХХ в., отразившиеся в истории одной
жизни. Третья часть книги — «Второй тур» — посвящена пре-
быванию в лагере и ссылке и дает пронзительное описание
мрачнейшего периода нашей истории. Разделив печальную
судьбу миллионов соотечественников, Нина Ивановна стала
одним из первых летописцев трагедии ХХ в. Ее воспоминания
вышли гораздо позже, чем известные произведения, посвя-
щенные лагерной теме, и вместе с тем «Второй тур» стоит в од-
ном ряду с выдающимися литературно-историческими произ-
ведениями А.С. Солженицына, Е.С. Гинзбург, Т.В. Петкевич,
А.В. Жигулина и многих других. В них переданы горе и муже-
ство, боль и высота духа, сохранявшиеся в нечеловеческих
условиях

[belkafoto.livejournal.com]

Книга Н.И. Гаген-Торн перерастает традиционные рамки ме-
муарного жанра и содержит то, что не встречается у других
авторов. И во время пребывания в лагерях и ссылках, и после
возвращения Нина Ивановна оставалась ученым и поэтом.
В ее воспоминаниях явственно ощущается взгляд этнографа на
описываемые события, а некоторые главы буквально целиком
могут служить этнографическим источником. Как это ни про-
тивоестественно, лагерь стал ее исследовательским полем.
Острым взглядом ученого она зафиксировала топографию
тюрем и пересыльных пунктов, представила множество судеб
людей, с которыми пришлось соприкоснуться, описала пове-
дение, особую этику и элементы речевого этикета заключен-
ных, отметила, как протекает праздничная и обыденная жизнь
в экстремальных ситуациях у представителей разных нацио-
нальностей и разного вероисповедания [Гаген-Торн 1994: 205–
212, 246–250]. Методика изучения одежды, которая была осво-
ена ею во время экспедиций к народам Поволжья, помогла
поднять новую для этнографии тему в главе «Об одежде заклю-
ченных». Именно этнографический подход и опыт полевой ра-
боты помогал ей во многих случаях понять сущность происхо-
дящего, выстоять самой и поддерживать духовные силы тех,
кто был рядом

[belkafoto.livejournal.com]

Не могу не отметить в связи с этим разное поведение в одной и
той же ситуации именно ученых-этнографов. В книге Нины
Ивановны очень кратко говорится о том, что вслед за ней была
арестована сослуживица по Институту этнографии Юлия
390А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ № 16 ONLINE
Николаевна1 . В тюрьме у нее родился сын, которого через два
месяца отобрали и отправили в Дом младенца [Гаген-Торн
1994: 228]. Больше в книге не сказано ничего, но
Н.И. Гаген-Торн рассказывала мне об этой ситуации более
подробно. Какое-то время она была в лагере вместе с Юлией
Павловной Аверкиевой, и та была в крайне подавленном со-
стоянии. Нина Ивановна, у которой остались без родителей
две дочери, понимала ее, быть может, лучше других и, пытаясь
сама выстоять с помощью науки, старалась поддержать коллегу
и направить ее по этому пути. Но ко всем разговорам об этно-
графии и попыткам вести совместные этнографические на-
блюдения Юлия Павловна была безучастна: считала, что все
кончено и никогда к прежней жизни они не вернутся.

[belkafoto.livejournal.com]

Каков же эпилог этой истории? Как хорошо известно многим
сотрудникам Института этнографии АН СССР в Москве
и Ленинграде, Ю.П. Аверкиева вернулась в этнографию, сде-
лала очень успешную административно-научную карьеру,
стала главным редактором «Советской этнографии» и во
всем действовала в русле господствовавшей идеологии.
А Н.И. Гаген-Торн осталась той же вольнолюбивой натурой
и сохранила достоинство свободно мыслящего человека, спо-
собного при любых обстоятельствах на бесстрашные граж-
данские поступки. Не по своей воле повторила она судьбу
своих учителей, и в гораздо более страшной форме. В.Г. Бого-
разу и Л.Я. Штернбергу стать этнографами «помогла» поли-
тическая ссылка, для Нины Ивановны этнография стала спа-
сительным средством, которое дало ей силы выжить в сталин-
ских лагерях.

смогла вернуть родовое гнездо

[belkafoto.livejournal.com]

В Ленинграде выяснилось, что жить ей негде: принадлежав-
ший ее семье огромный дом оказался набит жильцами. Некуда
было привезти мать, которая после ссылки жила в страшной
тесноте в семье дочери — Галины Юрьевны Гаген-Торн. Одна-
ко благодаря своей неукротимой энергии Нина Ивановна
смогла вернуть родовое гнездо, перевезти мать и прожить здесь
до последних дней.

[belkafoto.livejournal.com]

Горький жизненный опыт Нины Ивановны, знакомство со
многими людьми в экстремальных условиях дали ей основание
особенно высоко ценить женские силу и стойкость духа. «Жен-
щин, которые после лагерей остались такими же, как и до
ареста, я знаю. Мужчин — ни одного. Что вы думаете? Слабый
пол», — добавляла она с улыбкой. «Что такое семья?» — спра-
шивала Нина Ивановна. И сама же отвечала: «Семья — это
прежде всего мать и дети. А отец — так, непостоянный член
семьи».

[belkafoto.livejournal.com]

Описывая студенческую жизнь своего времени, оба уделяют
внимание шутливому, пародийному стилю, карнавальной сти-
хии, в которой обыгрывались серьезные научные проблемы
и важные животрепещущие темы. Так воплощался в жизнь
принцип «веселой науки». У Д.С. Лихачева это шутливая Кос-
мическая академия наук, у Нины Ивановны — студенческое
общество СНАРК, названное по имени корабля Джека Лондо-
на. Этот студенческий корабль вел «дежурный рулевой», здесь
делались серьезные доклады о самых последних достижениях
в разных областях науки: от генетики и теории относитель-
ности до истории Египта и этнографии Японии. Серьезные
доклады и дискуссии сменялись шутливой интерпретацией
услышанного, розыгрышами, инсценировками, вечеринками,
танцами и чтением стихов [Гаген-Торн 1994: 53–54]. Это очень
важная черта стиля петроградской культуры 1920-х гг., кото-
рый Д.С. Лихачев описывает следующим образом: «Были де-
сятки кружков, встреч, шутливых обычаев, которыми Петер-
бург провожал свое блистательное прошлое. Впоследствии
А.А. Ахматова прекрасно уловила этот характер умирания
культуры в своей “Поэме без героя”. Так монологическая куль-
тура “пролетарской диктатуры” сменяла собой полифонию
интеллигентской демократии» [Лихачев 2006: 165].

[belkafoto.livejournal.com]

Моя последняя встреча с Ниной Ивановной произошла недели
за две до ее кончины. При прощании она очень спокойно про-
изнесла: «Приходите на мои похороны». Но запомнила я ее не
в болезни.

[belkafoto.livejournal.com]

Такой человек просто не мог не попасть в лагеря. И она была
там дважды, оба срока по пять лет (первый пересидела — полу-
чилось шесть), да вдобавок ссылка на Енисей после второго срока.
Родилась Нина Ивановна в Петербурге. Выписка из церков-
ной книги за 1901 г. «церкви Смоленския Божия Матери, что
при Императорской Военно-Медицинской Академии», храня-
© Г. Ю. Гаген-Торн, 1999
308
щаяся в моем архиве, гласит: «Декабря 2-го рождена, а Февраля
3-го крещена Нина. Звание, имя и фамилия родителей: асси-
стент хирургической клиники, надворный советник Иоанн Эду-
ардович Гаген-Торн и законная жена его Вера Александровна,
он лютеранского, а она православного вероисповедания, оба
первым браком».
Предки Нины И

http://www.ihst.ru/projects/sohist/books/ethnography/1/308-341.pdf

[belkafoto.livejournal.com]

Были и поездки с родителями за границу: Италия, Швейца-
рия, Германия, Франция. На о. Капри посетили Максима Горь-
кого (сохранились воспоминания о детских впечатлениях от этой
поездки, но больше всего запомнился не сам Горький, а жившая
у него полуручная ворона).

[belkafoto.livejournal.com]

Зимой 1916 — 1917 гг. среди учащихся возник свой союз — Ор-
ганизация средних учебных заведений — ОСУЗ. И хотя ОСУЗ,
как вспоминает писатель Лев Успенский, «вполне закономерно
оказался мыльным пузырем, организацией липовой, игрушеч-
ной, временной, не намного пережившей Временное правитель-
ство»6
, роль его в личной жизни членов Управы оказалась чрез-
вычайной.

[belkafoto.livejournal.com]

Но, воспитанная в атеизме семьи, уже к две-
надцати годам я к церкви относилась скептически, а к Закону
Божьему, преподаваемому в гимназии, тем более. В нашем клас-
се было просто плохим тоном всерьез относиться к урокам Зако-
на Божьего. Не помню, в шестом или седьмом классе появился у
нас новый законоучитель отец Иоанн Егоров. Он знал, конечно,
об отношении к его предмету... Трудно, вероятно, приходилось
отцу Иоанну. На кого опереться? И верно, был он не только об-
разованный, но и неглупый, не склонный к рутине человек. Не
знаю уж как, но он все же сумел найти подход и однажды, не
без труда преодолевая вежливый, но явный скептицизм, начал
рассказывать нам о работе Владимира Соловьева "Три разгово-
ра"... Он так пересказал нам эти "Три разговора", что мы сидели,
затаив дыхание, забыв все, видя только блистательные образы
"доктора Паули" и "белого, как свечка, отца Иоанна". Батюшка
назвал нам и имя автора — Владимир Сергеевич Соловьев, про-
фессор университета»10
.

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 1918 г. школа была окончена, и осенью Нина посту-
пила в Университет, на отделение общественных наук. «...Мне
казалось самым насущным, — вспоминает она, — начать с изу-
чения развития общественных форм, социологии, с изучения
марксизма. Все это не было еще обязательным, никто не застав-
лял нас изучать Карла Маркса, и Ленин еще не считался Рим-
ским папой новой религии... С.И.Солнцев читал нам курс про-
исхождения классового общества, В.В.Светловский вел семинар
по родовому обществу. Я посещала этот семинар. Он хранил еще
старые традиции семинарских занятий... Топилась большая из-
разцовая печь, и служитель, бритый старик в потертом вицмун-
дире, вносил огромный медный самовар и расставлял стаканы...
Медленно умирала старая, налаженная университетская жизнь»

[belkafoto.livejournal.com]

«Как передать впечатление от Андрея Белого? — свидетель-
ствует она. — Первое впечатление: движения очень стройного
тела в темной одежде. Движения говорят так же выразительно,
как и слова. Они полны ритма. Аудитория самозабвенно слушает
ворожбу»15
. Нина стала ученицей Андрея Белого. Ученичество
перешло в дружеские отношения, продолжавшиеся до самой
смерти Андрея Белого.

[belkafoto.livejournal.com]

Худой, как бы обугленный внутренним горением, старик раз-
ложил кипы исписанных карточек и поднял глаза. Минуту при-
стально смотрел на нас сквозь очки, потом начал говорить:
— Многие совершенно не представляют себе, что без этно-
графии, без ее данных, классификации и обобщений нет и не
может быть науки о человечестве, его культуре, пространстве и
времени. Проще говоря, невозможна ни наука, которая именует-
ся историей, ни такая дисциплина, как социология... Величай-
шая заслуга этнографии в том именно, что она впервые устано-
вила конкретное представление о человечестве в целом. Это она,
если можно так выразиться, впервые сделала перекличку всех
народов планеты...
Он наклонился к своей картотеке, чтобы привести цитаты,
доказывающие его мысль. Близко поднося их к очкам, читал,
покашливал, перебирая листочки. Он не был оратором, слегка
заикался. Слушать его было нелегко, записывать — также.
Я удивилась: что привело сюда всех этих студентов? Почему
они слушали, не отрываясь, напряженную и деловитую речь
Штернберга? И вскоре поняла, что перед нами — не академиче-
ская лекция, а дело жизни этого человека. В этнографию он
вкладывал всю свою волю и страсть. Это ощущалось всеми и не
могло не зажигать...»

Лев (Хаим-Лейб) Я́ковлевич Ште́рнберг

[belkafoto.livejournal.com]

Лев (Хаим-Лейб) Я́ковлевич Ште́рнберг (21 апреля [3 мая] 1861, Житомир, Волынская губерния, Российская империя — 14 августа 1927, Дудергоф, РСФСР, СССР) — российский и советский этнограф, член-корреспондент АН СССР по отделу палеоазиатских народов (1924)[1]. Профессор Петроградского университета (1918).

Re: Лев (Хаим-Лейб) Я́ковлевич Ште́рнберг

[belkafoto.livejournal.com]

Арестован Советской властью в феврале 1921 года. Освобождён по ходатайству Максима Горького.

Скончался 14 августа 1927 года в посёлке Дудергоф близ Ленинграда (ныне — Красносельский район Санкт-Петербурга). Похоронен в Санкт-Петербурге на Преображенском еврейском кладбище (участок 0-4 ст. место 878)[2][3].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1923 г. Нина Ивановна вышла замуж за бывшего осузовца
Юрия Шейнманна, впоследствии ставшего крупным геологом,
доктором наук, заслуженным деятелем науки. В 1925 г. у Нины
Ивановны родилась одна дочь, в 1928 г. — вторая.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1930 — 1932 гг. семья жила в Иркутске, куда Геолком напра-
вил ее мужа Ю.М.Шейнманна. Нина Ивановна работала в Об-
ществе изучения производительных сил Восточной Сибири и
секретарем научно-исследовательского съезда этого региона28.
Судя по сохранившимся письмам, была крайне недовольна ме-
лочностью и провинциализмом обстановки. В это время тяжело
заболел и вскоре умер отец Нины Ивановны, хирург, главврач,
схвативший крупозное воспаление легких при пожаре в больни-
це. Нина Ивановна уехала в Ленинград, затем туда же вызвала
детей. Семья распалась по взаимному согласию супругов в соот-
ветствии с воззрениями на брак, имевшими тогда хождение сре-
ди молодой советской интеллигенции.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1931 — 1932 гг. она преподает географию, русский и остяц-
кий языки в Институте народов Севера. А.М.Решетов деликатно
пишет, что потом она была отчислена, как оставшаяся без пору-
чений на следующий год29. У меня сохранились ее неопублико-
ванные записки совсем о другом, но там есть такие строки:
«Я искренне верила, что выдумка Богораза создать в Ленинграде
Институт народов Севера и загнать в него наиболее передовую
молодежь из малых народов Севера, чтобы они стали "вожаками
в культурном росте своего народа", поистине благая затея. Их
надо было завести в Ленинград, надо было обучать, и ошибка
заключалась в том, что это обучение шло недостаточно проду-
манно, мало считаясь с их особенностями... Людей из отдален-
ных районов Сибири, из жизни тайги и лесного воздуха привез-
ли в большой город. Закрыли в общежитие, устроенное в Алек-
сандро-Невской лавре... заставили сидеть на уроках 6 часов.
Кормили питаньем абсолютно непривычным: кашами, картош-
кой, щами с очень малым количеством мяса. Они с огромным
трудом привыкали к этому режиму и безвылазному сиденью на
уроках. Я пыталась доказывать, что это невероятно жестоко, но
Ян Петрович Кошкин (этнограф все-таки!) считал это естест-
венным процессом. Шли заболевания, отсеивался "неизбежный
процент слабосильных". Когда начинали харкать кровью или
нервно заболевали — их отправляли обратно...» Эти строки на-
писаны спустя сорок лет. Даже учитывая богоразовские «неиз-
бежные 25% лжи», чувствуется накал разногласий! А я отлично
помню этих северных студентов, очень милых парней. «Нина,
твои эскимосы пришли!» — возглас бабушки и мамино возму

[belkafoto.livejournal.com]

Командировка состоялась. Нина Ивановна выехала в Повол-
жье. И сразу по возвращении — арест. «Надо сказать, что шел
октябрь 1936 года, я только что вернулась из экспедиции и еще
не представляла себе массовости, грандиозности этого явле-
ния, — вспоминает Нина Ивановна. — Больше удивляла бес-
смысленность пребывания в камере... Может быть, было чувство
некоторого удовлетворения даже: с меня снимается ответствен-
ность за происходящее. Я уже не могу публично протестовать
против глупости, против злобы. Ведь я была в Поволжье и виде-
ла хлеб, который нельзя есть человеку. А его ели целые деревни.

[belkafoto.livejournal.com]

Но вскоре период
НЭПа кончился. Началась эра коллективизации. Люди, имевшие
крепкое хозяйство, пошли в ссылку как кулаки. Этот процесс
охватил деревню. Горожане почти не знали о нем или не замеча-
ли его. Потом, в 1932 — 1934 годах, начались аресты в городе, но
арестовывали в основном "бывших людей", организовывались
процессы "вредителей". Их разоблачали, они давали против себя
показания, уходили в лагеря, если не были расстреляны. Город-
ская масса не представляла себе, что аресты могут коснуться и
их. 1936 год охватил арестами уже все слои поголовно, прежде
всего — партийцев. Это продолжало казаться многим каким-то
недоразумением. Даже те, кто попал в тюрьму, долго считали это
индивидуальным недоразумением, ошибкой. К осени 1936 года
опасность осознала, пожалуй, только беспартийная верхушка
интеллигенции. Она вступала в тюремные двери с грустным соз-
нанием: выход отсюда вряд ли возможен. Человек брал с собой
чемоданчик, прощался с семьей, хорошо зная, что это — на го-
ды. На долгие годы»38

[belkafoto.livejournal.com]

25 мая 1937 г. Нина Ивановна была осуждена Особым сове-
щанием при НКВД СССР на пять лет лагерей. Этап был труден
и мучителен. «Был июль. Жара. Крыша столыпинского вагона
накалилась, и мы лежали на нарах, как пирожки в печке»42. Лю-
ди просили и требовали воды. Объявили голодовку, заставили
съехать с загаженной остановки. Этап длился бесконечно долго.
Иркутская тюрьма. Опять этап. Вторая Владивостокская пере-
сылка — городок дощатых бараков за колючей проволокой, с
вышками часовых, прожекторами на вышках и часовыми с соба-
ками на земле. В пересылке свирепствовала дизентерия. Люди
мерли как мухи. «В нашем этапе мне удалось спасти многих, по-
тому что мама моя — умница — умудрилась в последней переда-
че запечь в углах пирогов маленькие пакетики с кристаллами
марганцовки. От отца я знала, что раствор марганцовки велико-
лепно излечивает поносы... развела марганцовку и всех поила:
ложку вишневого раствора два раза в день»43
. А затем новый
этап — на Колыму, в трюме печально известного парохода
«Джурма». Несколько месяцев в Магадане и — зимний этап на
трассу.

[belkafoto.livejournal.com]

центральным эпизодом является перемена де-
вичьей прически и головного убора на женские. После этого де-
вушка уже считается мужней женой. Девичья прическа и голов-
ной убор кроме эпитета «девья красота» имеют еще эпитет
«воля». «Так как главное отличие женского убора — закрытые
волосы, следует предположить, что они-то и являются символом
подчиненного положения... "Засветить волосом", т. е. выставить
его наружу или пойти с непокрытой головой, — большой позор
и грех. Открытые волосы женщины приносят несчастье и вред.
Украинцы верили даже, что если замужняя женщина выйдет, не
покрыв головы и не закрыв все до единого волосы, она навлечет
неурожай, градобитие, падеж скота. Чуваши считали, что замуж-
няя женщина, выйдя без головного полотенца, навлекает несча-
стье. "Опростоволосить" женщину... значило опозорить ее брак,
из-за этого оскорбления на Руси бывали судебные дела»54.
Девушки в Восточной Европе не только носили волосы от-
крытыми, но и гордились ими: «Девичья коса — всему городу
краса». А вера в магическую силу волос распространена по всему
миру. Об этом написаны многочисленные работы. Широко рас-
пространены представления о связи волос с земледельческими
обрядами. И в этом случае обряд совершают именно девушки.
Материалы о почитании волос и признании их магической силы
чрезвычайно велики. Бритье головы при этом является выраже-
нием подневольного состояния. Головы брили рабам. В XV —
XVI вв. на Руси церковь вела борьбу с еретическими пережитка-
ми бритья головы замужним женщинам.
Таким образом, «женщина должна прятать волосы потому,
что, входя в чужой род, она может повредить ему своей магиче-
ской силой. С другой стороны, в более позднем осмыслении
женщина должна прятать волосы потому, что это символизирует
ее подневольное положение»55
.
Кроме детального описания женских и девичьих головных
уборов и их орнаментации, автор рассматривает орнамент как
таковой и его этнознаковую роль.

[belkafoto.livejournal.com]

Все, казалось, налаживается: работа, семья. В Фундаменталь-
ной библиотеке АН СССР была утверждена и принята к печати
составленная ею этнографическая библиография на 12 печатных
листов, вынесена благодарность и выдана премия за организа-
цию выставки по фольклористике. Близился Новый год, с но-
выми надеждами. Но 30 декабря 1947 г. прямо в библиотеке она
была вновь арестована. Опять обвинения в антисоветской дея-
тельности, чудовищные до абсурдности, крики, мат. «Мясоруб-
ка работала автоматически. Не было садистской романтики
37-го года, когда мы слышали сквозь стены приглушенные
крики и стоны людей... Да и сами следователи изменились:
в 47-м году это были уже не маньяки, не садисты и виртуозы, а
чиновники, выполняющие допросы по разработанным инструк-
циям. На первом допросе майор орал и матерился потому, что
ему было указано применять этот прием. И поэтому при неожи-
данном варианте — ответном мате пожилой интеллигентной
гражданки — растерялся»57
. Обвинений она не подписала. Сиде-
ла в карцере, в боксе, где по указанию следователя выключалась
вентиляция, пыталась объявить голодовку. На последнем допро-
се ей показали дело 37-го года — показания Н.Г.Ш. о неле-
гальных сборищах у нее на дому с целью объединить этногра-
фическую молодежь против коммунистов, об антисоветских
настроениях, нежелании заниматься современностью. Нина
Ивановна возмутилась: если бы показали это в 37-м году, все
обвинения было бы легко опровергнуть. Ей сказали, что это
неважно — вы уже отсидели свой срок.

[belkafoto.livejournal.com]

Этап относительно легкий. В лагере вначале работала на аг-
робазе, одно время была старостой барака, но за недоноситель-
ство попала на пять суток в неотапливаемый карцер, в самые
морозы. Тяжело заболела, была отправлена в больницу, оттуда в
полуинвалидный лагпункт. Работала на водокачке, вручную,
двухведерной бадьей накачивая воду для столовой, бани, прачеч-
ной. По словам ее солагерницы К.С.Хлебниковой-Смирновой,
Нина Ивановна была «конем». «Она говорила: "Конь — благо-
родное животное. Хорошо быть конем!" (Несколько женщин
впрягались в телегу летом, в сани — зимой и возили бочку с во-
дой...) В сильный мороз женщины никак не могли опустить в
колодец ведро. Сруб колодца очень обмерз, а колодец глубокий.
Надо было опуститься на веревке вместе с ведром и топором
увеличить прорубь. На такое дело решилась только Нина Ива-
новна... Смотреть было страшно, а Нина Ивановна работала
спокойно и весело. Другой раз я видела ее сидевшей на обледе-
нелом желобе, высоко над землей. Желоб был протянут между
двумя домами — баней и прачечной — на высоте трехэтажного
дома. Я... хорошо помню, как Нина Ивановна медленно едет,
сидя верхом на желобе, и обрубает топором лед, чтобы пошла
вода. Мы, глядя на нее, пугаемся, а она весело смеется. На
10-м лагпункте было много украинских больных девушек. Нина
Ивановна устроила академию — занималась с девушками...»

[belkafoto.livejournal.com]

На
10-м лагпункте было много украинских больных девушек. Нина
Ивановна устроила академию — занималась с девушками...»59.
..............
Девушек взяли из
Львовской гимназии. Надо было, «чтобы мозги не заржавели».
................
Знаю, что
двое из девчат стали учительницами, окончили вузы. И еще: на-
ционализм у них если не исчез совсем, то значительно смягчил-
ся. Не «Киев у нас украли», а стало понятно, что Киевская
Русь — родоначальница обоих народов-братьев, что «москали»
не враги, что русская и украинская культуры тесно переплета-
ются.

[belkafoto.livejournal.com]

С великим трудом был возвращен старый родовой дом (дача).
Суд сразу и безоговорочно признал ее права, но дом был заселен
многочисленными жильцами, ей освободили только одну комна-
ту. Постепенно, с повторными судами, все образовалось: жильцы
получили комнаты и квартиры, некоторые построились рядом.
Появился Дом.

[belkafoto.livejournal.com]

Речь шла о том, что книга хотя и
интересная и нужная, но должна быть написана сугубо осторож-
но, ибо, как записала 18 января 1974 г. в своем дневнике Нина
Ивановна, «Штернберг — еврей, и это уже обратило внимание
на него "наверху" из-за той статьи Решетова и Полевого об от-
ношениях Арсеньева и Штернберга: есть такая Аристова, она
подняла склоку, доведя обсуждение их статьи до ЦК партии о
неправильном возвеличении Штернберга в ущерб возвышению
великого русского ученого и путешественника Арсеньева»87.
Трудности возникли и в Ленинграде. Руководитель ленин-
градской части Института этнографии Р.Ф.Итс дал отрицатель-
ный отзыв, упрекая автора в преувеличении роли евреев в рево-
люционной деятельности народовольцев, а также в науке, в ча-
стности в этнографии. Д.А.Ольдерогге сказал тогда: «Нина Ива-
новна, не посрамим российского дворянства, не дадим разы-
граться антисемитизму». Видимо, под давлением общественного
мнения Итс взял свой отзыв обратно. У меня хранится письмо
Р.Ф.Итса, адресованное Д.А.Ольдерогге и Н.И.Гаген-Торн с оп-
равданиями, почему появился этот отзыв, с одобрением описа-
ния профессорской деятельности Штернберга и пожеланием со-
кратить и переделать не нравящийся ему раздел о сахалинской
ссылке.

[belkafoto.livejournal.com]

Между тем заканчивалось восьмое десятилетие жизни. Книга,
к сожалению, не была написана, опять резко ухудшилось зрение,
на этот раз навсегда. Стала подводить память. Жить и в быто-
вом, и в творческом плане стало трудно. Ехать в Москву не хо-
тела: «Не терплю ее, эту Москву», на самом деле не могла она
быть бабушкой в семье. С января 1981 г. Нина Ивановна пере-
бралась в дом-пансионат Академии наук в Пушкине. Досадовала:
хорошее обслуживание, никаких забот о быте, хорошая комната,
приличное питание, красивое место — писать бы и писать. Но
все хуже и хуже становилось зрение. Прибавились боли. Вероят-
но, мне следовало бы сделаться при ней секретарем, памятью.
Не сделалась

[belkafoto.livejournal.com]

В это время Нина Ивановна закончила только небольшую за-
метку «Андрей Белый как этнограф»100
, записанную под диктов-
ку студенткой, да начала писать «Повесть про повесть» — о том,
как была написана «Котомка». А жить без творчества она не
могла. Неоднократно приходила мысль о самоубийстве. Но она
считала это непростительным грехом.
Умерла Нина Ивановна 4 июня 1986 г., на восемьдесят шес-
том году жизни. Отпели ее у Николы Морского и похоронили на
«малой родине», в поселке Большая Ижора, среди родных сосен,
недалеко от Финского залива, рядом с могилой матери.

[belkafoto.livejournal.com]

Остались: старое деревянное родовое гнездо, две дочери, три
внука, пять правнуков, три большие книги, 46 прижизненных и
35 посмертных публикаций, масса рукописей. И горький осадок
от того, что человеку не дали совершить многое, на что он был
способен.