После наезда

[arbeka]

После наезда режиссёр упал

Тео́дорос (Те́о) Ангело́пулос (27 апреля 1935, Афины — 24 января 2012[1]) — греческий...

24 января 2012 года Теодорос Ангелопулос попал под мотоцикл на съемках нового фильма «Другое море», которые проходили на шоссе в южном предместье Афин. После наезда режиссёр упал в четырёхметровый бетонный колодец. Его в критическом состоянии доставили в больницу, где врачи попытались оказать ему помощь в отделении интенсивной терапии, но режиссёр скончался[5].

Theodoros Angelopoulos was born in Athens on 27 April 1935. During the Greek Civil War, his father was taken hostage and returned when Angelopoulos was 9 years old; according to the director, the absence of his father and looking for him among the dead bodies (during the "Dekemvriana" in Athens) had a great impact on his cinematography.[7] He studied law at the National and Kapodistrian University of Athens, but after his military service went to Paris to attend the Sorbonne. He soon dropped out to study film at the Institut des hautes études cinématographiques (IDHEC) before returning to Greece. There, he worked as a journalist and film critic. Angelopoulos began making films after the 1967 coup that began the Regime of the Colonels.
...........................
Angelopoulos died late on Tuesday, 24 January 2012, several hours after being involved in an crash while shooting his latest film, The Other Sea in Athens. On that evening, the filmmaker had been with his crew in the area of Drapetsona, near Piraeus when he was hit by a motorcycle ridden by an off-duty police officer. The crash occurred when Angelopoulos, 76, attempted to cross a busy road. He was taken to hospital, where he was treated in an intensive care unit but succumbed to his serious injuries several hours later. Prior to death he suffered at least one heart attack.[16][17]

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

А почему? Потому что обсуждение технических деталей в таких случаях расширяет окно Овертона, делает осуществление ближе. Эти разговоры становятся в обществе возможными, потом - привычными, потом подтягиваются действия. Я сейчас не о внешней цензуре, а только о личном участии: обсуждать детали "правильного" изнасилования, ведения пыток и прочие такие дела - не следует (даже с позиций "только физиологии"), а если произошло - надо из такого общения уходить.

А почему про войну можно? Почему в 2013 году и за годы до того множество людей спокойно и со вкусом обсуждали, что обязательно очень даже можно повоевать? Находили собеседников, со вкусом делились подробностями - отчего именно обязательно можно и даже требуется, если, конечно, за право дело, или если обидит кто, и вообще для общего развития исторического процесса.

Разве утверждение о неизбежности войны не расширяет то самое окно Овертона, не является тем самым социальным действием, которое делает войну более вероятной?

Что важно. "Не было причин" - это до 2014 года. Никакого чейкрыма не было. Просто общество включало в ожидания будущего - большую (достаточно) войну.

Примерно поэтому я с интересом читаю, что говорят в сети - это ж не просто так говорят. Это накликивают будущее. Вот сейчас - что говорят? Какое будущее нам выстраивают наши разговоры, которые имеют обыкновение сбываться - против всех ожиданий, кто бы мог подумать, да не может быть, никогда такого не было - и вот опять.

Итак, я думаю, что настоятельное, детальное и длительное ожидание некого события, уверенность в том, что оно произойдет - в отсутствие четких доказательств, при невозможности обосновать - просто длительное ожидание - это называется "желание". Там не было ужаса и неприятия - тогда, в 2013, об этом говорили со спокойным фаталистическим таким привкусом - ну да, обязательно будет война, это уж так. С некоторым - как я помню - удовольствием говорили, без выраженного в словах одобрения, но с оживлением. Я полагаю, что такое расширение окна Овертона - значимо, и это общественное настроение не позволяет спокойно говорить "никто не хотел, никто совершенно не ждал, а только вдруг наверху решили". Отсюда: нет, дело не в том, чтобы убрать единственную политическую фигуру, и всё будет иначе. Нет, дело совсем не в этом.

И, как и тогда, в 2013-м, меня очень интересует: как же так? Каким образом общество, которое десятки лет верило, что мы - мирная страна, это было частью национальной мифологии ("мы ни на кого не нападаем") - стало напряженно, массово ожидать войну и, в некотором смысле, желать. Причем там видно - большинство понятия не имеет, с кем воевать, там нет четкого образа противника. Вдруг просто многие люди как-то так сорганизовались и стали меж собой говорить: да, будет война, придется нам повоевать. Вот мне и интересно - как это так получается?