За мной пришли.

[arbeka]

За мной пришли. Предупреди маму

Любарскую задержали в ночь с 4 на 5 сентября 1937 года.


— Звонок в дверь раздался после двенадцати ночи. Я подошла к двери и спросила: «Кто там?» — «Это я, Семен», — ответил наш дворник. «В нижней квартире жалуются, что у них протечка, заливает их». Я пошла посмотрела — в ванной, на кухне. «Нет, — говорю, — у нас всё в порядке». — «Ну извините», — и ушел. А я уже понимала, что всё это не к добру. И дело вовсе не в протечках. Надо что-то придумать с письмами, с фотографиями.

Минут через десять опять звонок. «Кто там?» — «Это опять я, Семен». Я снова открыла дверь. Стоит смущенный Семен, а за ним двое: один в штатском, другой — солдат с винтовкой. Тот, что в штатском, протянул мне какую-то бумажку. «Любарская Александра Иосифовна — это вы? Вот ордер на ваш арест». Я смотрела на ордер, как будто прочитала его, но не видела ни одного слова. «Ну что ж, проходите в мою комнату», — проговорила я. А сама пошла к отцу и сказала: «За мной пришли. Предупреди маму».
Тем временем в моей комнате вовсю шел обыск. У меня было довольно много книг и, кроме того, в моей комнате стоял книжный шкаф моей покойной сестры, умершей в 1929 году. И вот у меня, в 1937 году, в разгар борьбы с «врагами народа», находят книгу Троцкого, переписку осужденной Васильевой и письмо Лидии Чуковской, в котором она — черным по белому — пишет, что ее должны арестовать.

Обыск продолжался до рассвета, вспоминала Любарская. Мать собрала для нее полотенце, зубную щетку, мыло и теплую кофту. После этого Любарскую забрали сотрудники НКВД. Однако они не вызвали для этого специальную машину, а повезли задержанную на трамвае.

https://paperpaper.ru/ya-ponimala-chto-rasstrel-neminuem-is/
(via kostyad )

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

— И вот мы вышли из дому: впереди я — «объект» — и два сопровождающих. Они шли позади меня на почтительном расстоянии, вероятно, чтобы не обращать внимания прохожих на это шествие. Ощущение какой-то нереальности происходящего не оставляло меня. Почему-то я покорно иду… Словно не понимаю, что иду в тюрьму… И я уже не человек, а «объект»… Около трамвайной остановки — на углу Введенской улицы и Большого проспекта — мне подали знак: садитесь в трамвай.

Трамвай довез нас почти до Большого дома. И только когда мы свернули за угол на улицу Воинова, «штатский» быстро подошел ко мне и произнес: «У ворот остановитесь». Он нажал какую-то кнопку в стене, железные ворота распахнулись и со скрежетом сомкнулись за моей спиной. Всё. Я в тюрьме.

[belkafoto.livejournal.com]

— В ночь с 10 на 11 ноября меня вызвали к следователю. Это был тот самый щеголеватый молодчик с наманикюренными ногтями и подкрашенными губами, который два месяца назад заполнял мою анкету. «Следователь Слепнев», — представился он. На столе перед ним лежала толстенная многостраничная папка — протокол моего допроса, в котором уже все было написано: и его вопросы, и мои ответы.

На каком-то этапе я упираюсь, на каком-то частично соглашаюсь, пока наконец не признаюсь в покушении на Сталина или еще в чем-то подобном. Но главный упор был на шпионаже. Нужны шпионы. Всё равно, в пользу какой страны. Всё равно, кто они: сторож пригородного огорода, или ученый, или литератор, или редактор детских книг — все годятся.

«Подписывайте протокол», — сказал Слепнев, подвигая ко мне папку. «Нет, я это не подпишу», — сказала я. Слепнев встал из-за стола и подошел ко мне вплотную. «Будете подписывать?» — «Нет». Он размахнулся и ударил меня по лицу. Дальше допрос шел так: «Подписывайте!» — «Не буду!» Удар. «Подписывайте!» — «Не подпишу!» Удар. «Признавайтесь!» — «Не признаюсь!» Удар. И так час за часом. Рассказывать об этом почти невозможно, невозможно передать меру беспомощности, страха, боли, отвращения… Под утро он отправил меня в камеру. А днем в камере, даже в самом дальнем уголке, не разрешалось даже дремать. Надзирательница мигом обнаруживала это. «Не спать!» — раздавался грубый окрик.

Так продолжалось трое суток. В конце третьей ночи я схватила перо и подписалась на одной странице слепневского сочинения. Я не очень вчитывалась в текст, я понимала, что расстрел неминуем, — из этого дома не выходят. Собрав последние силы, я думала только об одном: нет ли на этой бредовой странице чьих-нибудь имен, кроме моего. Нет, как будто нет. Я одна сама себе и шпион, и террорист. Бросив перо, я сказала: «Делайте со мной что хотите, но больше я ничего не подпишу». Слепнев ухмыльнулся: «А нам довольно и этого».

[belkafoto.livejournal.com]

— Гоглидзе молча слушал меня. Потом сказал: «Мы всё проверим. Если ваши показания подтвердятся, вас освободят. И мы должны будем перед вами извиниться». Напоследок Гоглидзе спросил, в каких условиях я нахожусь и нет ли у меня просьб. «Есть, — ответила я. — Я прошу, чтобы следствие наконец закончили. А условия у меня обыкновенные, тюремные. Других просьб у меня нет». И меня увели в камеру.

Мои тюремные подруги слушали меня, раскрыв рот. «Это всё — к освобождению. Радоваться надо», — говорили они. Я и сама начинала так думать. Но что будет с ними?.. Так могу ли я радоваться?

А тюрьма оставалась тюрьмой. И постепенно возникала мысль, что все эти мирные допросы — очередная провокация.

Послабления в деле Александры Любарской начались благодаря помощи писателей Лидии и Корнея Чуковских, а также Самуила Маршака. Они писали генеральному прокурору СССР Андрею Вышинскому и добивались встречи с ним.

Зимой 1939-го они добились приема у генпрокурора, где рассказали о семье Любарской, работе в Детгизе и лучших публикациях издательства при ее редактуре. После этого Вышинский позвонил в Большой дом и потребовал освободить писательницу.

[belkafoto.livejournal.com]

После освобождения Любарская встретилась с Тамарой Габбе, которую выпустили из-под ареста еще в 1937-м. Оказалось, что брат Габбе Михаил был связан с НКВД. Однако как именно, писательница не смогла выяснить.

[belkafoto.livejournal.com]

Как выяснил историк репрессий Анатолий Разумов, следователя Петра Слепнева 1 апреля 1938 года уволили из НКВД, а 10 апреля допрашивали по жалобам Любарской, но не осудили. Слепнев прошел войну в качестве рядового, а после работал заместителем начальника литейного цеха Ленинградского карбюраторного завода. В 1955 году он признал, что в 1937 году пытал обвиняемых.

Александра Любарская пережила в Ленинграде блокаду – работала редактором детских передач на радио. В 1947 году стала членом Союза писателей. Она прожила 94 года и умерла в 2002 году.

[belkafoto.livejournal.com]

idelsong24 марта 2023, 8:56

Обижали ли в Чехословакии судетских немцев?
В 1927 г. Масарик выступил с речью, посвященной 9-летию чехословацкой независимости. В речи он с гордостью сказал, что земельная реформа, начатая 9 лет назад, почти закончена. Реформа была более революционной, чем в любой другой европейской стране. До нее примерно треть земли в Богемии принадлежала 150 аристократическим семействам.

В течение реформы большая часть этой земли была экспроприирована, после долгих споров между социал-демократами и Аграрной партией было решено, что владельцы получают компенсацию в размере от 5 до 40% довоенных цен, и значительная часть ее была продана новым владельцам.

Сразу после речи Масарика в Сенате и в газетах выступил сенатор от Немецкой Христианско-Социальной партии фон Медигер. Он подверг всю реформу разрушительной критике.

Свернуть
Во-первых, сказал он, непонятно, на чем основаны утверждения Масарика, что столь революционная реформа была необходима. Во всяком случае, многочисленные речи политиков напирали главным образом не на социальный, а на национальный ее характер.

Это, говорили политики, наш исторический реванш за битву при Белой Горе, в результате которой нашей землей завладели иностранные землевладельцы, и теперь, возвращая земли чешскому народу, мы восстанавливаем справедливость. В Словакии говорили об историческом реванше за захват мадьярами Великой Моравии в 10 в. Таким образом, по крайней мере, на уровне риторики говорилось, что земля отбирается у немцев и венгров и передается чехословакам.

Но немцы составляли 23% населения Чехословакии, а венгры - 5.6%, и вовсе не все они были крупными помещиками. Но главное, говорил фон Медигер, даже не риторика. Экспроприированная земля передается в ведение Земельного управления, которое дальше решает, кому ее отдать (кстати, не бесплатно, а по рыночным ценам, поэтому бедным крестьянам это было нелегко). Земельное управление - абсолютно непрозрачная организация, как оно решает, кому отдавать землю, никто не знает. Среди ее сотрудников нет немцев. Мы видим, что создаются земледельческие поселения, в том числе в районах страны, населенных немцами и венграми, и что в этих поселениях землю передают исключительно чехам и словакам. Если немцы или венгры придут в Земельное управление и попросят участок земли, им скажут, что свободных участков, к сожалению, нет.

Надо, говорил фон Медигер, срочно расформировать Земельное управление, создать комиссию по расследованию его деятельности, сделать достоянием гласности ее архивы, а процесс раздачи земли сделать прозрачным.

С 1920 по 1926 г. немецкие организации подавали жалобы в комиссию по делам меньшинств при Лиге Наций, но почти все жалобы отвергались. То, что землю в основном отбирают у немцев, отвечали чехословацкие власти, связано с тем, что среди землевладельцев по историческим причинам больше немцев, nothing personal. А на дискриминацию при раздаче земель пожаловаться трудно. Масштабы колонизации, кстати, были не такими, чтобы изменить демографический баланс в этих районах.

Таким образом, в совершенно демократической стране, где меньшинства были пропорционально представлены в парламенте, ползучая дискриминация происходила через непрозрачное бюрократическое (и, говорят, коррумпированное) учреждение.

[belkafoto.livejournal.com]

Другой обидой немцев был принятый в 1926 г. закон о государственном языке. Был принят закон, что государственным языком в стране является чехословацкий. Это, кстати, и словакам не очень понравилось. Таким образом, по этому закону, все официальное делопроизводство должно было производиться только на чехословацком языке, в том числе в районах страны, где все население говорит по-немецки или по-венгерски. Чиновники должны были сдать экзамен по чехословацкому языку. Это, кстати, противоречило обещаниям 1920 г. и практике, что на местном уровне можно было пользоваться немецким языком.

Новый этап конфликта начался после 1933 г. В парламенте Чехословакии практически все меньшинства были представлены националными партиями. Немецких партий было 6, от социал-демократов до национал-социалистов. Даже социал-демократы были отдельно чешские, отдельно немецкие (последние, говорят, в значительной части были еврейскими). Только коммунисты имели общую партию, имевшую, кстати, в парламенте 10% голосов.

Национал-социалисты, кстати, несмотря на название, не были филиалом нацистской партии (их партия образовалась даже раньше нацистской). Как бы то ни было, после прихода Гитлера к власти чехословацкие власти запретили национал-социалистскую партию, и еще одни, Немецкую Национальную партию.
И тогда произошло неожиданное. Была создана новая политическая партия, Судето-немецкая партия, SdP. Она получала щедрую подпитку из Германии, ее лидер ходил в униформе и назывался фюрером. Но формально она никак не была связана с Германией. Она избегала любой расистской риторики, не требовала изменения государственных границ, а выдвигала лозунг системы кантонов наподобие Швейцарии. Хотя их противники, не без оснований, говорили, что это камуфляж.

На выборах 1935 г. за нее проголосовали 68% немцев, и она получила 15% голосов в парламенте - больше, чем любая другая партия. Но в коалицию ее не позвали: смогли образовать широкую коалицию без нее.

После 1933 г. правительство Чехословакии начало строить военные укрепления. Понятно, что укрепления строились в районах, прилегающих в Германии, и населенных немцами. В какой-то момент разразился скандал: стал достоянием гласности циркуляр министерства обороны, по которому к строительству не следует привлекать подрядчиков, у которых все рабочие принадлежат к враждебной национальности и солидаризуются с антигосударственными партиями.

Циркуляр, конечно, был несомненным доказательством дискриминации, и жалоба на него немедленно полетела в комиссию по меньшинствам. Помимо этого, он подробно муссировался в немецкой прессе по обе стороны границы. Германия, заметим, к 1935 г. уже давно вышла из Лиги Наций. Правительство отвечало, что, мол, циркуляр написан конкретным чиновником, он переусердствовал, его действия не отражают политику правительства, у нас нет враждебных наций. Но, впрочем, требование не задействовать на военных объектах людей, которые солидаризуются с антигосударственными партиями, совершенно законно.