В Маскву, в Москву

[arbeka]

Имел четырёх сестёр

((Но посадили ТОЛЬКО одну.

Просматривать тексты отсидевших, странно.
Странным кажется и их запоздалое "открытие глаз", только когда посадили.
Чуть ли не детскими кажутся объяснения случившегося.
"А меня-то за что?"

Первым открытием для бывших подданных Российской империи было, что Бога нет,
а царя можно расстрелять.
А вторым открытием для "наивных совков" оказалось, что любого из них можно посадить ни-за-что,
"Известий нет, а Правда кончилась".
И как жить дальше, без коммунизма в душе??

Через пару тысяч лет, эти книжки будут восприниматься также, как сейчас описание Древней Греции.
"Одной большой и богатой, казалось бы, страной правил Тиран"....

Но наив этот сочетается с поучительными и, вероятно, документальными свидетельствами такого типа:
"А мать почему-то решили отпустить. Почему, никто не знал. Пути следствия неисповедимы, но по целому ряду признаков было ясно, что ее отпустят. И вот однажды вошел в камеру корпусной и вызвал нашу старушку вещами. Мы поняли, что на волю. (Так оно и оказалось.) Милая наша старушка раздала в камере все свои вещи кому расческу, кому зубную щетку, кому теплые носки. Дочери отдала все самое лучшее, а потом перекрестила ее и сказала: "Благословляю тебя материнским благословением и разрешаю, если очень плохо будет, наложить на себя руки. Не надо мучиться. Грех твой перед Богом беру на себя!"
Чем не греческая трагедия?!))
..............
Щепка

"В 1935 году я наняла к детям няню. Это была работящая, чистоплотная женщина тридцати лет, очень замкнутая. У меня не было привычки интересоваться ее внутренней жизнью. Маруся казалась туповатой, равнодушной, с детьми была не очень ласкова, скупа и прижимиста, но исполнительна и честна.
Мы прожили с нею бок о бок целый год и были довольны друг другом.
Однажды во время обеда Маруся получила письмо. Прочитав его, она изменилась в лице, легла на свою постель и сказала, что у нее болит голова.
Я поняла, что у Маруси случилось несчастье. Сначала она не отвечала на мои вопросы и лежала лицом к стене, а потом села на постели и хриплым, злым голосом закричала:
— Знать хотите, что со мной? Извольте, только не прогневайтесь. Вот вы говорите, жить у нас хорошо стало? А я вот жила с мужем не хуже вашего, детей у меня было трое, получше ваших. Своим горбом дом наживала, скотину выхаживала, ночи не спала. Муж на все руки был: валенки валял, шубы шил. Дом был полная ч

аша. Работницу держали, так ведь это не зазорно, не запрещено. Вот вы держите работницу, ну и я держала в доме старуху матери в помощь, а в поле сама спину гнула.
Только в тридцатом году зимой поехала я в Москву к сестре на роды, помочь, а в это время наших начисто раскулачили. Мужа в лагеря, мать с детьми в Сибирь. Мать мне письмо прислала — притулись как-нибудь в Москве, может, поможешь чем, а здесь хозяйства никакого, заработать негде, с ребятами в землянке мучаюсь.
Ну, я с тех пор по домработницам хожу, что заработаю — все им посылаю. А вот пишут — умерли мои дети.
Она протянула мне письмо. Писала соседка: "От мужика твоего три месяца ничего нет, слышали, канал роет. Дети твои с бабкой жили, все хворали. Землянка сырая ну и питанья мало. Ну ничего, жили. Мишка твой с моим Ленькой дружил, хороший парень был. А только начала валить ребят скарлатина, мои тоже все переболели, еле выходила, а твоих Бог прибрал. Мать твоя как без ума: не ест, не спит, все стонет, наверное, тоже скоро умрет".
В этот вечер я никак не могла дождаться мужа. Он был доцент университета, биолог, и, с моей точки зрения умнее и ученее его не было на свете человека.
Страшная тяжесть давила мне сердце. Мир, ясный понятный и благополучный, заколебался. Чем же виновата Маруся и ее дети? Неужели наша жизнь, такая чистая трудовая, неужели она основана на незаслуженных страданиях, крови?
Пришел муж, как всегда, возбужденный после лекции, с радостным чувством хорошо поработавшего человека перед отдыхом в кругу любимых людей. Дети бросились к нему, вскарабкались на спину. Ничего на свете я не любила больше вида своих визжавших от радости ребят, штурмующих широкую спину отца. Но сегодня я перехватила Марусин тяжелый взгляд

и поскорее прекратила эту сцену.
Я вызвала мужа в другую комнату и рассказала ему обо всем. Он стал очень серьезен.
— Видишь ли, революция не делается в белых перчатках. Процесс уничтожения кулаков — кровавый и тяжелый, но необходимый процесс. В трагедии Маруси не все так просто, как тебе кажется. За что ее муж попал в лагерь? Трудно поверить, что он так уж не виновен. Зря в лагерь не сажают. Подумай, не избавиться ли тебе от Маруси, много темного в ней… Ну, я не настаиваю, — прибавил он, видя, как изменилось мое лицо, — я не настаиваю, может быть, она и хорошая женщина, может быть, в данном случае допущена ошибка. Знаешь, лес рубят — щепки летят.
Тогда я впервые услышала эту фразу, которая принесла так много утешения тем, кто остался в стороне, и так много боли тем, кто попал под топор.
Он еще много говорил об исторической необходимости перестройки деревни, об огромных масштабах творимого на наших глазах дела, о том, что приходится примириться с жертвами… (Я потом много раз отмечала, что особенно легко с жертвами примиряются те, кто в число жертв не попал. А вот Маруся никак не хотела примириться.)
и поскорее прекратила эту сцену.
Я вызвала мужа в другую комнату и рассказала ему обо всем. Он стал очень серьезен.
— Видишь ли, революция не делается в белых перчатках. Процесс уничтожения кулаков — кровавый и тяжелый, но необходимый процесс. В трагедии Маруси не все так просто, как тебе кажется. За что ее муж попал в лагерь? Трудно поверить, что он так уж не виновен. Зря в лагерь не сажают. Подумай, не избавиться ли тебе от Маруси, много темного в ней… Ну, я не настаиваю, — прибавил он, видя, как изменилось мое лицо, — я не настаиваю, может быть, она и хорошая женщина, может быть, в данном случае допущена ошибка. Знаешь, лес рубят — щепки летят.
Тогда я впервые услышала эту фразу, которая принесла так много утешения тем, кто остался в стороне, и так много боли тем, кто попал под топор.
Он еще много говорил об исторической необходимости перестройки деревни, об огромных масштабах творимого на наших глазах дела, о том, что приходится примириться с жертвами… (Я потом много раз отмечала, что особенно легко с жертвами примиряются те, кто в число жертв не попал. А вот Маруся никак не хотела примириться.)
Я ему поверила. Ведь от меня-то все эти ужасы были за тысячу верст! Ведь я-то жила в своей семье, в мире, который казался непоколебимым. Надо было поверить, чтобы чувствовать себя хорошим и нужным человеком. Да ведь я и привыкла ему верить, он был честен и умен.
А Маруся нянчила наших детей, хлопотала по хозяйству и только иногда, чистя картошку или штопая чулок, неподвижно глядела в стену, и руки у нее опускались, а у меня оживал червяк, сосущий сердце.
Но я быстро себя успокаивала: лес рубят — щепки летят.


Начало крестного пути
..................
Эта книга зародилась в 1937 году, через год после того, как меня арестовали.
Сначала я не думала о книге. Думала о том, как объясню сыну и дочери, что их мать и их отец стали "врагами народа". Я думала об этом все ночи. Самое трудное в заключении — это научиться спать. Я училась этому три года. Три года я лежала тихо-тихо ночи напролет и мысленно рассказывала. Обо всем. Не только о себе. О товарищах по несчастью, с которыми меня свела судьба, об их горестных страданиях, трагических случаях их жизни. Когда свершалось что-нибудь потрясшее меня, я ночью "вписывала" это в мою устную повесть. И она становилась все объемистее и объемистее.
Так создавалась эта книга.
Она жила во мне все эти годы.
.....................
Ольга Львовна Адамова-Слиозберг (1 августа 1902, Самара — 9 декабря 1991, Москва) — многолетняя узница ГУЛАГа, автор воспоминаний, переведённых на многие языки.
....................
Михаил Львович Слиозберг (1906, Самара — 1970, Москва) — советский учёный в области радиолокации и электронной СВЧ техники, доктор технических наук. Первый руководитель НИЭМИ (и. о. директора).
Родился в Самаре 24 августа 1906 года в семье портных; отец — Лев Аронович Слиозберг, мать — Надежда Ильинична. Имел четырёх сестёр: Ольгу (1902—1991), Елену (в замужестве Самодурова), Полину (в замужестве Тронина), Иду.

Окончил физико-математический факультет МГУ.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

И Бог не спас.

В одну обыкновенную субботу я вошла в свой дом, полная мыслей о том, как проведу воскресенье, о том, как обрадуется дочка кукле, которую я ей несу, как будет восторгаться сын слоном, которого завтра я ему покажу в зоопарке.
Я всегда говорила, что я не обольщаюсь, как другие матери, и вижу недостатки своих детей. Но я лгала. В глубине души я знала, что таких умных, красивых, обаятельных детей, как у меня, не было ни у кого на свете.
И я вошла в свой дом после работы, зная, что впереди чудесный субботний вечер и чудесный воскресный день.
Я отворила дверь. Меня поразил чужой запах сапог, табака.
Маруся сидела среди полного разгрома и рассказывала детям сказку. Груды книг и рукописей валялись на полу. Шкафы были открыты, и оттуда торчало всунутое наспех белье. Я ничего не поняла, мне даже в голову не пришло ни одной мысли, только стало страшно, предчувствие несчастья оледенило душу. Маруся встала и тихим, странным голосом сказала:
— Ничего, не убивайтесь!
— Где муж? Что случилось? Он попал под машину?
— Неужели вы не понимаете? Забрали его.
Нет, со мной, с ним этого не могло случиться! Ходили какие-то слухи (только слухи, ведь это было в начале 1936 года), что-то произошло, какие-то аресты… Но ведь это относилось совсем к другим людям, ведь не могло же это коснуться нас, таких мирных, таких честных…

[belkafoto.livejournal.com]

Один старый человек, член партии с 1913 года, пришел ко мне и сказал: "Устройте свои дела, может быть, вас тоже арестуют. И помните, на вопросы отвечайте, а лишнего не болтайте, каждое ваше лишнее слово повлечет за собой длинный разговор".
"Но ведь он совершенно невинен! Почему вы мне даете такие советы? Вы, большевик! Значит, вы тоже не верите в справедливость нашего суда? Вы недостойны партбилета!"
Он посмотрел на меня и сказал: "Запомните мои слова, а по существу поговорим через год".
Я считала ниже своего достоинства прислушиваться к его советам. Я старалась жить так, будто ничего не случилось.

[belkafoto.livejournal.com]

Назавтра после моего возвращения в Москву за мной пришли.
Смешно сейчас вспоминать, но первой моей мыслью было: все материалы съезда у меня, съезд стоил пятьдесят тысяч рублей. Вся работа в набросках, все пропадет, никто не разберет моих записок.
Пока делали четырехчасовой обыск, я приводила в порядок материалы съезда. Я не могла всерьез осознать, что жизнь моя кончена, я боялась думать о том, что у меня отнимают детей.
Я писала, клеила, приводила все в порядок, и пока я писала, мне казалось, что ничего не случилось, что я кончу работу и передам ее, а потом мой нарком мне скажет: "Молодец, вы не растерялись, не придали значения этому недоразумению!" Я сама не знаю, что я думала, инерция работы, а может быть, смятение от испуга были так велики, что я проработала четыре часа точно и эффективно, как у себя в кабинете наркомата.
Проводивший обыск следователь, наконец, надо мной сжалился: "Вы бы лучше простились с детьми!"

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда мелькали в мозгу по инерции какие-то заботы. Что-то недоделано, что-то надо исправить. Собиралась замазать окно. Дует. Сын простудится. Нет, не то. Что-то важное. Мама! Я все скрывала от нее опасность, которая надо мной нависла. Я ее утешала выдуманными сведениями о муже. Теперь она узнает.
Я не обняла ее, когда прощалась в последний раз, я все откладывала разговор с ней, чтобы подготовить ее… Нет. Не это самое главное. Что-то я не доделала… Я хотела идти к Сталину, добиться свидания с ним, объяснить ему, что муж мой невиновен… Нет, не то… Что-то еще я не сделала…
Все. Отрезана жизнь. Я одна против огромной машины, страшной, злой машины

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец в шесть часов в дверь стукнули: подъем.
Я вскочила уверенная, что меня сегодня же вызовут и все объяснится, я докажу, что я и мой муж не виноваты, я сумею убедить, что у меня нельзя отнять детей, что я чиста…

[belkafoto.livejournal.com]

Первая истина, которую я усвоила, гласила, что в тюрьме главное — это научиться терпению, что меня вызовут или сегодня, или через неделю, или через месяц, что мне никто, никогда, ничего не объяснит.

[belkafoto.livejournal.com]

На Женю Быховскую я обратила внимание из-за заграничного, черного с красной отделкой платья.
"Вот это уже, наверное, настоящая шпионка!" — думала я, видя, как она моется заграничной губкой и надевает какое-то необыкновенное белье. Лицо Жени портил нервный тик.
"Я-то не прихожу в отчаяние, — подумала я. У меня-то все выяснится, а ты попалась и не можешь совладать со своим лицом".
Как потом я узнала, Женя работала в подполье в фашистской Германии, и уехала оттуда потому, что тяжелая болезнь, сопровождавшаяся неожиданными обмороками, не позволяла ей оставаться в подполье. Один раз она потеряла сознание на улице, имея при себе партийные документы. Ее спас врач-коммунист, к которому она случайно попала.
В 1934 году ее отправили лечиться в СССР, а в 1936 году она была арестована. Одним из главных мотивов обвинения было, что она слишком уж ловко избегала лап гестапо, особенно в случае с обмороком, очевидно, у нее были там свя

[belkafoto.livejournal.com]

Я имела глупость и жестокость сказать:
— Вы, наверное, не так любите своего сына, как я. Я не смогу выжить без него три года.
Она холодно посмотрела на меня и ответила:
— И десять лет выживете, и будете интересоваться и едой, и платьем, и будете бороться за шайку в бане и за теплый угол в бараке. И запомните: все страдают совершенно одинаково. Вот вы сегодня ночью стонали и вертелись и мешали спать соседям, а Соне (она помещалась напротив меня) десять ночей не давали спать, отдохнуть она может одну ночь. А меня вы разбудили, и я до утра не могла заснуть и думала о своем сыне, которого я, по-вашему, не так люблю

[belkafoto.livejournal.com]

Женя резко их останавливала и говорила мне:
— Помните, что, если вы советский человек, вы должны помочь следствию раскрыть ужасный заговор. Часто то, что кажется незначительным, дает в руки следствия нить. Вы должны говорить всю правду и верить, что невинных не осуждают.

[belkafoto.livejournal.com]

Следствие

Я просидела в ожидании первого допроса пять дней. Наглядевшись и наслушавшись, я несколько потеряла оптимизм, с которым готовилась объяснить и доказать, что мой муж и я совершенно невиновны. Но все же я считала себя совсем другим человеком, чем мои соседки по камере, связанные с какими-то очень важными людьми, втянутые в политическую борьбу.
Я человек б

[belkafoto.livejournal.com]

Следующим вопросом следователя было:
— Что вы слышали о смерти Аллилуевой? Отчего она умерла?
Я спокойно и уверенно ответила:
— Она умерла от аппендицита, я сама читала в "Правде".
Следователь стукнул кулаком по столу:
— Лжете! Вы слышали совсем другое! У меня есть сведения!
И вдруг я с ужасом вспомнила, что месяца два тому назад я была в гостях у старого большевика Тронина, человека, глубоко мною уважаемого. Один из гостей, Розовский, рассказывал, что Аллилуева застрелилась после того, как Сталин при гостях грубо ее оборвал, когда она заступилась за Бухарина. Этот Розовский (он был завмагом) был арест

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь я понимаю, что мне на следствии очень повезло. Оно проходило в начале 1936 года, когда женщин били, только когда их дела считались очень важными для следствия.

[belkafoto.livejournal.com]

На седьмой день произошло следующее: следователь вышел и не закрыл двери в соседнюю комнату. Рая услышала голос своего четырнадцатилетнего сына Алика, который в чем-то оправдывался. Следователь кричал: "Ты лжешь, мерзавец! Ты будешь говорить правду? Я тебя уничтожу!" — и тому подобное. Потом ей показалось, что ему заткнули рот, и она услышала звук ударов. Это длилось минут десять. В кабинет следователя, где, ни жива, ни мертва, сидела Рая, вошел начальник ГПУ, который был своим человеком в ее доме и казался ей порядочным. Он сказал ей: "Раис

Рая, доведенная почти до сумасшествия семью сутками допроса, ужасом за сына, подписала не глядя все показания на мужа и на себя.
После 1956 года я встретилась с Аликом. Я спросил его, что у него было в ГПУ. Он сказал, что его вызвали и начали ругать за то, что он ходил в семью арестованных товарищей отца и матери, колол дрова, носил воду, общем, помогал им и отвлекался от своего горя. Следователь кричал на него и ругал, а потом прогнал. Назавтра его действительно отправили к тетке в Москву. Били очевидно, не его, а палкой по дивану.

[belkafoto.livejournal.com]

Я спрашиваю себя, зачем нужно было так терзать людей, совершать такие преступления против человеческой совести, когда проще всего было бы подделать наши подписи. Очевидно, важно было сохранить эти показания для потомства в оправдание своих преступлений. Недаром на наших делах была надпись: "Хранить вечно".

[belkafoto.livejournal.com]

А мать почему-то решили отпустить. Почему, никто не знал. Пути следствия неисповедимы, но по целому ряду признаков было ясно, что ее отпустят. И вот однажды вошел в камеру корпусной и вызвал нашу старушку вещами. Мы поняли, что на волю. (Так оно и оказалось.) Милая наша старушка раздала в камере все свои вещи кому расческу, кому зубную щетку, кому теплые носки. Дочери отдала все самое лучшее, а потом перекрестила ее и сказала: "Благословляю тебя материнским благословением и разрешаю, если очень плохо будет, наложить на себя руки. Не надо мучиться. Грех твой перед Богом беру на себя!"

[belkafoto.livejournal.com]

Внутри она разделена на одиночные купе, такие тесные что люди с длинными ногами должны были их поджимать, а то прищемит дверью. В 1937 году эти машины были столь популярны, что в одной школе первоклассники на вопрос "Какого цвета ворон?" — дружно ответили: зеленого.

[belkafoto.livejournal.com]

— Что это за человек? — спросила я у Жени.
— Это — бывшая жена К., он красный профессор, очень интересный человек. Он ее оставил и последние годы жил в Ленинграде. Она из мести написала на него заявление, что он скрытый троцкист и двурушник, его посадили, а заодно и ее за то, что раньше не сообщила о его грехах. Сейчас она пишет заявления на всех в камере, и с ней никто не разговаривает. Вас перевели сюда, значит, дело ваше кончено. Жаль. Я надеялась, что вас отпустят. Теперь ждите приговора. Для себя я меньше десяти лет не жду. Ну, у вас дело проще, наверное, отделаетесь пятеркой.

[belkafoto.livejournal.com]

За три месяца Мотя прошла почти две тысячи километров. Ночевала по деревням, а то и в копне. Как-то, еще в начале пути, в лесу заночевала, уснула крепко, да в утренние заморозки щеки и отморозила.
Одни ботинки сразу же развалились, потом, если дорога была сносная, шла босиком. По деревням где Христа ради кормили, а где поработает. И дошла. Бабушка от радости все плакала, наглядеться не могла на свою Мотю. И правда, если бы не щеки, хороша стала Мотя в свои восемнадцать лет. Маленькая, крепкая, как орешек, складная, с хитро поблескивающими черными глазами и неистребимым юмором и добродушием. Бабушка ее кормила, ласкала, ноги теплым салом мазала, нарядила ее, спала с ней в одной постели, на улицу не пускала, боялась, что увидят кому не следует… Да все равно узнали. Только и прожила она с бабушкой неделю, а потом пришли и забрали за нарушение паспортного режима.
— Ну, все равно я не жалею, что убежала. В лагере людей много, кино бывает, хуже не будет.

[belkafoto.livejournal.com]

На сто женщин нашей камеры была одна старуха эсерка, две грузинские меньшевички и две троцкистки. Все они ходили по тюрьмам и ссылкам от восьми до пятнадцати лет. Сейчас их привезли из политизолятора на переследствие. Для этих людей отношение к правительству, особенно к НКВД, давно определилось: это были враги, с которыми нужно бороться. Для троцкисток самым главным врагом был Сталин, которого они называли "папуля", спрашивали, издеваясь над нами: "Почему "папуля" вам не помогает, ведь вы его так любите? "
Эсерка и меньшевички Сталина просто презирали и считали тупицей, а ненавидели Ленина, который, по их мнению, уничтожил демократию и тем открыл дорогу всякому беззаконию.

[belkafoto.livejournal.com]

Обо всех городах они говорили с точки зрения тюрьмы. Например:
— Вам нравится Орел?
— Что вы! Каменные полы, прогулочные дворы огорожены высоким забором.
— А Самара?
— Город неплохой, но в бане дают мыться всего пятнадцать минут.
Они умели отстаивать свои права, знали все законы, и тюремное начальство их побаивалось. Им сразу выписывали диетпитание, если они нуждались — направляли в больницу.
О политике они говорили как о деле совершенно ясном: рево

[belkafoto.livejournal.com]

страна идет к краху и чем скорее он наступит, тем лучше. Они смеялись, когда им рассказывали о глупостях, которые делают руководители хозяйств (я им не рассказала, как в Ташкенте изобретали машину, которая десять лет работала в Невеле). Они были уверены, что, если разразится война, советская власть рухнет, как карточный домик.

[belkafoto.livejournal.com]

А теперь я расскажу, что чувствовала я.
Это очень важно, потому что так чувствовала не я одна, а очень многие люди, нежданно-негаданно попавшие за решетку как "враги народа".
Мой муж всегда упрекал меня, что я невнимательно читаю газеты, не люблю общих собраний, мало интересуюсь политикой.
Мне самой казалось, что дороже всего для меня моя дети, муж, мой дом да еще литература, которую я любила неразделенной любовью: мне всегда хотелось писать, но я знала, что писателем может быть лишь тот, кто знает или видит больше, чем читатель, а что я знала и видела в жизни?
Я частенько брюзжала: квартира тесная, того нет, другого нет, заграничные вещи хорошие, а наши плохие.
И вот теперь, когда все на свете толкало меня ненавидеть нашу жизнь, когда надо мной была учинена величайшая несправедливость, я почувствовала, как хорошо я жила. Как хорошо мне было работать и знать, что я делаю нужное и благородное дело. Как хорошо мне было воспитывать детей и быть уверенной, что перед ними открыты все дороги.

[belkafoto.livejournal.com]

Прямо против скамьи висели круглые часы, стрелки на них показывали 12.45.
— Суд идет, встаньте!
Я вскочила. Вошли человек двенадцать судей. Председательствовал Ульрих. Я смотрела на этих мужчин мундирах и орденах. Большинство из них были пожилые люди, многие годились мне в отцы. Высокий человек с седой головой и в орденах начал читать обвинительное заключение. Я уже знала его наизусть, поэтому смотрела и думала: "Неужели эти мужчины, большевики, к которым я привыкла относиться с таким уважением, неужели они к которым я доверчиво бросилась бы за защитой в любой опасности, неужели они не поймут, что я невиновна, и осудят меня?"
Председатель спросил, хочу ли я говорить. Я подалась вперед.
— Да, я хочу говорить!
Я произнесла отличную речь. Я говорила, что не нужно (и невозможно) доказывать невиновность, а нужно доказывать вину, что обвинитель мой,

[belkafoto.livejournal.com]

— Суд удаляется на совещание.
Судьи встали и вышли. Когда открылась дверь, я увидела в комнате накрытый стол, вазы с фруктами, стаканы. Часы пробили один час.
Через пять минут судьи вошли и председатель прочел:
— "…Осуждается на восемь лет тюремного заключения со строгой изоляцией и четыре года поражения прав". Меня как кипятком ошпарило. Я обернулась и увидела Попова в дурацкой позе, с открытыми, как для объятия, руками. (Потом я поняла, что женщины падали в обморок, а Попов их подхватывал.)

[belkafoto.livejournal.com]

Меня ввели в большой зал, где уже было человек десять осужденных. Между ними я встретила Женю Гольдман и Женю Быховскую. Обе получили по десять тюрьмы. Женя Быховская — одиночного заключения без права переписки.
Все сидели молча, убитые. Никто не плакал. В этот день осудили около ста женщин. Суд заседал шестнадцать часов, в среднем на человека десять минут. Я со своей речью заняла пятнадцать минут. Значит, кого-то осудили за пять минут.

[belkafoto.livejournal.com]

Монахов частенько к нам заглядывал. Он, наверное, и в глазок смотрел, потому что, как-то зайдя, увидел, что мы по-английски читаем какую-то статью, и сказал:
— Здорово вы продвинулись! А я никак не одолею, три раза принимался.
Женя ему шутя сказала:
— Включайтесь в наш кружок, мы вас живо научим.
Он замахал руками:
— Нет уж, избавьте, к себе меня не включайте, лучше проживу без английского!
Но не долго он прожил, бедняга! В конце 1937 года его за либерализм в общении с "врагами народа" арестовали. Говорят, Монахов умер на пересылке во Владивостоке.
Он скрасил нам год жизни в тюрьме. Это был очень хороший человек.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды, когда мы в тюремных длинных трусах самодельных лифчиках делали гимнастику, открылась дверь и вошла целая комиссия. Вид у нас был жалкий: серо-белые бязевые трусы до колен, лифчики из портянок. При открытом окне, и еще открыли дверь, стало очень холодно, и мы стояли, синие от холода, на сквозняке.

[belkafoto.livejournal.com]

Этот разговор был в первый вечер моего прихода, а назавтра я заметила, что все они смущены, шепчутся между собой и что-то хотят мне сказать. Наконец Нема Рабинович, старшая из них, сказала мне:

– У нас уже позади наше наказание, мы готовимся начать новую жизнь. У нас дела были мелкие, случайные, у вас совсем другое. Я думаю, что вы не обидитесь на нас, если те недолгие дни, что мы пробудем здесь, не будем с вами общаться.

Вот так номер! Уж этого я никак не ожидала.

И мы начали жить в небольшой камере – метров пятнадцати – впятером, причем я сидела в одном углу, а они все четверо в другом. Мне кажется, им было еще хуже, чем мне, ужасно стыдно.

[belkafoto.livejournal.com]

Вспомнила и об одном из самых талантливых учеников свое
го мужа: «...Следователь меня спросил, бывал ли Валерий у нас и
какого мнения о нем был мой муж. Наивно полагая, что я говорю
что-то полезное для Валерия, я ответила:
— Муж считал его необыкновенно знающим, талантливым
человеком. Он говорил, что Валерий будет крупным ученым...
На что следователь цинично ответил:
- Все они умники. Нам таких и надо, дураки нам ни к чему.
Много позже я узнала, что Валерий умер на следствии, а Юдель
получил приговор „десять лет без права переписки“ - это означало
смертную казнь. И до сих пор мне снятся сны, что Валерия бьют
палками по его чудесной голове, а Юделя садист-палач расстре
ливает не в затылок, а в лоб, чтобы насладиться предсмертным
ужасом на его лице...»

https://imwerden.de/pdf/adamova-sliozberg_put_2015__ocr.pdf

[belkafoto.livejournal.com]

Родители Ани остались в Харбине,
а она, горячая комсомолка, мечтала уехать в Россию. Мать
на коленях умоляла ее остаться, многие пугали тяжелыми
условиями жизни в СССР, но Аня была непреклонна. Она
приехала в Москву и поступила в институт иностранных
языков (английский язык она знала с детства). Жила она
в общежитии и была в восторге от Москвы, от вуза.
Но через три месяца ее арестовали по подозрению
в шпионаже, была такая удивительная формулировка «П. Ш.».
С десятью годами срока она была прислана на Соловки.
(Потом на Колыме я встречала многих с этой литерой, пре
жде работавших на КВЖД.) Возмущению ее не было предела.
По-своему она боролась: демонстративно не вставала, когда
входило начальство, говорила громко, без разрешения от
крывала форточку. Естественно, попала в карцер. А условия
в карцере были такие: во-первых, надо было догола раз
деться и надеть грязный тюремный халат.

[belkafoto.livejournal.com]

Время от времени, примерно раз в десять дней, к нам в ка
меру врывались человек пять женщин из надзора, раздевали
68 Путь
нас донага и производили обыск. Обыск был невероятно
унизителен: искали в волосах, во рту и даже хуже. Грязными
руками ощупывали тело. Бросали на грязный пол белье, а на
наши жалобы начальник тюрьмы отвечал: «Снявши голову,
по волосам не плачут».

[belkafoto.livejournal.com]

Кстати, Мария по профессии
была историком.
Однажды Мария сказала:
- Если я когда-нибудь выйду отсюда, я начну жить, как-
будто ничего не произошло. Никогда никому не расскажу
о том, что пережила, и сама забуду всё.
Я возмутилась:
- Так говорить может только лицемер. Мы ведь не могли
представить себе, что существует эта темная изнанка нашей
жизнь, но она была. Она была еще тогда, когда мы гуляли на
воле и верили в справедливость. Уже тогда были эти страш
ные допросы, эти подвалы внутренней тюрьмы, где людей
избивали, заставляли подписывать ложь. Как я смогу забыть
об этом, если это будет и тогда, когда я случайно освобожусь?
Я не хочу забыть, я хочу понять.

[belkafoto.livejournal.com]

- Вы все из хорошей жизни, а я в детстве плохо жила.
Мы были нищие. Отца не было, никогда не было, мать нас
с сестрой прижила от хозяина. (Лиза стыдилась этого и ни
когда не рассказывала раньше. Я поняла, почему она так
не любила наши рассказы о детстве, о том, как нас учили
музыке, какие елки нам устраивали, как меня баловал отец.)
И у матери, и у нас с сестрой были хорошие голоса, и мы
пели по дворам, и нам подавали много. Мы бы хорошо жили,
но мать пила. А голос у нее был, как у Неждановой; выпьет,
бывало, и поет, и плачет. Хорошо пела и была добрая, а пила
72 Путь
от горя. Я всегда завидовала детям, которых мать провожала
в школу, а если видела детей с отцом, нарядных, беленьких,
мне хотелось запустить в них комом грязи.
Мы жили в углу в подвале. И вдруг, когда мне было
четырнадцать лет, сделалась революция. К нам пришли люди
и сказали, что нас переселяют из подвала в квартиру на
втором этаже. Там жили буржуи, они всё бросили и убежали
за границу, а нам дали их квартиру со всей обстановкой, со
всеми вещами. Там был рояль, были платья, посуда. Мама
нарядилась, нас нарядила. Нам дали три комнаты. Мы
жили в одной, потому что было холодно, но другие ком
наты берегли, вытирали пыль. А потом стало тепло, и мы
стали жить во всей квартире. Мать работала комендантом
этого дома, а мы с сестрой на фабрике. Мы как в рай по
пали. На фабрике нас все любили, потому что мы всегда
пели - и за работой, и на вечерах. Мы одевались очень
хорошо, потому что у буржуев осталась швейная машинка
и много платьев, и мать всё шила и переделывала платья.
Она и пить бросила

[belkafoto.livejournal.com]

На следующий день мы приехали во Владимирскую тюрьму.
Там я тоже ничего не видела и не чувствовала, кроме рвущей
Суздаль 75
меня боли. Я была в полубреду, и воспоминания об этом пу
тешествии всплывают отрывками. Я помню себя в открытом
грузовике, на котором нас везли в Суздаль. До сих пор я не по
нимаю, почему нас везли среди бела дня в открытом грузовике
по людным улицам Владимира, а не так, как других, словно
груз, накрытых брезентом. И самое удивительное, что посредине
большой, оживленной улицы наш грузовик сломался — лоп
нула шина. Пока шофер менял шину, толпа людей с ужасом
смотрела на нас. Я помню лицо старика еврея: он поднял обе
руки и громко молился по-еврейски, а по его щекам, по седой
бороде непрерывно лились слезы. Наверное, кто-нибудь у него
был в тюрьме. Увидев его искаженное от ужаса лицо, я огля
нулась на своих соседок. Действительно, мы представляли из
себя страшное зрелище: тюремная форма, коричневая с серыми
полосами, тусклые глаза, испуганные зелено-бледные лица...
А вокруг суетящаяся, испуганная охрана, разгоняющая толпу.
Грузовик исправили, и мы поехали дальше

[belkafoto.livejournal.com]

Я отозвалась. Ко мне подошла Ольга Радович, девушка
двадцати шести лет, подтянутая, с уложенными короной
золотистыми косами и каким-то беленьким воротничком
на тюремном платье. Ее неистребимый украинский румянец
пробивался даже сквозь тюремную бледность.
- Я всё мечтала попасть в одну камеру с вами, — сказа
ла Ольга. — У нас с вами, наверное, найдется много общих
интересов, я про вас слышала. А я всё так неинтересно по
падала, не с кем поговорить.
Я про Ольгу тоже слышала: она была искусствоведом
и, кроме того, занималась художественным чтением. У нас,
конечно, было много общих интересов, но в основном мы
впоследствии не очень сошлись: Ольгу удивляли мои мучи
тельные поиски причин, моя жажда справедливости. Для нее
было ясно, что мы попали в лапы к бандитам и нужно как-то
приспособиться и пережить эти страшные годы, не превра
тившись в истеричек и не разложившись морально.

[belkafoto.livejournal.com]

Не помню, в Свердловске или в Иркутске, мы стояли
день, и нас повели в санпропускник. Это было прекрасно
оборудованное учреждение. Раздевались мы внизу и хотели
уже подняться наверх по лестнице, когда увидели, что вдоль
перил снизу доверху выстроились конвоиры. Мы скучились.
Почти все стояли, опустив глаза, с красными пятнами на
лицах. Я подняла глаза и встретилась с глазами офицера, на
чальника конвоя. Он исподлобья смотрел на меня и говорил:
- Ну, давайте, давайте, не задерживаться!
И вдруг я почувствовала облегчение, мне даже стало
смешно.
«Плевать мне на них, они для меня такие же мужчины,
как бык Васька, которого я боялась в детстве», — подумала

[belkafoto.livejournal.com]

Этап продолжался тридцать четыре дня. Был период, когда
нам давали очень мало воды: не хватало посуды, а перегоны
длинные. Я не очень страдала от жажды, но у нас в вагоне
была женщина с тяжелым диабетом. Это была врач, по фа
милии Завалишина. Она умирала от жажды. Мы уступали ей
двойной и тройной паек, но для нее это было на один глоток.
Я экономила из своей порции полстакана для того, чтобы
умыться. Однажды она смотрела, как я чищу зубы и умыва
юсь, и сказала: «Какая жестокость! Умываться водой, когда
хочется пить!» Мне стало ужасно больно, и я до сих пор без
рези в сердце не могу вспомнить ее глаза загнанной лошади.
Она умерла на тридцатый день этапа.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот наступил третий день лагерной жизни, когда нам
сказали, что те, кто чувствует себя в силах, могут выходить
на работу. (Обязательный выход был через неделю.)
84 Путь
Накануне мы волновались, как перед праздником. Во
семнадцать человек, в том числе и я, решили пойти на ра
боту. Так хотелось выйти за зону, пройти по улице, попасть
в неогороженное пространство, увидеть лес, море.
— Выбирайте себе бригадира, - сказал разводящий.
Бригадиром выбрали меня. Я осмотрела уже хозяйским
взглядом свою бригаду. Интеллигентные лица, седые головы.
Два профессора, одна писательница, две пианистки, одна
балерина, человек шесть партработников. Все горожанки.
У всех атрофированы мускулы четырехлетним бездействием.
Все мечтают доказать трудом, какие они честные, как хотят
работать, какие они советские люди. Нас выводят за зону,
и мы идем строящимся городом

[belkafoto.livejournal.com]

Подходит десятник Холмогорский. Это стройный муж
чина лет сорока, щегольски, на наш взгляд, одетый, в серой
каракулевой папахе, блестящих сапогах, в телогрейке, туго
стянутой широким поясом. С любезной улыбкой он обра
щается ко мне и объясняет задание:
— Вы будете копать канаву. Она начата, имеет метр
глубины. Надо углубить ее до трех метров. Норма выра
ботки грунта - девять кубометров в день на человека. Вы
лично можете не работать, норма на бригадира не дается.
Продолжительность рабочего дня в летнее время - пятнадцать
часов. Один час перерыва на обед. Начало работы в шесть
часов утра, конец - в девять вечера. Обед привезут в час.
После этого он выдает тяжелые ржавые лопаты, и мы
приступаем к работе. Мы не понимаем, что это такое девять
кубометров, мы смутно понимаем, что значит пятнадцати
часовой рабочий день. Мы полны энтузиазма.

[belkafoto.livejournal.com]

- Оставьте! Ну, сделали бы полнормы, а то три процента.
Согласитесь, что это маловато. Признавайтесь, бегают ваши
дамы к мужчинам?
- Нет, нет! Разве вы не видите, какие это люди? Как
они стараются изо всех сил. Ведь это же культурные люди,
бывшие члены партии.
И вдруг я вижу, что с лица Колмогорского кто-то сдернул
маску любезного собеседника:
- Ах, бывшие члены партии? Вот если бы вы были про
ститутки, я дал бы вам мыть окошечки, и вы делали бы по три
нормы. Когда эти члены партии в 1929 году раскулачивали
меня, выгоняли из дома с шестью детьми, я им говорил: «Чем
же дети-то виноваты?» Они мне отвечали: «Таков советский
закон». Так вот, соблюдайте советский закон, выбрасывайте
по девять кубометров грунта! - Он хохотал. - Соблюдайте
советский закон!
Я повернулась и пошла.
- Подождите-ка, дамочка! Ведь вы-то не были членом
партии, я видел ваше дело. Буду с вами откровенным. Вы мне
очень нравитесь. Я хотел бы иметь порядочную женщину,
мне надоели эти проститутки. На тяжелой работе, на голоде
вы пропадете. Я вас переведу бригадиром к девушкам в дом,
буду о вас заботиться.

[belkafoto.livejournal.com]

С Галей Прозоровской мы работали на пару на лесо
заготовках. Поначалу она была сильнее и ловчее меня, но
постепенно силы ее начали убывать. Она работала всё медлен
нее и медленнее, и мы кончали нашу общую норму (восемь
кубометров в день на двух человек) всё позднее и позднее.
Все уже уходили домой, а наш штабель не был еще собран,
и двигаться быстрее у нас не было сил.
Я всегда сдавалась первая.
- Бросим, Галя, завтра сложим, я больше не могу.
Галя смотрела на меня глазами загнанной лошади и го
ворила:
-А норма? Переходить на четыреста грамм?
(Выполнявшие норму получали 600 граммов хлеба,
а не выполнявшие — 400 граммов в день. Эти 200 грам
мов разницы решали вопрос нашей жизни, потому что
98 Путь
на 400 граммов хлеба в день нельзя было жить при работе
на пятидесятиградусном морозе.

[belkafoto.livejournal.com]

Машу рукой и опять иду по направлению к дому, и опять
возвращаюсь.
- Галочка, Галя!
Ответа нет. И вдруг слышу скрип саней и топот лоша
ди по параллельной дороге, метров двести от нашей. Бегом
бегу, кричу, натыкаюсь на пни, падаю, задыхаясь от мороза,
крика, бега.
Наконец я около мужика, везущего навоз.
- Ради Бога, спасите, женщина замерзает!
Он очень недоволен. Он тоже замерз, устал и мечтает
о печке, о похлебке, о двухстах граммах вечернего хлеба.
Я умоляю его, я плачу, цепляюсь руками за его бушлат,
когда он хочет уехать. Ругаясь, он поворачивает на нашу до
рогу, и мы вдвоем взваливаем на мерзлый навоз Галю. Сами
идем пешком, потому что лошаденка тоже чуть жива. Минут
через пятнадцать мы в бараке, сидим у печи и едим свою
баланду, поделившись с нашим спасителем. Он оказывает
ся ленинградским певцом. Мы говорим о театре, о музыке,
а очнувшаяся Галя лежит на нарах, согревается, и слезы не
прерывно бегут из ее глаз