На 400 граммов

[arbeka]

На 400 граммов жить нельзя

"С Галей Прозоровской мы работали на пару на лесо
заготовках. Поначалу она была сильнее и ловчее меня, но
постепенно силы ее начали убывать.

Она работала всё медлен
нее и медленнее, и мы кончали нашу общую норму (восемь
кубометров в день на двух человек) всё позднее и позднее.
Все уже уходили домой, а наш штабель не был еще собран,
и двигаться быстрее у нас не было сил.
Я всегда сдавалась первая.
- Бросим, Галя, завтра сложим, я больше не могу.
Галя смотрела на меня глазами загнанной лошади и го
ворила:
-А норма? Переходить на четыреста грамм?
(Выполнявшие норму получали 600 граммов хлеба,
а не выполнявшие — 400 граммов в день. Эти 200 грам
мов разницы решали вопрос нашей жизни, потому что
98 Путь
на 400 граммов хлеба в день нельзя было жить при работе
на пятидесятиградусном морозе.

https://imwerden.de/pdf/adamova-sliozberg_put_2015__ocr.pdf

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Еда (https://www.livejournal.com/category/eda?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды весь барак смеялся над рассказом Прохорова,
а Бася топала на него ногой и кричала:
102 Путь
— Замолчи, замолчи!
Прохоров, не обращая на нее внимания, говорил:
- Погрузил я подводы, хвать, Баськи моей нет. Туда,
сюда, гляжу - стоит за деревом, плачет, руки отморозила,
штаны застегнуть не может. Ну, я чин чином застегнул ей
штаны, ремень затянул, зажег охапку сена - грей руки, Баська.
Посадил на бревна, целенькая приехала. Знай Прохорова!
Бася проработала с Прохоровым два года, и он охранял
ее, как верная собака.

[belkafoto.livejournal.com]

Моня мне говорил:
- Много я видел чудес, но что можно пройти колымский
лагерь и остаться девушкой, в это я бы не поверил ни за что.

[belkafoto.livejournal.com]

Уголовники ругали нас последними словами, потому что
мы доказали, что можно сделать в десять раз больше, чем
делали они. А весной, когда земля оттаяла, пустили трактор
с канавокопателем и он в час провел канаву такую же, как
звено в шесть человек копало два месяца.
- Почему же все канавы не копать так? - наивно спро
сила я у десятника.
- А вы что будете делать? На боку лежать и поправляться?
Нет, милая, в лагерь вас привезли работать!
Мне стало необыкновенно стыдно за возвышенные
мысли и речи. Боже, какой позор! Нас наказывали бессмыс
ленным трудом, а мы выполняли наказание с энтузиазмом!
Какие рабы! Я поклялась больше не вкладывать в труд души
и обманывать где смогу. Мне это не удалось, я не смогла
переделать свою природу и работать «по-блатному», но эн
тузиазма поубавилось.
И всё-таки труд нас спасал.

[belkafoto.livejournal.com]

Многие жен
щины боялись тяжелого труда. Одни находили у себя сотни
болезней и предпочитали получать пониженную норму пи
тания, но не надрываться на работе, другие (гораздо реже)
шли на сближение с начальниками, и те устраивали их на
легкую, блатную работу. Почти все уклонявшиеся от работы
погибли. Те, кто шел на проституцию, потеряли внутренний
стержень, упорство, собранность, гордость. При первой же
неудаче, попадая на общие работы, они погибали под их
тяжестью. Те, кто не работал, ссылаясь на отсутствие сил
и болезни, погибали от голода, а также от духовного расстрой
ства, вызванного отсутствием могучего отвлечения - труда,
требовавшего напряжения всех физических и духовных сил.
108 Путь
Бывали случаи, что погибали и те, кто работал, но гораздо
реже. Так было у женщин.
У мужчин же за один-два золотопромывочных сезона
самый здоровый мужчина превращался в инвалида.
Мужчины, естественно, не могли любить труд, который
их убивал, и с ужасом говорили о приисках.

[belkafoto.livejournal.com]

Вторая моя приятельница, Нина Гаген-Торн, была из
очень культурной семьи. В их доме бывал Блок. В бараке
Нина писала повесть о своем детстве «Лебединая песня»
и читала ее мне.
После реабилитации она стала известным этнографом,
жила в Ленинграде. Мы с ней не встречались.

[belkafoto.livejournal.com]

Маша была арестована в 1930 году за резкое выступле
ние против раскулачивания. У нее на воле оставались в ту
пору отец и четверо детей. Жили они в собственном доме
под Москвой, в Ильинском, где отец работал врачом - до
революции земским. В 1956 году, через четверть века, Маша
вернулась в Москву. Отца уже не было. Сыновья встретили
ее горячо, любовно. Душевного контакта, однако, не по
лучилось — слишком различен был круг их жизненных
интересов.
Маша получала какую-то крохотную пенсию, потому что
после лагеря, в ссылке, жила и работала в колхозе. Однажды
Ненависть 121
к сыновьям пришел товарищ с завода, член парткома. Узнав
о прошлом Маши, он начал уговаривать ее восстановиться
в партии: «Вы, как член нашей партии с 16-го года, получите
пенсию союзного значения и многие льготы». Маша по
молчала, а потом ответила: «Нет, я была не в вашей партии,
я была совсем в другой»

[belkafoto.livejournal.com]

Первый человек, которого я встретила на разводе, была
Лиза Кешве. Она радостно приветствовала меня:
- А, мой литературный противник! Давайте работать
на пару, хоть поговорим о чем-нибудь отличном от хлеба
и выполнения нормы! Не единым хлебом жив человек,
не правда ли?
Я с ужасом глядела на спокойно-наглое лицо Лизы,
а в ушах у меня звучали слова прощания с бедными моими
дистрофиками, умирающими в бараке для слабых.
Я ничего не сказала о них Лизе. Вы спросите, почему?
Я боялась, самым подлым образом боялась ее и не хотела
иметь в ее лице врага. Я понимала, что падение ее — вещь
временная, и она себя еще покажет. Единственное, на что
у меня хватило гражданского мужества, это пробормотать,
что моя напарница Мирра. Мы встали на участок, наиболее
удаленный от Лизы, и греться в теплушку ходили, когда Лиза
оттуда уходила. Таким образом, мы с ней никогда не встре
чались.
Однажды я пошла греться в теплушку, села, протянула
к огню отмороженные ноги и стала пить кипяток, наслаждаясь
теплом и отдыхом. Вдруг дверь широко распахнулась, пока
чиваясь, вошла Лиза, сделала несколько шагов и со стоном
упала на пол. У нее был сердечный приступ. Я съежилась,
но не двинулась с места. Лиза задыхалась и что-то хотела
122 Путь
мне сказать, но не могла. В раскрытую дверь врывался пя
тидесятиградусный мороз. Я встала, чтобы закрыть дверь,
и сделала шаг по направлению к Лизе. Она подумала, что
я иду ей помогать, и прокричала: «Воды!» Но я закрыла
дверь и вернулась на свое место у печки. Я не хотела ей
помогать. Я не могла к ней прикоснуться, как не могла бы
прикоснуться к крысе, попавшей в мышеловку. Я сидела, как
окаменевшая, у печки, а Лиза задыхалась и билась головой
об пол. В душе у меня бушевала ненависть к ней, я хотела,
чтобы она умерла.
Открылась дверь, и вошла Мирра. Она бросилась к Лизе
и начала расстегивать на ней одежду и развязывать платок,
закрывающий лицо.
- Ольга, идите, помогите мне перенести ее на скамью.
— Не пойду.
- Вы с ума сошли, человек умирает!
- Пусть умирает, я не буду за ней ухаживать.
У Лизы было перекошено лицо, один глаз сильно рас
ширился. Она с ужасом смотрела на меня.
- Тише, - закричала Мирра, - она слышит, понимает,
вы сошли с ума!
- Пусть слышит. Почему она должна умереть хорошо?
Пусть мучается.
Мирра была вне себя. Ее душа возмущалась. Я сидела
у печи и сама поражалась силе ненависти, заливавшей мне
сердце.
- Я расскажу о вашем поведении! Человек умирает.
Сейчас же помогите мне ее поднять! - кричала Мирра.
- Я не прикоснусь к ней. Пусть умирает, - сказала я,
перешагнула через Лизины ноги и вышла из теплушки.
Лиза не умерла. Мирра с возмущением рассказывала
о моем поведении, но, несмотря на это, мы с ней остались
друзьями. Некоторые осуждали меня, другие хвалили, а мне
было тяжело.
Мне было тяжело, и я ненавидела лютой ненавистью тех,
кто довел меня до того, что я не подала умирающему воды,
а острее всех ненавидела я Лизу, потому что из всех, кого
я встречала на лагерном пути, она была самой подлой

[belkafoto.livejournal.com]

Кешве Елизавета
сестра Николаева, убившего Кирова, заключенная
Упоминается в:
Иоффе Надежда Адольфовна. Воспоминания. — солагерница Н. И. Лист 107

[belkafoto.livejournal.com]

И вдруг всё круто изменилось. Я получила из дома пись
мо, где мне сообщили, что начальник Дальстроя Никишов
(фактический «хозяин» Колымского края) был в Москве
148 Путь
на совещании в Совете министров. Мой брат, Михаил Львович
Слиозберг, дружил с заместителем министра вооружения
Новиковым Владимиром Николаевичем. Они договорились,
что Новиков попросит Никишова отпустить меня с Колымы.
Никишов обещал.
В те годы люди старались не упоминать о своих связях
с «врагами народа», а тем более просить за них. Так что по
ступок Новикова, да и моего брата Миши был чрезвычайно
смелым.

[belkafoto.livejournal.com]

Назавтра мои сестры и жена брата пошли к секретарше
Никишова. Они отнесли ей большую шкатулку с загранич
ной косметикой и коробку шоколада. Секретарша приняла
их весьма дружелюбно и сказала, что через месяц Никишов
будет в Магадане, и для меня будут готовы пропуск на ма
терик и билет на пароход.

[belkafoto.livejournal.com]

- Бегите к начальнику прииска, туда недавно приехал
Никишов, вы сможете с ним поговорить!
Я побежала. Начальник прииска жил в отдельном доме,
стоящем в огороженном участке. Недалеко от входной две
ри росли кусты. Я решила спрятаться в них, а когда выйдет
Никишов, обратиться к нему. Мне его описали - маленького
роста, в галифе с красными лампасами.
Ждала я часа два. Вдруг отворилась дверь и показался
Никишов, окруженный охраной. Я сразу узнала его по опи
санию. Он направился к автомобилю. Испуганная, что могу
его пропустить, я выскочила из кустов с криком:
— Товарищ Никишов, моя фамилия Слиозберг, вы
в Москве обещали Новикову отпустить меня с Колымы!
Реакция была очень смешная: Никишов, очевидно, по
думал, что я собираюсь его убить. Он закрыл лицо руками
и закричал:
- Взять ее!
Меня сразу окружили военные. Я продолжала кричать:
150 Путь
- Я Слиозберг, вы обещали Новикову отпустить меня
с Колымы!
Поняв, в чем дело, Никишов величественно произнес:
- Пусть едет, - сел в машину и укатил.
Опять начали искать оказии в Магадан. Вскоре Николай
узнал от шофера, приехавшего из Магадана, что Никишов
в Магадане, завтра туда едет машина, меня могут взять

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, в начале июля 1946 года я выехала с Колымы.
Ехали мы целый месяц: шесть дней пароходом, девятнад
цать дней поездом, да еще ждали пять дней в порту Находка,
пока сформируют эшелон.
Я жадно глядела на людей, которые были эти годы «по
эту сторону», пережили войну и не знали лагерей. Люди
были огрубелые, измученные. Удивило, что в очереди за ки
пятком женщины, поругавшись, кричали: «Ты человек или
милиционер?» В наше время (до 1936 года) милиционером
не ругались, тогда было «моя милиция меня бережет».
Один раз на перроне ко мне подошел человек, махнул
рукой по направлению к востоку и сказал:
— Оттуда? — и протянул мне пачку чая. - Возьмите, по
жалуйста, возьмите. Разве мы не знаем, сколько зазря маялись?
Человек был в старой военной гимнастерке. С виду
рабочий лет сорока.

[belkafoto.livejournal.com]

Я телеграфировала домой со всех остановок, где был
телеграф, но меня не встретили. В последний день, где-то
около Ряжска, нас загнали в тупик и мы простояли восемнад
цать часов. Потом повезли по Окружной дороге к Рижскому
вокзалу, и утром 6 августа мы подъехали к Москве.
Никого не встречали. (Для того нас и кружили.)
Я была так растеряна, что не знала, как доехать до дому
(а до дому шел трамвай № 25). Какой-то мужчина взялся
меня доставить до дому за двести рублей и доставил за пол
часа на трамвае.

[belkafoto.livejournal.com]

Вечером за столом я спросила:
— Правда ли, что Сталин очень болен?
Никто не знал, а сын ответил очень многозначительно:
- Я не знаю, болен ли он, но если бы он был болен и нуж
но было бы отдать ему свою кровь и умереть, я это сделал бы.
Я поняла, что это мне урок и предупреждение, и замол
чала. Еще помню слова сына. Я рассказывала, что в нашем
эшелоне стоял у дверей теплушки парень в пиджаке, накину
том на плечи. Как-то этот пиджак слетел, и парень прыгнул
за ним, так и отстал от поезда. Сын заметил:
- Наверное, в кармане был комсомольский билет. Я тоже
прыгнул бы.
В другой раз я его спросила:
- Шурик, ты помнил меня, папу, нашу прежнюю жизнь?
Ты вспоминал нас?
Он ответил резко:
- Нет, я ничего не помню, не вспоминал никогда.

[belkafoto.livejournal.com]

С дочерью сложилось всё очень просто. Мы спали с ней
на одной кровати, она прижималась ко мне своим нежным
полудетским-полудевичьим телом, я вдыхала аромат ее волос,
губ, и мне казалось, что я не расставалась с ней ни на один
день. Она была убеждена, что маме надо всё рассказывать,
и вскоре я узнала все ее пятнадцатилетние секреты, горести
и радости. Это было ясное, прелестное существо, изливавшее
на меня море нерастраченной нежности.

[belkafoto.livejournal.com]

«Папа, опять ты рассказывал обо мне! Я же умоляла тебя
молчать!» — упрекала я его.
«Ты какая-то странная! Иван Матвеевич (или Марья
Петровна) чудеснейшей души человек; он тебе так сочувствует,
а ты его подозреваешь, что он может донести!»
После дачи мы переехали в город, в квартиру на Петров
ке, где я до замужества прожила шестнадцать лет. Естественно,
что многие знали меня и мою горестную историю. Я стара
лась днем не выходить на улицу. Но отец-то мой имел и там
много чудесных приятелей, и вот не раз ко мне подходили
во дворе какие-то старушки и таинственно шептали: «Не
бойтесь, никто на вас не заявит, живите спокойно, страда
лица невинная!»
Можно себе представить, как спокойно я могла жить, но
вместе с тем я не имела сил уехать от прикованной к постели
матери, от ослепшего отца и (наверное, это было самым силь
ным) от детей, которых я никогда не любила так сильно, как
в этот период взаимного узнавания, сближения, обретения.
Самое удивительное, что я прожила в Москве на Петровке
три года и на меня никто не донес, хотя о моем существо
вании знали десятки людей. Все эти три года я жила в не
прерывном страхе.

[belkafoto.livejournal.com]

Даже мама настаивала, чтобы он забрал меня к себе,
она видела, как я боюсь жить в Москве без прописки, как
прячусь от каждого звонка и стука. К тому же в это время
в Москве шли аресты. Говорили, что к семидесятилетнему
юбилею Сталина чистят Москву. Я знала кое-кого, кто, как
и я, жил без прописки. Мы заметались. Некоторые срочно
уехали (между прочим, это не помогло, арестовывали даже
по деревням). В моем узком кругу было два случая самоубий
ства — покончили с собой Ольга Радович и Липа Каплан.
Я поняла, что надо уезжать

[belkafoto.livejournal.com]

Я легла в ее нагретую постель, но меня продолжало
трясти. С трудом ответила я на ее вопросы о моей судьбе.
- Нам еще недолго томиться, в 1950 году будет война,
большевиков свергнут, и мы будем на свободе.
- Почему вы так думаете?
- Вспомните, когда началась Первая мировая война -
1914 год. Сумма цифр 15. Вторая? 1941. Сумма та же. Третья
будет в 1950 году, та же сумма. Это говорила у нас в Варшаве
пророчица, а ее предсказания все сбываются.
Вот так номер! К кому же я попала?
Чтобы переменить тему, я спросила, как ее имя.
— Ванда

[belkafoto.livejournal.com]

Я села на койку и стала наблюдать за своими товари
щами по несчастью.
Состав арестованных резко отличался от того, который
я помнила по 1936 году.
Если в 1936 году члены партии или жены членов партии
составляли подавляющее большинство, то теперь их было
процентов десять. Много было женщин, арестованных за
связь с немцами (из-под фрицев, как их называли); были
Повторный арест 177
члены какой-то религиозной организации, в большинстве
своем полуграмотные крестьянки, которые имели даже
своего претендента на престол, какого-то Михаила, явно по
годам не соответствующего Михаилу Романову. Очень много
латышек и эстонок, презиравших и ненавидевших русских
и державшихся особняком. Была группа коммунистов, ко
торым, по всем признакам, полагалось сесть в 1937 году,
но которые случайно уцелели и в один голос говорили,
что они были уверены в справедливости арестов 1937 года

[belkafoto.livejournal.com]

Безо
всяких же поводов брали детей очень важных «преступников».
Мне встретились дети Косиора, Косарева, Артема Веселого,
брата Бухарина (который к тому же был так безумен, что
держал у себя отца Бухарина, а следовательно, и своего),
дочь Раковского, а также ряд детей крупных работников
МГБ. К счастью, мой муж не принадлежал к числу «врагов
народа» такого ранга, так что мои дети арестованы не были.

[belkafoto.livejournal.com]

Отводит меня в сторону Ольга Павловна Кантор. Она
журналистка, старый член партии. В 1937 году уезжала на
год в деревню к умирающей матери, и волна арестов в ее
учреждении прокатилась без нее. Вернувшись, она застала
опустошенной свою редакцию, но поскольку ее не тронули,
она только удивилась, как могла быть настолько слепой, что
не видела подрывной деятельности врагов.
С тех пор она так и жила в блаженной уверенности, что
всё правильно; воевала, получила орден Красного Знамени,
чуть не погибла в окружении и, если бы случайно не спаслась,
так и умерла бы со спокойной душой.
Но выжив, она в 1949 году была арестована и пошла по
страшному пути, проторенному в 1937 году.

[belkafoto.livejournal.com]

рудно поверить, но эти четыре месяца в Бутырской
тюрьме в 1949 году остались в моей памяти как светлое
время. Я жила на таком подъеме, так напряжены были все
силы души. Я так чувствовала себя нужной. Девочки липли ко
мне, как цыплята к клушке. Женщинам, которым предстоял
лагерь, я старалась внушить, что и в лагерях не все такие,
как Мария Ивановна со своими истериками и матом, а есть
и нормальные люди. Я старалась вести себя так, чтобы они
видели, что можно пройти самый страшный Колымский
лагерь и остаться человеком. В эту тьму я принесла им
немножко света, и это самое лучшее, что я сделала за всю
свою жизнь.
Я так счастлива, что это было в моей жизни!
Потом я не была такой.

[belkafoto.livejournal.com]

Этап в Караганду
В середине декабря 1949 года меня отправили по этапу
в ссылку в Казахстан. До Куйбышева везли в «столыпинском»
вагоне, а в Куйбышеве я попала на пересылку в очень тяже
лые условия: камера, рассчитанная на двести человек, была
наспех переделана из конюшни. В ней стоял неистребимый
запах лошадей и навоза, что в сочетании с вонью параши
и огромного количества скученных, немытых и больных тел
создавало страшную атмосферу. Когда нас ввели в эту камеру
и мы заняли места на двухэтажных нарах, нас было двести
человек. Но потом всё приводили и приводили, женщины
лежали в проходах, под нарами, на столе и под столом. Мы
задыхались в этой вони. Не давали ни книг, ни каких-либо
лекарств. В огромной камере то и дело вспыхивали ссоры,
истерики.
— Когда же нас отправят отсюда? — спрашивали мы
корпусного, но он только разводил руками и очень наивно
отвечал:
— Что я могу поделать, все тюрьмы и лагеря забиты,
никто вас не принимает. Кто же виноват, что вас такая орда?
Вот именно, кто виноват?
Понятно, что когда после месяца ожидания нас наконец
вызвали на этап, мы были рады. «Хоть гирше, та иньже!» —
говорили наши украинки, и мы все были с ними согласны.

[belkafoto.livejournal.com]

Рядом с собой я заметила молодую девушку, на которую
188 Путь
обратила внимание еще в грузовике, когда нас перевозили
из тюрьмы к поезду.
У нее было милое, смелое лицо. Лет на вид ей было
23-24. Одета она была в летнее ситцевое платье и казенную
телогрейку. На ногах штопаные-перештопанные чулки и тю
ремные бутсы. Я ее позвала к себе под ватное одеяло, и мы
познакомились. Ее звали Оля Косенко. Она прижалась ко
мне, никак не могла согреться.
- Оля, почему вы так одеты, почему без вещей?
— Собака-следователь за мою дерзость не разрешил
мне передач, вот я и осталась в чем была летом, когда меня
арестовали. Дали на дорогу телогрейку да бутсы, вот и всё

[belkafoto.livejournal.com]

У этой медсестры,
Веры Самойловны Локерман, было интересное прошлое. Ее
братья до революции были видными меньшевиками. Один
как будто даже членом ЦК меньшевиков. В молодости Вера
Самойловна тоже участвовала в работе братьев и в 1905 году
Этап в Караганду 189
была арестована с оружием в руках на краснопресненской
баррикаде.
По молодости (ей в 1905 году было пятнадцать лет)
она отделалась только ссылкой в Сибирь. Сейчас это была
тучная, больная шестидесятилетняя женщина, которая по
литикой совсем не занималась. Но, на свою беду, она имела
прекрасную комнату в трехкомнатной квартире. Две другие
комнаты занимал работник МГБ, которому очень нравилось
жить в отдельной квартире. Ничего не было легче, чем по
садить соседку и занять ее комнату, что и было сделано.
В обвинительном заключении Веры Самойловны
было написано: «Занималась антисоветской деятельностью
с 1905 года»

[belkafoto.livejournal.com]

А сейчас я должна рассказать об одной стороне нашей
дружбы, доставившей мне немало горьких минут. Эта умная,
смелая, великодушная девушка была заражена отвратитель
ной болезнью: она была антисемитка. Оля рассказывала мне
бесконечные истории о том, как евреи умеют устраиваться.
В их селе заведующий магазином, еврей, всех своих родных
устроил на теплые местечки, у ее подруги по Киевской тюрьме
следователь был еврей и какой он подлец, и т. д.
Когда я спорила с ней, говорила о том, что вот ее
следователь был украинец, а худшего палача поискать, она
отвечала:
- Ах, Ольга Львовна, вы их не знаете. В Москве их мало,
а в Киеве сил от них нет!
Я очень легко могла прекратить эти мучительные для
меня разговоры, сказав, что я сама еврейка. Но ведь эта
дурочка уже не смогла бы быть со мной. Она замерзла бы
и голодала без присланных моими еврейскими родственника
ми продуктов и одеял. Так я и терпела до самой Караганды.

[belkafoto.livejournal.com]

Я встала, подошла к столу и увидела Манделя. В это
время ему было двадцать пять лет. Одет он был удивительно:
желтые клетчатые штаны с великана, внизу подшитые, но
со спускающейся до колен ширинкой. Пиджак у него был
синий, когда-то хороший, но такой старый и грязный, что,
когда я впоследствии его выстирала, он весь расползся у меня
в руках - его держала только грязь. Его толстое некрасивое
лицо со странными глазами (зрачки у него были неправиль
ной формы, как будто рваные), детский смех, невероятный
аппетит, с которым он ел немудреную пищу, предложенную
ему Валей, манера забывать о еде и начинать снова и снова
читать стихи, а потом снова набрасываться на картошку
с капустой, а потом снова забывать о еде и говорить, гово
рить - всё это мне ужасно понравилось. Я первый раз за
последние страшные два месяца отвлеклась от своего горя

[belkafoto.livejournal.com]

ут она впервые столкнулась с плохой организацией
работы НКВД, о которой раньше была высокого мнения. Ее,
конечно, одели во всё заграничное — одним из главных усло
вий ее работы была якобы полная непричастность к СССР.
По легенде она была американка. В последний момент перед
отправкой она вспомнила, что на руке у нее русские часы.
Ее провожал какой-то энкавэдист. Он тоже забыл о часах,
это была его оплошность. Керта предложила ему немедленно
поменяться часами - у него были золотые швейцарские. Ее
удивило, что он сделал это с большим неудовольствием - она
рисковала жизнью, а он жалел часы!
Однако это была не последняя небрежность в работе
НКВД. Когда Керта спрыгнула с парашютом в Финляндии,
206 Путь
она с ужасом обнаружила, что ей забыли положить ло
пату, пришлось зарыть парашют в снег голыми руками.
Следующим чудом оказалось то, что ее сбросили за тридцать
километров от нужного ей места, должны были сбросить
рядом с имением помещицы - агента СССР, которая имела
задание помочь ей устроиться. Керте, обращая на себя вни
мание жителей деревни, пришлось пройти несколько кило
метров до железной дороги. Когда же она наконец явилась
к нашему агенту, та замахала на нее руками: «Немедленно
уходите! Началась война, такие строгости, такие страхи!»
Пришлось уйти.
Керта поехала в Хельсинки, начала учиться на косме
тичку, чтобы иметь профессию. Она сумела сагитировать
и завербовать пожилого финна, отца пятерых детей, члена
компартии. С его помощью установила связь, начала вести
передачи. Но это длилось недолго

[belkafoto.livejournal.com]

Следователь сразу отверг эту версию.
В это время у Керты, несмотря на хорошие условия,
видимо от перенапряжения, начались какие-то психические
неполадки. Ее мучили слуховые и видовые галлюцинации,
провалы памяти. Она на следствии рассказывала сочиненную
ей легенду о себе и вдруг забывала дату своего рождения (по
легенде), место рождения и т. п. Я об этом пишу потому,
что подобного тому, что произошло далее, я потом никогда
и ни от кого не слышала, но за точность передачи рассказа
Керты я ручаюсь.
Однажды Керта проснулась от острой боли и поняла,
что ей сделали какой-то укол. Затем она на время потеряла
сознание, а очнувшись, услышала свою речь: говорила она
по-русски, рассказывала о себе всю правду, рассказывала
о завербованном ею финне, об агенте-помещице.
После таких признаний уже нельзя было сопротивляться
следствию. Был суд. Керта и завербованный ею финн были
приговорены к смертной казни, а женщина-агент - к десяти
годам тюремного заключения.
Керта смирилась со своей судьбой, ей только хотелось,
чтобы поскорее всё кончилось. Мучила ее вина перед дове
рившимся ей финном и его пятью детьми. В это время шел
уже 1940 год, близился конец финской войны.

[belkafoto.livejournal.com]

В Ленинграде на вокзале ее уже ждали и прямо повезли
в тюрьму.
Ее заставили принять полухолодный душ и с мокрыми
волосами, замерзшую, втолкнули в совершенно пустую хо
лодную комнату.
- За вами придут, - сказали ей, — ждите.
Она сидела до утра, скорчившись, замерзшая, возму
щенная таким приемом.
Утром открылась дверь и вошла женщина в форме. Она
несла миску горячих, дымящихся щей.
— Не замерзли? — весело спросила женщина. - Сейчас
погреетесь.
Керта подошла к ней.
— Спасибо, — сказала она, — сейчас погреюсь!
Взяла миску и неожиданно надвинула ее на голову над
зирательнице.
Керта Ноуртен 209
Горячие щи залепили той нос, глаза. Она закричала,
вбежала охрана, Керту избили и оттащили в подвальный
этаж, где, оказывается, помещался сумасшедший дом. Вот
там Керта узнала, что такое советская тюрьма!

[belkafoto.livejournal.com]

Сталин умирает.
Как будто бомба разорвалась. Анисья Васильевна вскрик
нула и начала клониться набок, ей стало плохо.
Все, кто был в комнате, обернулись и посмотрели на
меня. Я страшно испугалась, что мое лицо выражает что-
нибудь не то, что надо, и закрыла его руками. Я дрожала.
Я себе говорила: «Или сейчас, или никогда».
А вдруг все мои великолепные обоснованные расчеты
лопнут, как мыльный пузырь?
А вдруг какой-нибудь Маленков, Берия, черт, дьявол
поддержит этот колосс и подопрет его еще миллионом тру
пов? Этак он простоит еще лет двадцать, на мой век и хватит.
Сейчас - или никогда!
Я чувствовала, что у меня дрожат плечи.
Потом я услышала о себе разговор: «Какая лицемерка:
сделала вид, что плачет, а потом открыла лицо - глаза сухие».
Все ходили как сумасшедшие. Вдруг все заболели бди
тельностью. За сто километров приехала женщина, которой
уже месяц тому назад назначили примерку на 5 марта.
- Сегодня мы не примеряем, - сказала я. (Я была де
журной по залу.)
Женщина начала спорить, что день-то рабочий. Я ее
выпроводила, меня потом вызвали в МГБ, записали всё, что
она говорила, имя, адрес. Больше она у нас не появлялась.

[belkafoto.livejournal.com]

Я вошла в тесную комнатку, где стояли кровать, стол,
два стула. С бьющимся сердцем села...
Отворилась дверь, вошел Николай.
Я с трудом узнала его: за четыре года он превратился
в старика, съеденного туберкулезом.
Я пробыла у него неделю. В моей страшной жизни эта
неделя была одной из самых тяжелых.
В конце пришел какой-то начальник и сказал, что
Адамова можно актировать по здоровью, если я дам подписку,
что буду его содержать и не предъявлю никаких претензий.
Я, конечно, дала эту странную подписку, и мы вместе
вернулись в Караганду.
Начался наш новый этап жизни с Николаем в Караганде.
Здоровье его заметно улучшилось, он поправился, окреп
и вновь включился в политические споры. Надо сказать,
что мы с ним часто расходились в оценке событий. Наши
темпераменты были очень разные: он - боец, бесстрашный
человек, а я - смертельно напуганная. У нас часто возни
кали споры

[belkafoto.livejournal.com]

В это время шли слухи, что многих реабилитируют, и мы
решили уехать из Караганды, чтобы хлопотать о реабилита
ции. Я поехала в Москву, а Николай - в Воронеж, где он
был осужден и где находилось его дело. Приехав в Воронеж,
Николай не только довольно быстро добился реабилитации,
но и восстановился в партии. Когда на партийном собрании
секретарь, вручая билет, поздравил Николая, он ответил:
- Это не меня надо поздравлять, я поздравляю вас с тем,
что в партию возвращаются такие люди, как я.
Собрание было потрясено.

[belkafoto.livejournal.com]

Николаю дали в Воронеже квартиру, он прописал к себе
племянницу - студентку воронежского вуза. Сразу же нашлось
много товарищей по комсомолу и Гражданской войне, тоже
в свое время репрессированных, но еще не реабилитирован
ных. Николай хлопотал за них. Дом его был полон людьми,
о которых он заботился, которые его уважали, признавали
своим лидером. Он был в своей сфере, в своей стихии. Он
устроился на работу. Племянница обожала его, как и он ее.
Она вела хозяйство, он жил в семье, где был главой и куми
ром, что ему было необходимо.
За это время он несколько раз приезжал ко мне в Москву,
но в нашей семье он не мог найти себя. Он был чужой в моей
среде и остро чувствовал это. А я не могла уйти из своей
семьи: я была поглощена уходом за стареющими и болею
щими сестрами, появились внуки, и мне казалось, что это
ко мне вернулись мои дети, они заполнили мою жизнь. Так
мы остались жить каждый в своей семье, переписывались,
иногда встречались.
Здоровье Николая, подорванное туберкулезом, всё более
ухудшалось. Он часто болел. Однажды я получила трагиче
ское известие от его племянницы: он заболел воспалением
легких, попал в больницу и умер там.
Было ему шестьдесят два года.

[belkafoto.livejournal.com]

Перечитывая написанное, я вдруг поняла, что почти
ничего не сказала об одной судьбе. Это судьба моей семьи,
ее многолетняя борьба за меня, преодоление страха тоже
попасть за решетку. А сколько было таких семей! Сколько
матерей проводили дни в огромных очередях за справками
и с передачами! В очередях к важным чиновникам, умоляя
о пересмотре дел их детей! Сколько бабушек и дедушек, зная
об ужасных условиях в детдомах для детей «врагов народа»,
мучились, не имея возможности помочь внукам! Сколько
делились последним куском хлеба, посылая посылки в лагеря!
Об этой борьбе я хочу рассказать на примере моей семьи.
Когда в 1936 году меня и мужа арестовали, у нас остава
лись две большие хорошие комнаты в коммунальной квар
тире. Детям было шесть и четыре года. Мама слышала, что
детей арестованных забирают в детские дома, а их квартиры
отдают энкавэдэшникам. И первой заботой моих родителей
стало спасение детей. Маме очень быстро удалось обменять
две наши комнаты на одну одиннадцатиметровую в большой
коммунальной квартире на Петровке, где жили мои родители
и сестра Елена с сыном.
Детей прописали, комната, принадлежащая им, была
незавидна, и мама немного успокоилась, переключив всю
228 Рассказы о моей семье
свою энергию на хлопоты за меня. Но увы! В один страшный
день пришли трое мужчин, и старший спросил:
— Здесь живут дети врагов народа Закгейма и Слиозберг?
— Да, — ответила мама, замирая от ужаса.
— Мы пришли за ними. Есть распоряжение забрать их
в детский дом

[belkafoto.livejournal.com]

Над семьей навис ужас. Стали лихорадочно искать
выход. Решили, что единственный, кто может помочь, —
Владимир Аркадьевич Тронин, муж моей сестры Полины.
Герой Гражданской войны, орденоносец, друг Фрунзе и
Куйбышева, он в это время был членом коллегии Наркомвода
(может быть, даже заместителем наркома). Я видела у него
пропуск в Кремль, на котором было написано: «Член пра
вительства».
Все с тревогой ждали, когда Владимир придет с работы.
Согласится ли просить за детей «врагов народа»? Владимир
Аркадьевич, ни минуты не задумываясь, обещал сделать
все, что сможет. И действительно через некоторое время
ему удалось получить разрешение оставить детей у бабуш
ки и дедушки под его, Тронина, личную ответственность
Борьба родных за моих детей 229
за их воспитание. Так были спасены мои дети, они не знали
сиротства, выросли среди любящих людей, заменивших им
родителей.
Надо

[belkafoto.livejournal.com]

Мне восемьдесят восемь лет. Прошло более полувека
с тех пор, когда в 1936 году жизнь моя была разбита. Я про
шла весь круг тюрем, лагерей, ссылок.
Я очень рада, что написала о пережитом под живым
впечатлением, начав писать еще в 1946 году, освободившись
после первого ареста, отсидев в тюрьмах и лагерях восемь
лет и проведя два года без права выезда на Колыме. Писала
я ночами, дрожа от страха — ведь при освобождении с нас
брали подписку о неразглашении. Сейчас написать так я уже
не смогла бы, ведь даже самые яркие переживания с годами
блекнут. Я, конечно, вспоминаю о Колыме, пятидесятиградус
ных морозах, голоде, непосильном труде (я ведь проработала
четыре года на лесоповале на Колыме!).

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то я гуляла с Эллочкой, Шурик был нездоров и
оставался дома. Какой-то мужчина подошел к нам.
— Ой, какая девочка! — сказал он. — Как тебя зовут?
— Эллочка.
— А сколько тебе лет?
— Три года.
— Какая умная девочка!
— Нет, это мой брат Шура умный, а я глупая, но очень
красивая!
Ее собеседник был поражен.
Дети 233
— Вот это да! Ну, можете за нее не беспокоиться, без
женихов она не останется.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще воспоминание.
Как-то мы всей семьей отправились в гости к матери
мужа. Эллочке тогда было три года. Но почему-то у нее не
было настоящей куклы, только серые резиновые куклята.
На столе у сестры мужа стояла роскошная кукла-грелка
в зеленом шелковом платье, с русыми косами. Эллочка
схватила эту куклу, и больше мы ее в этот день не слышали.
Она с куклой забралась в уголок и непрерывно в нее играла,
укладывала спать, кормила, качала. Когда пришло время идти
домой, она категорически отказалась отдать куклу, вцепи
лась в нее, кричала, плакала и говорила, что она останется
жить у бабушки и будет играть с куклой. Отдать эту куклу
бабушка не решалась, она принадлежала ее дочери и была
ей чем-то дорога.
Уговорить Эллочку мы не могли. Наконец свекровь
сказала: «Ну, я тебе отдам куклу, только надо ее завернуть».
Взяла куклу и скоро вернула ее, завернутую в газету и завя
занную бечевкой. Всю обратную дорогу Эллочка прижимала
к сердцу свое сокровище. Приехав домой, я раскрыла свер
ток, и — о ужас! — куклы в нем не было. Какая-то тряпка,
завернутая в газету. Что было с ребенком! Она так кричала и
плакала, что я ничего не могла с ней поделать. До двенадца
ти часов ночи я ее уговаривала, что мы, наверное, оставили
куклу в трамвае, что завтра я поеду и найду ее. Ничего не
помогало. Наконец она измучилась и заснула, но продолжала
и во сне всхлипывать.
Назавтра я встала в семь часов и к восьми поехала
в универмаг. Там купила роскошную куклу в зеленом платье
и с двумя русыми косами. Приехав домой, я нашла мужа си
дящим около кроватки Эллочки и пытающимся ее успокоить,
но она его отталкивала и горько плакала.
«Вот твоя дочка», — сказала я, подавая ей куклу. Эллочка
бросилась ко мне, обняла куклу и, как бы желая быть с нею
наедине, побежала в дальний угол, отвернулась от нас и
каким-то грудным, низким голосом сказала: «Дорогая моя!
Жизнь моя! Радость моя!»

[belkafoto.livejournal.com]

Юдель был очень горячим отцом. Перед дочкой он во
обще был бессилен. Часто, когда он готовился к лекции и
сидел над книгами, она подходила к отцу и заявляла: «Хочу
играть в лошадки». Он беспрекословно откладывал книгу,
сажал ее на шею и скакал по комнате.
— Ты портишь ребенка, — говорила я.
— Ей так интересно скакать на лошади, а мне так при
ятно чувствовать ее толстые ножки на своей шее!

[belkafoto.livejournal.com]

Я прожила с Юделем всего восемь лет из моей долгой
жизни. Всякое было в эти восемь лет. Он был абсолютно не
приспособлен к решению житейских проблем. Такие трудно
разрешимые (и в то, и в нынешнее время) задачи, как замена
разбитого стекла, ремонт крыши, наем дачи, всегда ложились
на меня. Но эти мелочи не вспоминаются. Я помню только
восемь лет жизни с ним, полные глубокого счастья.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1930 году свекор торжественно вошел в мою комнату,
где я сидела у постельки новорожденного сына.
— Мне надо поговорить с тобой. Будешь ли ты обрезать
ребенка?
Я знала, что дед молил Бога, чтобы у меня родилась
девочка, потому что понимал, что мальчик останется необ-
резанным, а это для него была трагедия.
Мне было трудно отказать старику, и я решила спря
таться за спину мужа.
— Нет, Рувим Евсеевич, если бы даже я согласилась,
ваш сын никогда не разрешит мне это сделать.
242 Рассказы о моей семье
— Если ты согласишься, мы сделаем это без его раз
решения.
Дед подбивал меня на преступление. Бедный! Сколько
же он перестрадал, если решил восстать против обожаемого
сына!
— Нет, я не могу этого сделать, — сказала я категорически.
— Но твой сын будет не еврей! Понимаешь ли ты, что
это значит?
Я не понимала. Мне казалось совсем неважным, будет
ли мой сын евреем или китайцем, ведь он будет жить при
коммунизме! Я никак не думала, что, когда моему сыну
будет сорок лет, будет существовать пятый пункт и что дед
его мог не волноваться: внук даже при желании не сможет
назваться неевреем

[belkafoto.livejournal.com]

Короче, постановление о снятии Елены задержалось.
Но вскоре она сама решила уйти на пенсию — появился внук
от сына, да и здоровье стало сдавать.
Но и в Москве, и на даче, если кто-то заболевал, днем
или ночью бежали за помощью к Елене. Так что она была
врачом до конца жизни.
Умерла она в 1967 году в возрасте семидесяти двух лет.

[belkafoto.livejournal.com]

О национальном чувстве
Я — еврейка.
Я — человек русской культуры. Больше всего на свете
я люблю русскую литературу. Еврейского языка не знаю.
Религиозность мне чужда. Мама моя родилась в Москве, отец —
в Смоленске, откуда был привезен в Москву в тринадцать
лет. Отцы матери и отца были николаевскими солдатами,
прослужившими в армии по двадцать пять лет и получив
шими за это право жительства во всех городах, так что мир
черты оседлости, мир еврейских местечек ни мне, ни моим
родителям знаком не был. Я всегда ощущала Россию как
свою Родину.
В молодости я была не похожа на еврейку и очень часто
натыкалась на антисемитские высказывания. Например, когда
мне было пятнадцать лет, я жила с мамой в Кисловодске, где
мама работала портнихой; в парке ко мне подошла женщина
и предложила двадцать билетов на ванны. Это был дефицит,
и я с удовольствием купила ненужные ей билеты.
— Сегодня уезжаю, — сказала она мне, — да жалко,
билеты не использовала. Некогда мне, а два часа бегаю по
парку, ищу русское лицо — все жидовки попадаются, весь
Кисловодск заполонили!
Я отдала ей деньги, а на прощание сказала:
— Должна вас огорчить. Билеты достались мне, а я
еврейка.
Моя собеседница фыркнула и убежала.
Чтобы избежать подобных случаев, я всегда при первом
знакомстве старалась как-нибудь упомянуть о своей нацио
нальности.

[belkafoto.livejournal.com]

Все подняли руки. Учительница сначала велела читать
другим девочкам, а потом вызвала меня.
— С выражением? — спросила я.
— Да, конечно.
Я читала басню «с выражением»: вертела попкой, ста
новилась на цыпочки, закатывала глаза, тонким голосом
восхваляла ворону. Учительница засмеялась.
— Погоди-ка! — сказала она и кликнула учителей, при
шедших на большую перемену в учительскую. — Подите-ка
сюда, у меня здесь артистка завелась, стихи читает.
Меня поставили на стол. Тут уж я совсем разошлась.
Учителя смеялись. Помню одного старого учителя, он сни
мал очки, вытирал платком глаза и стонал: «Ой, не могу, ой,
не могу».
Я кончила «Ворону и Лисицу» и спросила:
— Еще читать?
Прочла «Стрекозу и Муравья» и готова была продолжать,
потому что все смеялись и хвалили меня, но моя экзаменаторша
прекратила представление, меня сняли со стола, и она сказала:
— Передай своей маме, что ты принята в гимназию.
Очень довольная, я пошла домой, но вдруг меня прон
зила мысль: «Ведь они не знают, что я еврейка! А у меня
тройка по письму!»

[belkafoto.livejournal.com]

Сон
Первого августа 1991 года мне должно исполниться во
семьдесят девять лет. Это будет через две недели.
Старость моя благополучна: в семье ко мне относятся
хорошо, я не испытываю тяжких болей, могу еще читать,
только с каждым днем растет слабость, силы уходят, как
вода из треснувшей вазы. Наверное поэтому ко мне пришла
уверенность, что мой восемьдесят девятый день рождения —
последний, который моя семья и друзья встречают со мной.
Смерти я не боюсь, наверное очень устала жить. Боюсь
я смертных мук, которых навидалась за долгую жизнь. Одна
моя подруга, умирая от рака, умоляла дать ей яд, сил не было
терпеть боль. Другая ослепла и долгие годы жила в полной
темноте. Вот этих мук я боюсь и мечтаю о легкой смерти.
Я задумалась и вдруг увидела себя в Самаре, где я ро
дилась и жила до восемнадцати лет.
Я сидела на большой террасе над Волгой. Рядом со мной
был друг моего отца, врач.
— Может быть, надо позвать к столу гостей, — сказала
я, — ужин уже готов.
— Нет, ваш сын сам все организует, — отозвался мой
собеседник.
Раздался по радио голос сына: «Восемьдесят девять лет
тому назад в этот час родилась наша мама. Она прожила тя
желую и долгую жизнь и осталась полноценным человеком.
Двадцать лет провела в тюрьмах, лагерях, ссылке. За всю
свою жизнь она не получила ни одной награды, медали или
звезды... А впрочем, я не прав. В ее приговоре, который
сохранился и который подписал Вышинский, называют ее
258 Рассказы о моей семье
неразоблачившимся конспиратором, который ничем не по
могал следствию и суду. Эту фразу мама считает за высокую
оценку. Выпьем же за ее жизнь!»
— Она и танцевать еще может! — воскликнул доктор
и крепко взял меня под руку.
Зазвучала музыка. Мы с доктором сделали несколько
ритмичных шагов. И вдруг я увидела в конце террасы моего
первого мужа Юделя! Я вырвала руку и побежала к нему,
а он мне навстречу.
Он обнял меня, целовал мои руки, щеки. Я чувствова
ла его запах: одеколона, реактивов, с которыми он работал
в лаборатории, его кожи. Я была счастлива...
В это время доктор сказал:
— Она умерла!
И раздались голоса:
— Какая легкая смерть! Какое счастье написано на ее
лице!
Я подумала: да, какая хорошая смерть, я умерла на руках
у человека, которого я любила! Я узнала его запах, которого
не слышала пятьдесят пять лет!..
В этот момент я проснулась в своей комнате в Москве,
не было моей любимой Волги, не было моего мужа. Это был
сон. Как жаль