Лежачий текст

[arbeka]

Лежачий текст и бегающие картинки

((Сравниваю эро-драму с книжкой-топикстартером.

По теме, убрали сцену "самоудолетворения" гг.
И отказались показать сношение его же с женой.
Смягчая этим картинку.

Похоже, явное упоминание на полконтакт Анны с братом, решили тока намекнуть.
.................
По книжке, он тупо охренел.
Она - бес-страстно контролировала ситуэйшн.

Со стороны Анны, необходимость спать с папиком, вроде, не просматривается.
В ленте, зачем-то увеличили количество браков мамаши Анны.
...........
А еще, как-то я не вкурил тему помолвки в фильме. Это казалось, чуть ли не само собой.
В книжке, гг БЫЛ уверен, что Анна откажется выходить замуж.
В этом случае, трагедия была бы смягчена.
папА спал с одной из девиц сына, а не с "единственной" невестой.
............
В тексте, схожесть жениха с покойным братом, округляет идею
фатальной Анны.
.........
И, да, к переводу, кажется, можно придраться.))

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Литература (https://www.livejournal.com/category/literatura?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

— Нет — Что-то в моем голосе подсказало ей, что я непременно хотел быть услышанным, и она нехотя согласилась.

— Я должен знать, что ты в моей жизни. Я должен всегда это знать.

— Зачем?

— Потому что я должен быть уверен, что могу видеть тебя, слышать тебя, дышать тобой, быть внутри тебя. Мне необходимо это. Я не могу вернуться к прежней жизни… все умерло. Абсолютно невозможно. Для меня нет ничего «после Анны».

— Вот почему ты не можешь смотреть этой опасности в глаза. Ведь так просто, то, что есть жизнь после…

— Я не желаю такого конца. Это не должно случиться. — Поднявшись с кресла, я остановился перед ней. Вероятно, в моих движениях была угроза. Напряженная тишина повисла между нами. Я отшатнулся прочь.

— Думаю, Мартин собирается сделать тебе предложение.

— Да?

— Это будет очень печально для него. Но прекратит эту невыносимую ситуацию.

— Что будет печально для Мартина?

Ледяной холод мрамора, глубокий шок сковал меня. Ее слова, казалось, застыли в воздухе. Как во сне я услышал:

— Мне нравится Мартин. Мы очень счастливы вместе. С ним я могу строить реальную жизнь. Скорее всего я скажу «да». Мартин слишком умен, чтобы предлагать что-то, не имея, по крайней мере, шанса на успех.

Существуют слова, которых лучше не слышать в самом дурном сне.

— Ты предполагаешь выйти замуж за Мартина?

— Предполагаю. Да.

— Ты выйдешь за моего сына?

Существуют ответы, которых лучше не получать.

— Возможно. Я предупреждала тебя вначале. Просила быть осторожным.

— Разрушенные люди опасны. Они знают, что могут выжить.

— Да. Ты хорошо запомнил. Но я останусь с тобой. Я хочу того же, что и ты. Мы сможем продолжать это всю жизнь, вместе. Все легко устроить. Если я буду с Мартином, подумай, как это упростит ситуацию. Мы сможем видеться постоянно. Я сплетусь с тобой, подобно плющу, обвившемуся вокруг дерева. В то самое мгновение, когда увидела тебя, я признала своего правителя и подчинилась.

Ее голос почти выпевал слова, в то время как она сама размеренно двигалась по комнате.

— Но я также хочу Мартина. Хочу разделить его жизнь. Он — моя нормальная сущность. Мы будем похожи на любую пару. Это правильно. Это нормально.

Она произносила «нормально» как благословение.

— Вот чего я хочу. Мне нужно стать женой Мартина. Нам будет хорошо вместе. Для тебя же ничего не изменится, наоборот. Да, скорей наоборот. Выслушай меня. Твоей женой я не буду. О, я знаю, ты даже не думал об этом. Но придется подумать, придется. Скоро начнешь умирать от тоски рядом с Ингрид. И тогда будешь строить планы. И еще. Мартин никогда этого не простит. Он будет потерян для тебя навсегда. Салли страшно разозлится. Я окажусь в центре грандиозного скандала. А ты, ты будешь уничтожен. И ради чего? Ради нашего семейного счастья? Это абсурд! Мы не созданы для этого. Разве у нас нет всего необходимого? Наша потребность друг в друге всегда удовлетворена.

— Ты сумасшедшая, Анна. Вполне возможно, есть основания так говорить. О, Боже

[belkafoto.livejournal.com]

— Я абсолютно в своем уме.

— Как ты разработала все это?

— Я, как ты выражаешься, «разработала это» совершенно хладнокровно. Все уже случилось. Я встретила Мартина — началась наша связь. Это переросло в нечто большее, никто из нас не мог этого вообразить. А потом ты открыл другую сторону своей жизни, и я оказалась в ней. Было трудно контролировать эти два события. Я не знала, что встречу Мартина. Не знала, что встречу тебя.

Но я всегда различаю те силы, которые влияют на мою жизнь. И позволяю им вершить свое дело. Иногда они раздирают меня, как ураган. Иногда просто изменяют землю подо мной, так что мое положение всегда неустойчиво, и что-нибудь или кто-нибудь постоянно поглощается этим массивом. Я же становлюсь только сильней во время землетрясений! Припадаю к земле, и шторм проносится мимо. Я никогда не сопротивляюсь. После оглядываюсь вокруг и говорю: «Итак, это оставило меня. И моя дорогая персона выжила». Я тихо пишу на каменном надгробии моего сердца имя, ушедшее безвозвратно. Это посвящение — дань агонии. А я продолжаю свой путь. Теперь ты и Мартин, возможно, Ингрид и Салли — в самом глазу урагана, сотворенного не мной. Что такое моя власть и где мера ответственности?

— Но ты говоришь о капитуляции, о том, как нечто управляет тобой.

— Эта капитуляция делает тебя моим господином. Ты должен смириться. Если испугаешься, или попытаешься изменить пьесу по ходу действия, или сочинить сценарий, более приемлемый для себя, ты погиб. Склонись же передо мной теперь, и я буду твоей рабой.

И я был с ней, в той комнате, где мы впервые лежали вместе. Как я брал ее? Ничего не помню. Как это происходило тогда? Где был мой язык, руки, член? Лежала она или стояла? Спиной ко мне или к стене? Были ее руки свободны или связаны? Видела ли она мое лицо?

Истории экстаза — бесконечные сказки с плохим концом. Приходят ко всем в свой черед. И путешествие к единственно важному, столь краткому слиянию начинается вновь.

Потом я ушел, лишенный власти господин. Оставив Анну, лежащую в каком-то странном, неловком изломе на столе, безмолвную, ослепительную и неподвижную.

[belkafoto.livejournal.com]

Ты уже не сможешь иметь это. Тебе не удержать. Ни разу в жизни тебе не приходилось ничего удерживать. Как мог ты вообразить, что возможно сохранить рассудок в этой ситуации? Или я, или Мартин. Я должен иметь ее. Я не могу дышать, не могу дышать.

— Любовь моя! Что с тобой? Твоя рука! Ты раздавил бокал! Мартин, беги на кухню, достань бинты и аптечку.

Я тупо смотрел на кровоточащую ладонь и на осколки на столе.

— О, не волнуйся, это только небольшой порез. Вилбур, вы сейчас имели возможность наблюдать неистовство английского семейного обеда.

Вилбур расхохотался. На меня накатило глубокое отвращение к нему. Он сознательно и умно лишил значения эту драматическую сцену.

Ингрид, как всегда, оказалась на высоте. Без лишнего волнения, заботливо и умело перевязала порезанную ладонь и пальцы. Осколки стекла незаметно смела Алиса. Ненавязчивая белая салфетка покрыла алое пятно на столе. Словно простыню набросили поверх мертвого тела.

— Ну так, продолжим. Нелепого отца возвратили к жизни. Теперь все в порядке. Давайте вернемся к действительности. Или, по меньшей мере, к теориям Мартина по этому поводу.

Возможно, тому виной мой тон, или это было затишье после бури в бокале вина, но мои слова встретило молчание. Я с надеждой посмотрел на Ингрид, тускло улыбавшуюся мне, на Анну, выглядевшую печальной, перевел взгляд на Вилбура, чье лицо выражало смущение. Завершив круг, я обернулся к Мартину. В его глазах была лишь забота и участие. Я испытал мгновенное чувство такой силы, что едва не закричал: «Мартин, мой сын, мой сын!» Но никто ничего не услышал, да и крика никакого не было. К счастью, хозяйке удалось спасти ситуацию, и действие вновь покатило по своим рельсам.

Я молча аплодировал Ингрид. Замечательно держишься! Какой легкостью общения обладаешь. Именно легкостью, и в этом все. А я, неужели пьян? Разумеется, нет. Пролить вино не значит его выпить.

Друг за другом мы вышли из столовой и удобно расположились в гостиной. Я сел как можно дальше от всех, Вилбур рядом с Мартином. Анна, по обыкновению замкнутая, скромно опустилась на софу около Ингрид.

Их внешность привлекала внимание наблюдателя разительным контрастом. Ингрид с ее белокурыми, красиво уложенными и блестящими волосами была одета в блузку рубинового шелка и серую вельветовую юбку. На Анне было черное шерстяное платье со смелым декольте. На лоб красиво ложились черные пряди волос.

— Ингрид… и все присутствующие… я очень сожалею. Сегодня вечернее заседание в парламентском доме. Я должен идти, уже около одиннадцати.

— Ты сможешь вести машину? Как твоя рука?

— Несомненно. Ничего страшного.

— Ну что же, и я должен вас покинуть. — Вилбур встал.

— Дорогой, ты подбросишь Вилбура?

— Нет. Нет, ни в коем случае, — прервал ее Вилбур.

— Мы захватим тебя позже — еще кофе, Вилбур, — предложил Мартин.

пожирающие их глазами молодые женщины

[belkafoto.livejournal.com]

Я приостановился в нерешительности.

— Вилбур, поезжайте со мной. Нам по дороге. Вы ведь в Вестбари, не так ли?

— Да-да.

Мы сели в машину. Я тронулся с места.

— Вы знаете, с Анной ничего подобного раньше не происходило, — начал разговор Вилбур. — Хотелось бы думать, что она наконец счастлива. О, изредка мне доводилось видеть ее мужчин, но никогда их семьи. Правда, мать Питера и Элизабет очень близки.

— Питера?

— Да, когда-то, мне казалось, начинался юношеский роман.

Я вспомнил мальчика в розовой спальне в ту ночь, когда умер Астон.

— Это было что-то вроде нерегулярных встреч. И продолжалось довольно долго, но она никак не могла решиться. Он хотел жениться, а она ни в какую. Они расстались. Питер вскоре женился на другой — несчастливо, я рассказывал. За этим обедом я все пытался понять, серьезные ли отношения у Мартина с Анной?

— Вероятно.

Наступила неловкая тишина. Вилбур заговорил первым.

— У вас проблема, мой дорогой друг.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, мужчины крошат в руках бокалы, в то время как пожирающие их глазами молодые женщины страдают глубже, чем от поверхностных ран. Ничего не говорите, мой друг, ничего не говорите.

Гранит, море огней и бурный поток людей быстро проносился мимо. Слишком поздно молчать. Поздно.

— Анна принесла очень много боли разным людям. Хотя, по моему мнению, она совершенно безупречна, но обладает своеобразным даром притягивать катастрофы. С Мартином все может сложиться иначе. Он производит впечатление человека, уважающего чужую свободу. Это жизненно важно для Анны. Попытайтесь удержать ее, и она будет бороться. Вы не сможете ее сломить. Она и так достаточно изломана. Вы сами видите. Ей необходима независимость. Только в этом случае она будет всегда возвращаться домой. Конечно, этот совет я дал бы скорее жениху, но не его отцу. А Мартин, кажется, и не нуждается в этом. Поэтому именно вы, мой друг, обратите внимание на мои слова. Совет, который мог бы спасти вас, давать уже поздно, это ясно. Держаться подальше от Анны.

— Ваш отель, я полагаю. — Я остановил машину.

— Благодарю. Я буду нем как могила, сэр. Во мне хранится больше секретов, чем вы можете вообразить. Почти наверняка мы встретимся снова. Глядя на меня, вы будете сомневаться в существовании этого разговора. Доброй ночи и удачи вам.

Он ушел.

Я поймал отражение своего мимолетного взгляда в боковом зеркале. Внезапно вспомнил свою прежнюю, такую спокойную жизнь. Не есть ли это плата за благополучие? За хорошо устроенную жизнь? За благополучие без чувств? За любовь без страсти, за холодную любовь? За детей, рожденных без горячего желания? За легкую, невыстраданную карьеру? Грехопадение было моей ценой.

Мое лицо в зеркале не говорило мне ничего. То же лицо, раньше выдавшее все Вилбуру.

Баллотировка уже завершилась, и в два тридцать я направился в парламент.

Проезжая мимо дома Анны, я заметил, что машины Мартина там не было.

Я захотел еще раз побывать в той комнате. Мне было необходимо вдохнуть жизнь в картину, врезавшуюся в память. Я должен был увидеть ее тело, стоявшее перед моим внутренним вздором. Должен был еще раз вглядеться в него, распростертое на столе. Должен, должен войти в тот мир опять. Немедленно.

[belkafoto.livejournal.com]

— Я сыграл в рискованную игру. На улице не было автомашины Мартина. — Она была одета в халат темного шелка. С мужским вырезом. Я последовал за ней в комнату, и образ мальчика с густыми кудрявыми волосами и стройной спиной, двигавшейся перед моими глазами, заставил меня содрогнуться. Вызвал воспоминание о юности Мартина, когда он в таком же темном пасленовом халате спускался однажды в холл, встречая меня после какого-то вечернего заседания годы назад. Покачнувшись, она повернулась, и впечатление исчезло, когда халат распахнулся, обнажив ее грудь. Она повела меня к столу. Я воспользовался шелковым поясом и черными оборками внизу халата, в другие времена часто лишавшими мою рабу возможности видеть и говорить. Сам невидимый, я мог поклоняться ей. Не спрашивая ее согласия, исполнять вечный спектакль эротической одержимости.

Когда все закончилось, я набросил халат на тело, бывшее в моих руках таким податливым материалом,

[belkafoto.livejournal.com]

— Нет. Это неверно. Я хотела быть в Париже с Мартином. Ты сам последовал за мной. Ты нуждался во мне. И я пришла.

— А Питер?

— Питер всегда со мной.

— Таится в углу.

— Как хочешь.

— Почему каждый раз нужно проводить расследование, чтобы вытянуть из тебя хотя бы часть правды?

— Потому, мне кажется, что люди задают вопросы, когда готовы к ответам. Они уже предчувствуют, но уверенности нет. Тогда они спрашивают. Это опасный путь.

— Опасный?

— Да, я ненавижу, когда меня допрашивают. С другой стороны, я пытаюсь не лгать. И хочу оставаться такой, какая есть. А как иначе? Если бы я отвечала на любой твой вопрос, что ты от этого выиграл бы? У нас у всех есть своя история. Оставь мою жизнь в покое. Как я поступаю с твоей. Я никогда не спрашивала тебя об Ингрид. Или о других женщинах — были другие?

Я покачал головой.

— Мы оба знаем, что наша близость уникальна. Мы поняли это в первую секунду. Такое не повторяется. Пусть будет все, как есть.

— Я не могу видеть тебя с Мартином. Совсем не могу. Невыносимо. Я в состоянии не думать об этом, пока не вижу вас вместе. Но сегодня… когда я смотрел на вас обоих, меня охватила безумная ярость. Я чувствовал, что могу причинить зло Мартину.

— Вместо этого ты раскрошил бокал. Не бойся. Это крайнее проявление твоего бешенства. Ты органически не способен потерять над собой контроль.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это касается нас. Ты впадаешь в крайности из-за меня. Так не может дальше продолжаться. Постарайся не видеть нас с Мартином. Оставайся поодаль. Сделай одолжение.

Я бросился перед ней на колени.

— Анна, оставь Мартина. Раз и навсегда прекрати это. Я расстанусь с Ингрид. Со временем мы сможем появляться вместе открыто, а первое время будем соблюдать осторожность.

Она вскочила и отшатнулась от меня.

— Никогда. Ни за что. Этого не будет.

— Но почему? Мой Бог, почему?

— Мне не нужно от тебя ничего, кроме того, что уже есть. Но ты разрушишь все, если мы окажемся вместе.

— Нет, нет, это неправда.

— По твоему лицу видно, ты знаешь, что я права. Тебя будут терзать сомнения и страх. И временами для этого будут основания. Я, например, всегда хочу видеть Питера. Возможно, мне будет необходим Мартин. Я не собираюсь менять тот образ жизни, к которому привыкла. Я держу все свои обещания. Плачу все долги. И буду не в силах это изменить.

— Но я дам тебе эту свободу. Дам. Я научусь.

— У тебя ничего бы не вышло. Ты не в состоянии представить, в каком кромешном аду оказался бы. Агония, страдания Ингрид, Мартина, твоя вина, и для чего? Лишь для того, чтобы иметь то, что имеешь и так. И скоро ты подверг бы опасности и это.

— Мартин просил тебя выйти за него замуж?

— Нет. Еще нет:

— Но ты думаешь, он сделает это?

[belkafoto.livejournal.com]

Ингрид сидела за туалетным столиком, накладывая слой крема на лицо и шею. Она старалась не задевать мягких лямок, облегавших ее бледные хрупкие плечи.

«У блондинок сухая кожа» — вот одна из житейских банальностей, застрявших в моей памяти. Хотя Ингрид ни в коем случае нельзя было причислить к фривольным женщинам, обстоятельнейший утренне-вечерний туалет был для нее жизненной необходимостью. Я никогда не видел, чтобы она пропускала этот ритуал. Обыкновенно этот процесс доведения до шаблона сопровождался традиционным повторением этой важнейшей истины: «Я знаю, это скучное занятие. Но у блондинок действительно очень сухая кожа».

[belkafoto.livejournal.com]

В глазах Ингрид была любовь, обращенная ко мне. Ее близость и моя вина возбуждали во мне ярость. Сознание чудовищной опасности вернулось ко мне.

— Что случилось? Что с тобой? — закричала она.

— Ничего. Пустяки. Возраст, наверное. Я внезапно почувствовал себя очень старым.

— Милый мой! Милый, это потому, что дети на грани брака, вот и все. Ты еще достаточно молод. Ты до сих пор наиболее привлекательный из всех мужчин, которых я знаю.

Она была совсем рядом со мной. Ее мягко очерченное тело изогнулось в попытке обнять меня. Я положил руки ей на плечи и, удержав на расстоянии от себя, поцеловал в лоб. Затем двинулся прочь. Мы оба понимали, что это был отказ.

— Существует что-то, о чем ты мне не говорил? — не глядя на меня, она смазывала кремом руки.

— Конечно, нет.

— Тебя что-то беспокоит? Может быть, комитет…

— Нет! Ничего, Ингрид. Я виноват. Я просто впервые почувствовал себя старым и таким уставшим. Теперь все прошло. Я пойду вниз, почитаю немного. Я получил кое-какие бумаги, над которыми придется поработать. Поднимусь наверх позже.

Гневный взгляд сверкнул между нами. Я сделал вид, что не заметил, и покинул комнату.

[belkafoto.livejournal.com]

Завтрак на следующее утро был односложным и весьма прохладным. К моему стыду, постоянное беспокойство Ингрид обо мне торжествовало над желанием платить мне той же монетой.

Но я оставался холоден. Я страстно желал сохранять между нами дистанцию, которая могла бы выработать новую модель поведения. Если рассудить, это было последовательное разрушение самих основ брака.

сжав губы, улыбнулась, отклонила голову,

[belkafoto.livejournal.com]

— Я хочу двадцатого организовать отцу день рождения. Думаю, ему было бы очень приятно, если бы мы все смогли приехать к обеду и остаться на воскресный ленч. Я поговорю с Сеси. Договорюсь о меню сейчас. Салли и я поможем Сеси приготовить все. Ну и, конечно, Анна. Она тоже сможет помочь.

Это стремление привязать Анну к семейной жизни показалось мне частью плана моей жены. Но как она не видит всей неуместности появления Анны на кухне? Я представил себе четырех женщин вместе. Сеси, Ингрид, Салли, хлопотливые и умелые, на собственной домашней территории, и Анна, вплетающая свою тайную силу в мистерию приготовления пищи. Анна, насыщающая все вокруг своей женской сущностью, бесконечно более притягательной, чем обычный шарм благоразумного обаяния. Остальные женщины казались рядом с ней вырезанными из картона фигурками, одна Анна была реальна, великолепна и вызывающе опасна.

— Я спущусь вниз позже. Счет я оплачу, воскресный ленч должен удастся на славу.

— Хорошо. Я уверена, что отец будет очень взволнован. Присутствующих можно обсудить позже.

Она взглянула на часы. В голосе Ингрид звучали командные интонации. Это был реванш за прошлую ночь.

— Я тоже должна буду уйти, — сказала она. Я наклонился, чтобы привычно поцеловать ее в щеку. Но она, сжав губы, улыбнулась, отклонила голову, и мои губы уткнулись в волосы. Возможно, это и было легкое изменение ритуала, движение от кожи к волосам, наше постепенное отдаление друг от друга.

[belkafoto.livejournal.com]

28

Я никогда не был рабом Хартли. Это был дом Эдварда. Место, где родилась Ингрид и где прошло ее детство. Место, где она каталась верхом и удила рыбу с Эдвардом во время школьных каникул.

— Взгляни, вот здесь я свалилась с лошади. Отец думал, что я разбилась. Но это был только сильный ушиб. А тут я любила сидеть и мечтать. А там, за этим розовым кустом, меня поцеловал мой первый мальчик! — Я слушал грезы ее памяти с вежливостью, обеспокоившей меня. Влюбленный мужчина не выслушивает рассказы о детстве своей возлюбленной с таким отчуждением. Не смотрит на дом, служивший ей прибежищем, с таким равнодушием в глазах.

Приехав воскресным вечером в Хартли, я рассматривал все вокруг так, как могла бы Анна, увидевшая его в первый раз.

[belkafoto.livejournal.com]

Анна в этот раз была в брюках. Серых и выдержанных в мужском стиле. Этот свободный загородный вид как-то сильно изменил ее внешность.

Поздоровавшись, она прошла наверх. Спустя некоторое время вернулась в темно-голубом платье, раньше я его не видел. Она все еще поражала меня своей изменчивостью. Я заметил, что она несколько нездорова, возбуждена. Никогда прежде не видел Анну в таком состоянии.

[belkafoto.livejournal.com]

Репетиции ритуалов могут в дальнейшем служить утешением для души. Я согласен с Салли. У нас было приличное детство… в большинстве случаев.

— Разве не в каждом? — Ингрид засмеялась.

— О, все неблагодарные дети могут вспомнить хотя бы несколько случаев, когда родители терпели с ними неудачу. У меня, к счастью, их было мало.

— Ну, скажи-ка нам, — попросил Эдвард, — вы нас всех совершенно заинтриговали. Что там в списке? Может, они, по секрету, били вас? — Эдвард весело потер руки.

— Все было так размеренно и упорядоченно. Совершенно отсутствовали хаос и страсть. — Лицо Мартина стало неподвижным, он словно цедил слова. Голос был абсолютно ровным и плоским. Так бывает, когда мы испытываем внутреннюю боль. Усилие скрыть это лишает наши слова цвета и выражения.

Мы глядели друг на друга через стол. Отец, который перестал понимать собственного сына. И сын, полагавший, что знает своего отца.

— Ну, хорошо, — прервал молчание Джонатан, — если вы хотите хаоса и страсти, стоит пожить в нашем доме. Мой отец законченный джентльмен. Но ни для кого не секрет, что он всегда был отчаянным женолюбом. Они с моей матерью ужасно ссорились. Но она тем не менее осталась с ним. Ради меня и моей сестры, должно быть. Сейчас они совершенно счастливы.

Некоторое время назад он заболел. То, что я сейчас скажу, звучит несколько жестоко, но она радовалась его слабости. Он оказался в абсолютной зависимости от нее, как послушный ребенок со своей доброй нянькой.

— Как само время работает на молодых. На вас, безрассудных молодых людей, — заметил Эдвард.

— Что бы я мог вам порассказать!

— До тебя, Анна, Мартин был совершенно инфантильным светским молодым человеком, — вступила в разговор Салли.

Анна улыбнулась:

— Это я уже слышала.

— Да?! От кого?

— От самого Мартина.

— А между вами полное согласие, да, Мартин?

— Не совсем, — протянула Анна — Я не была этим удивлена. Мартин так привлекателен.

— Он необычайно хорош собой, — произнесла Ингрид. — И это говорит гордая мать. А теперь давайте разойдемся пораньше спать. У кого-то завтра день рождения. — Ингрид поцеловала Эдварда.

На лестничной площадке обменялись пожеланиями спокойной ночи и приятных снов. Но для молодых это было лишь пустяковым препятствием. Анну поместили в «гиацинтовой» спальне, рядом с Эдвардом. Рядом с ней расположился Мартин в комнате «цветущего плюща».

— На мой вкус, все это убранство чересчур галантерейно и женственно. Но Эдвард рассказывал, с какой тщательностью и заботой подбирались расшитые постельные покрывала и шторы. Теперь я думаю, что это как бы дань любви нашей бабушке.

Ингрид погладила его щеку.

[belkafoto.livejournal.com]

— Как ты добр, Мартин. Все правильно, ну а теперь разойдемся. Мы будем здесь, в конце коридора. — Она улыбнулась. Это вышло как-то конспиративно: «Это специально для вас, но абсолютно не должно вас стеснять».

Мы отправились в наши спальни. Я чувствовал унижение, не испытанное мною прежде. Тело казалось отяжелевшим и неуклюжим. Я прислонился к двери, закрывшейся за нами.

— Это было не слишком скромно, — сказал я колюче Ингрид.

— Скромно! Скромно — какое страшное слово. Мы другое поколение. Это совершенно естественно, им нужна уверенность, что мы находимся не слишком близко от них. С другой стороны, мне не хотелось бы смущать Эдварда, поэтому мы разместили всех отдельно. Я, конечно, не знаю, как далеко зашли отношения Джонатана и Салли. Эта пара действительно напрягает всех. Анна и Мартин — совсем другое дело.

— Кажется, Анна уже взяла тебя в плен своим блеском.

— Это непреодолимая стихийная сила, форс-мажор, мой дорогой. — Ингрид начала раздеваться. Во время обычного ритуала с кремами за туалетным столиком она неожиданно приостановилась и сказала: — Иногда что-то происходит между нами. Я не понимаю этого. Но не думай, пожалуйста, что я ничего не сознаю. Я точно знаю, что ты мне верен и предан, знаю, что у тебя сейчас нет твоего дела. Мы никогда не были людьми, привыкшими к откровенным разговорам, но как раз этого я и ждала. Это звучит самонадеянно? Я имею в виду твои дела. Это не значит, что ты обязан во всем быть со мной открытым. Я не Джейн Робинсон. То, что Мартин сказал об отсутствии хаоса и страсти… именно это я находила всегда привлекательным в тебе. И до сих пор нахожу. Для нас это правильный путь, наиболее правильный. Разве я не права?

— О, Ингрид. Моя милая, я виноват перед тобой. Я понимаю, это ужасная банальность, но у меня действительно возникла проблема, и я должен решить ее сам. Ты так мудра, позволяя мне разобраться во всем одному.

[belkafoto.livejournal.com]

Я двинулся к ней, отчаявшийся и безнадежный. Держа руки на животе, она сказала:

— Нет. Я не могу — кровь. — Затем она упала передо мной на колени, рот был приоткрыт, в ожидании набухли губы. Я наклонился над ней. Ее голова откинулась назад, глаза были закрыты, словно в каком-то ритуальном коленопреклонении.

Я включился в это действо. Брачный ритуал завершился. Наслаждение было другим. Открыв глаза, я вгляделся в ее изменчивые тонкие черты, искаженные насилием. Истекая, я подумал о безнадежности удовольствия. Я все еще находился в ловушке моего собственного тела.

Комната пылала лунным светом. Уходя, она произнесла:

— Я ответила «да» сегодня Мартину. Он собирается объявить это завтра за ленчем. Он хочет сделать это на семейном празднике. Тебе будет трудно выдержать. Но прошу тебя, помни, я остаюсь для тебя всем, в чем ты нуждаешься. Ты живешь во мне — Она провела ладонью по губам и сказала: — Помни — все, всегда — И проскользнула в дверь.

Я склонил голову и сидел один в быстро темнеющей комнате. Почувствовал, как тяжкое бремя согнуло мои плечи. Во мраке множились листья олив, и диванные подушки мелькали перед глазами. Смутно осознавая их уют и красоту, я лег на них. Они казались зеленой рощей в свете уходящей луны. Гнев и ненависть оставили меня. Я снова мог нести свою ношу. Я мог держать в руках «все, всегда».

Не знаю, сколько прошло времени, когда я тихо лег в постель рядом с Ингрид и глубоко заснул. Утром я твердо знал, что не хочу видеть Анну и Мартина, когда они станут официальной четой. Мне предстояло научиться выдерживать всю тяжесть этой реальности.

Ломота между плечами тупой болью напомнила мне о том, какое бремя я решил нести. Другие прятали боль в потоке крови, в кишках, у иных страдание достигало поверхности кожи ежедневными стигматами. Детский образ одной святой картинки моей католической нянюшки «Крестный путь на Голгофу» стал на все последующие годы внутренним образом моих душевных мук.

— Я пойду быстро выпью чаю с тостами на кухне, потом немного погуляю. Вернусь к ленчу. Как ты думаешь?

— Конечно, все поймут, — сказала Ингрид.

— В Хартли всегда было так. Завтрак здесь может продолжаться до самого ленча.

Сеси была на кухне. Она неодобрительно наблюдала за тем, как я поглощаю тосты, стоя около стола. Потом, услышав смех Салли, доносившийся из столовой, я открыл дверь и исчез.

Я прошел через обнесенный стеной огород. Его идеальный порядок напомнил мне о том, что дикая природа способна быть покорной и приносить нам пользу. Я вышел на луговину, где в другие дни пони, принадлежавшие Ингрид, а потом и нашим собственным детям, щипали траву. Все, что я видел: сад, луга, почти сухие русла ручьев — говорило о жизни, от которой я был навсегда отчужден.

Кто этот молодой человек, прогуливавшийся по этому лугу, когда он только ухаживал за Ингрид? Где отец, который фотографировал Салли и Мартина, с неуклюжим самодовольством идущих рысью на своих пони?

Я сумел возвратиться в свою комнату, ни разу ни с кем не столкнувшись. Принялся за работу над моими бумагами и старался собраться и взять себя в руки до ленча.

— За Эдварда. — Тост был моим. — Счастливого дня рождения и многих лет жизни всем нам.

— За Эдварда. — Мы подняли бокалы. Анна нервно взглянула на Мартина. Он поднялся и заговорил:

[belkafoto.livejournal.com]

— Дед… и все… Я хочу вам всем нечто сообщить. Мы с Анной подумали, что будет уместно, в честь твоего дня рождения, огласить нашу помолвку! Мама… Дед… — Он смотрел на нас, полный страстного желания, умоляющий, статный и красивый. Легкий оттенок триумфа был в его глазах.

— Вот и прекрасно. Очень хорошо, — сказала Ингрид, — изумительно. Поздравляю, Мартин. Анна, я так счастлива за вас обоих.

— Мартин, я не могу выразить словами, что это значит для меня, — растроганно проговорил Эдвард… — В мой день рождения… Так трогательно, мой мальчик, так трогательно. — Он посмотрел на Ингрид. — У Мартина всегда была нежная душа. Ты сделала хорошо, моя дорогая, — обратился он к Анне. — Ты не возражаешь, что я называю тебя так? Мой внук очень специфичен. Помни, он тоже счастлив, очень счастлив. Милая девочка, прелесть… я думал так с первой секунды нашей встречи.

Салли вскочила и заключила брата в объятия.

— Поздравления вам двоим. Это потрясающая новость.

Вмешался Джонатан со словами:

— Отлично сработано, Мартин! Помни, я видел, что дело к тому идет. Разве не так, Салли? Я всегда говорил, что Анна и Мартин созданы друг для друга. Заметно с самого начала. Этот ваш суперхолодный имидж ни на минуту меня не одурачил. Головы полетели с плеч от любви. В этом нет никаких сомнений.

— Скажи что-нибудь. Ты единственный ничего еще не произнес. Ну, скажи же сейчас. Это необходимо.

— Мартин.

— Па.

— Что может сказать отец в такой ситуации? Это странный и удивительный день. Мои наилучшие пожелания вам обоим.

Должно быть, это хорошо прозвучало, потому что в ответной улыбке было:

— Спасибо, па.

— Вы собираетесь отмечать свадьбу в Хартли? Вы должны…

[belkafoto.livejournal.com]

— У нас еще есть время обдумать все это, — примирительно сказала Ингрид. — А действительно, когда вы думаете устроить свадьбу? Наметили какую-нибудь дату?

— На самом деле еще нет, — ответила Анна.

— Так скоро, как только возможно, — почти перебил ее Мартин. — Мы предполагаем через три месяца, считая с сегодняшнего дня, если, конечно, все будет в порядке.

— Три месяца! Это не слишком долгий срок! — Ингрид уже планировала свадьбу.

— Но может быть, мы все-таки отпразднуем это событие тихо и скромно. Анна ненавидит большие свадьбы.

— В самом деле? — сказала Ингрид, пытаясь скрыть разочарование и досаду.

...................
Да. Анна несколько старше. И совсем не того сорта девушка, каких я приводил домой раньше. — Он засмеялся.

— В самом деле ты действительно приводил их, как ты сам говорил об этом, в большом количестве.

— Это шокировало тебя?

— Нет. Совсем нет.

— Ты был всегда таким правильным. О, не ханжой, разумеется (добавление было поспешным). Но ты понимаешь, они все были… несколько нереальны.

— Они все были очень привлекательны. Как одна — блондинки, это отмечала твоя мать.

— Да. Я довольно долго предпочитал белокурых девушек. Это был бы лишний разговор с каким-нибудь другим отцом, но сегодня я чувствую тебя гораздо более близким, чем когда-либо раньше. В течение многих лет я казался себе кем-то вроде принца. Это вовсе не являлось неразборчивостью. А было скорее похоже на сумасшедшее бешенство.

— Которое остановила Анна.

— Да, Анна. Она вошла в мою жизнь, па. Думаю, я оказался у нее в рабстве. Это необычайно сильное чувство. Мне было так трудно сохранять осторожность. Верно играть, чтобы только не потерять ее. Она так усложняла все, конечно, заранее она не могла предполагать, что мне удастся с самого начала взять наши отношения в свои руки. Теперь она уверена во мне.

— А из-за чего возникали сложности?

— У нее была очень тяжелая дружба с братом. Он умер. Потом развод родителей. После длительная связь с парнем, который не имел никакой работы.

— Что случилось с ее братом? — Вопрос был задан дурным отцом. Но добрый сын ответил: — Какая-то ужасная трагедия. Она мало говорила об этом.

— А кто тот малый, с которым она была близка?

— Его звали Питером. Они почти подошли к браку, как мне кажется. Еще у нее было несколько других коротких историй… ну, ты понимаешь.

— Все в порядке, я предполагал что-то подобное. Ведь ей тридцать два — тридцать три, не так ли?

— М-м. Она очень чувствительна. Ненавидит быть связанной. Я вынужден быть предельно осторожным. Я должен предоставлять ей максимум свободы, чтобы удержать ее — Он, задумавшись, помолчал — Мы никогда прежде не разговаривали так, да, отец?

— Нет.

— Мне кажется, что помолвка, особенно с таким человеком, как Анна, сделает меня… более зрелым. В этом утверждении не слишком много пафоса? — Он улыбнулся мне. Его красота, статность и счастье в глазах, соединившись, сделали его подобным юному Богу, шагающему к своему золотому будущему. Я же почувствовал себя тяжелым, изнуренным спутником, обреченным лишь наблюдать сияние солнечного света, щедро исходившее от этого замкнутого ребенка.

Мартин тронул меня за плечо.

— Я хотел сказать, что сожалею о словах, сказанных прошлой ночью, насчет хаоса и страсти. Это, конечно, нонсенс. Ты был чудесным отцом. Между нами была некоторая дистанция, но это из-за твоей работы и различных обязательств. Все-таки ты никогда меня не подавлял. И если бы мы были очень близки, ты оказался бы чересчур втянутым в мою жизнь, возможно, я возненавидел бы это вмешательство. Еще хотелось бы поблагодарить тебя за доверие. Я уверен, что это ты советовал дедушке, когда решались мои материальные проблемы. Это огромная помощь. Мы с Анной собираемся начать поиски дома на следующей неделе. У Анны есть деньги, ты знаешь. Но я сам хочу обеспечивать нас. Иначе я не могу. Она хочет продать свой маленький домик, а я — свою квартиру. Надеюсь, этих денег хватит, чтобы купить соответствующий дом с помощью агентства в Челси. Боже, я действительно счастлив. Я совсем не был уверен, что она скажет «да». Ну разве жизнь не замечательная штука?

[belkafoto.livejournal.com]

30

Отец Анны был англичанином того сорта, который на всех, видевших его, производил впечатление джентльмена. У итальянцев, французов, немцев есть своя аристократия, но только настоящий английский джентльмен отличается весьма строгими нравственными принципами, прикрывая их щитом совершенных манер. Именно таким был Чарлз Энтони Бартон. Приветствуя нас, он поклонился, и мы отправились на ленч в «Клэридж».

— Я сожалею, что моя жена не может встретиться с вами. Дочери слегка нездоровится. — Я вспомнил, что у него есть дочь от второго брака. Мы, в свою очередь, оправдали отсутствие Салли. Ее новая служба требовала присутствия на официальных ленчах.

— Давайте присядем. Ингрид, какой напиток вы предпочитаете? Могу я называть вас Ингрид? Может быть, шампанское?

— Это было бы приятно, — согласилась Ингрид.

— Мне виски, пожалуйста.

Наконец подъехали Мартин с Анной. Она лишь слегка задела губами щеку отца.

— Познакомься. Это Мартин.

Чарлз Бартон повернулся приветствовать моего сына. Его голова слегка дернулась, словно от удара. В следующую секунду он взял себя в руки.

— Мне чрезвычайно приятно встретиться с вами, Мартин — Он глядел на Анну: — Ты держала этого молодого человека в большом секрете. Я рад за вас обоих.

Мы медленно расселись.

— Сэр. Я осознаю свою вину. Я был обязан мчаться сквозь ночь, чтобы умолять позволить мне жениться на Анне. Но если говорить откровенно, было так трудно добиться ее согласия, что все остальное улетучилось из моей головы. Прошу вас, простите меня.

— Что за изящный спич! Ну, разумеется, я прощаю вас. Я ничего подобного и не предполагал — К нему вернулось равновесие, и он принялся осторожно изучать Мартина. — Анна, насколько я могу судить, ты очень счастлива, девочка!

— А теперь, отец, расскажи Мартину, как счастлив он.

— Совершенно очевидно, что Мартину это уже ясно.

Официант неслышно парил. Мы сделали заказ. Шутки, единственные в своем роде для каждого такого семейного собрания и вполне заурядные для других, порхали вокруг стола. Пока еда медленно тянулась, я отметил, как сильно любит свою дочь отец Анны.

Когда они после ленча поцеловались на прощанье, он придержал ее локоть и прошептал что-то:

— Я не согласна. Не то чтобы сильное… — Она поймала мой взгляд и, повернувшись к Ингрид, сказала: — Мой отец думает, что Мартин похож на моего брата Астона.

— Анна! — Шокированный, ее отец отшатнулся от нее и столкнулся с Мартином, едва удержавшим его.

Они смотрели друг на друга. Мартин заговорил первым:

— Это, должно быть, чудовищный удар для вас… Такое сходство… Если оно действительно существует… — Он остановился в замешательстве.

— У вас добрый сын. — Чарлз Бартон повернулся к Ингрид — Простите мне эту ноту печали при таких счастливых обстоятельствах. Всего лишь поверхностное сходство. Анна может подтвердить это. Я должен был держать свое мнение при себе. Мы скоро встретимся снова. До свидания, Мартин. Я рад, в самом деле рад, думая о вас как о своем зяте. До свидания, Анна. Будь счастлива, моя дорогая. — Он пожал всем руки. Казалось, эти несколько часов состарили его на целые годы. Больной и постаревший, он покинул нас.

[belkafoto.livejournal.com]

— Он сдал в аренду свою квартиру кому-то для бизнеса и говорит, что рента пойдет на бытовые расходы. Эта конюшня, дом Анны, пойдет на продажу немедленно. Мартин полагает, что это будет нетрудно. Он собирается воспользоваться частью денег из трастового фонда для покрытия стоимости нового дома. Раньше этот дом сдавали семьям на небольшие сроки — по-видимому, он нуждается в основательной переделке. Въедут они туда после окончания работ. Предполагается тихая, скромная свадьба в конце следующего месяца. Все получается очень гладко, слишком скоропостижно, чуть ли не клинично. Итак, свадьбы в Хартли не будет. Сначала запись в регистрационном офисе, затем семейный ленч. Они непоколебимы. Ее мать, очевидно, приедет за неделю до торжества. По меньшей мере мы должны встретиться с ней до официальной церемонии. Хорошо бы нам навестить ее за ленчем, или за обедом, или еще как-нибудь. Будем надеяться, что Салли преподнесет нам что-нибудь более традиционное. В довершение всех моих беспокойств я чувствую себя почти обманутой.

— Салли все сделает так, как ты хочешь. Она настоящее сокровище, благоразумна, прелестна, не выходящая за рамки общепринятого девушка среднего класса.

— Спасибо Господу за Салли! Тебе не кажется, Мартин сильно изменился? Он был совсем другим. Для того бесконечного потока влюбленных блондинок. Бригада воскресных ленчей.

— Полагаю, их исчезновение только к лучшему.

— Да, Анна — поцелуй смерти для всего этого.

Фраза повисла в воздухе на секунду дольше, чем мне хотелось.

— Я спросила Мартина об Анне.

— Да? И что же он рассказал?

— Что ему было щемяще грустно слушать о ее прошлом, что Астон совершил самоубийство. Как я догадываюсь, это был очень странный юноша. Я нашла статью, вышедшую на другой день после его смерти, все это как-то слишком незаурядно. О, дорогой, я ничего не хочу сказать, но мне показалось…

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. В этом нет ничего неслыханного. Пубертатный период, рассветная юность — это довольно тяжело для некоторых мальчиков.

— К концу разговора Мартин был просто рассержен. Как-то все слишком чрезмерно. «Это моя жизнь, я знаю, что делаю». Меня заместила Анна… Она для него теперь на первом месте… Как будто так и должно быть. Она смотрела на меня насмешливо. Наша собственная жизнь несколько перегружена в настоящий момент, ты не находишь?

— Немного. Это пройдет.

— Если бы я не знала тебя так хорошо, могла бы сейчас убедиться, что ты скрываешь от меня какое-то дело.

— Ты могла бы? Я польщен.

— Ну хорошо, не будем продолжать. Я не могу этого выносить и не буду поддерживать разговор в таком тоне.

Но она сама вызвала меня на него своим взглядом.

— Мне казалось, я должным образом предупреждал, — прозвучало вслух. Между тем мой внутренний голос произнес: «У меня нет никакого дела, ведь это невозможно назвать делом. Я погубил свое тело, душу и разум. Все мое существование заключалось теперь во встречах с Анной. Моя жизнь до нее оказалась абсолютной ложью, и ты, Ингрид, сыграла в этом не последнюю роль. Без Анны для меня не будет ничего. Ничего после нее».

[belkafoto.livejournal.com]

Когда настало время, она написала в календаре. Назначила время от четырех до шести в день накануне ее свадьбы. Она взяла ленту, небесно-голубую, и несколько раз обвила ею дневник. Как будто погладила мое лицо и, приласкав, сказала: «Все. Всегда. Помни».

[belkafoto.livejournal.com]

32

Анна и ее мать Элизабет сидели на софе в гостиной. Рядом со спокойной и сдержанной, как всегда, Анной ее мать выглядела чуть ли не хорошенькой птичкой. Темные глаза и волосы, переданные дочери, приводили в замешательство своим несоответствием всему ее облику.

Вокруг нее висела утомительная атмосфера нарочитой живости. Мне пришло в голову, что именно эта привычка провоцировала ее на слишком открытую улыбку чересчур быстрого, а потому фальшивого дружеского присоединения.

Да, проделанное ею путешествие было изнурительным. Но оно несло с собой чудесные надежды на будущее. Элизабет отвечала на мои вопросы, касавшиеся ее поездки. Затем она повернулась к Ингрид:

— Вы любите ездить по свету, Ингрид?

— Нет, скорее нет…

[belkafoto.livejournal.com]

— Телефонные звонки слишком безличны, что бы об этом ни говорили. Но Анна всегда остается замкнутой. Ты ведь с детства была очень скрытной, так, моя дорогая? — Она опять потрепала руку Анны. — Знаешь, когда вы с Астоном были маленькими, вы оба были для нас совершенно закрыты. — Повернулась к Мартину: — Ты же знаешь об Астоне, Мартин, я уверена в этом. Ты чуть-чуть похож на него. Анна говорила тебе об этом? — Это замечание выглядело вполне невинным. Элизабет одарила Мартина быстрой нервной улыбкой.

— Да, действительно. Анна упоминала об этом. — Голос Мартина был полон любезности.

— Когда они были маленькими, мне казалось, что у них существовало какое-то тайное общество. Они кодировали слова, передавали какие-то странные сигналы — и все это было задумано для того, чтобы затруднить нам, родителям, понимание. — Она засияла улыбкой, глядя на Анну. — Ты ведь действительно была очень непослушна и капризна, не так ли?

— Капризна! — Мартин рассмеялся. — Я не могу этого представить.

болтать, успешно задевая свою дочь

[belkafoto.livejournal.com]

В ее словах была заметна чрезвычайная ранимость и беззащитность, но она придавала ей только большую привлекательность. Двое очень умных мужчин женились на ней. Ее живость, ее очарование, ее миниатюрное тельце птенца должны были всех покорять в прошедшие годы.

Я легко мог догадаться, что ее нынешнее лицо являлось лишь пожухшим слепком прелестного молодого личика; его не облагородили ни мудрость, ни самоосознание, способные дать красоту зрелости. Она была, как мне показалось, не слишком умной женщиной, и ее отношения с детьми не могли быть глубокими. Я почувствовал неожиданную неприязнь к Астону, и меня совершенно не тронула нарисованная Элизабет картина детства моей возлюбленной. Возможно, в этом и была огромная сила матери, ей удавалось извлекать из своих страданий жалость. Пока она продолжала болтать, успешно задевая свою дочь. Анна безмолвно сидела рядом.

[belkafoto.livejournal.com]

— О, дорогая, о, моя дорогая. С Парижем связано для тебя столько счастливых воспоминаний, не так ли? — Она ясным взором глядела на Анну, которая теперь кипела от ярости.

— М-да.

— Каких? — спросила Ингрид.

— Первый роман Анны (она осторожно подбирала слова) был в Париже. Мы оставили Рим после… трагедии и провели некоторое время в Париже. Питер тогда только начинал учиться, сейчас он по-прежнему живет там. Теперь он женат… бедный мальчик. Это была чудовищная неудача. Его мать рассказала мне, что раньше он часто приезжал в Лондон. Как раз недавно он продал небольшую квартирку, которую держал здесь. Вы его никогда не видели? Я думаю, это так приятно, когда дружба сохраняется и после окончания романа. Вы со мной не согласны? — Она повернулась к Ингрид.

— Мама, пожалуйста… — воскликнула Анна.

— О, моя милая! Я опять слишком много болтаю? Анна, ты рассердилась на меня?

— Нет, совсем нет.

— Мартин, я уверена, у тебя были увлечения до Анны.

— Один раз или два.

— И все блондинки, — вставила только что появившаяся Салли — Сотни блондинок промаршировали через эту комнату. Мой любимый братец был настоящим донжуаном.

— Но уверяю тебя, те дни миновали. — Мартин улыбался Элизабет. — Мы очень счастливы.

— Я вижу это! Анна, ты очень удачливая девочка. О, Анна, ну перестань дуться на меня. Мы с матерью Питера по-прежнему встречаемся. Это было совершенно невинное замечание.

— Чем занимается Питер? — спросил я.

— После трех поколений чиновников он стал психиатром, чем всех несказанно удивил. У него чрезвычайно удачная практика в Париже. Французский — его второй язык, и он иногда говорит, что другой язык заставляет выражать свою мысль яснее, более правдиво и логично — Она засмеялась и сказала: — Я заговорила совсем как Вилбур.

— Зачем он бывал в Лондоне?

— Я полагаю, в связи с работой. Я, право, не знаю. Но мне кажется, это следует из последнего письма его матери. Она упоминала, что он внезапно продал свою квартиру и…

Анна встала. Со спокойным «прошу прощения» она покинула комнату. За ее спиной осталась неловкая тишина.

— О! Я хотела бы никогда не начинать этого разговора. Меня не перестает изумлять ничтожность поводов для скрытности Анны.

— Может быть, это защита? — спросил Мартин.

— Защита от чего?

— Не могу представить, — ответил Мартин.

Умница Мартин. Теперь он тоже видит ее насквозь — эта роковая мать так скоро обнаруживает себя. Неудивительно, что Анна и Мартин замкнулись друг на друге, объединились против нее в своем собственном тайном мире. И совсем не странно, что они все разбежались — не сумев избежать трагедии и связанного с ней чувства вины, попытались в одиночку нести свою виновность. Так молчание, разделенность и печаль определили новый жизненный путь. Были новые браки, новые привязанности, стремление убежать от всего пережитого. Они все еще были в капкане своего прошлого — каждый из них, — агонизируя с тех давних пор.

Вечер подошел к концу с оттенком некоторой грусти.

Мартин завел мотор машины, и Анна еще держала открытой дверцу для Элизабет, а я провожал ее по короткой дорожке до железных ворот.

— Как фамилия Питера? — Я спросил спокойно, осторожно, прикидывая оставшееся расстояние до Мартина и Анны. — У меня в Париже есть друг, у которого серьезные проблемы.

— Кальдерон. Доктор Кальдерон. Его адрес есть в телефонной книге. Не говорите Анне о том, что я вам рассказала. Она была вне себя от гнева. Вилбур послал как-то одного своего друга-писателя к Питеру. Он очень помог. — Мы были у машины. Прощались — До следующей субботы.

Машина быстро уехала.

— Странная женщина. И она так не похожа на Анну. Я права? — заговорила Ингрид.

[belkafoto.livejournal.com]

— Анна никогда не говорила мне о вас.

— Но почему? Я же отец Мартина.

— Понятно, вы очень необычный отец. Но и ваш сын весьма необычен. И наша беседа приняла чрезвычайно необычный оборот. — Он вздохнул. — Анна провоцирует неординарные ситуации.

— Почему вы не женились на Анне?

— О, Господи. Что я могу ответить на это? Я не сумел дать ей то, в чем она нуждалась.

— Что это было?

— Свобода. Свобода быть со всеми, кого она любит. Требуются огромные запасы ума и воли и, конечно, великая любовь, чтобы быть способным выдержать это.

— Или просто отказаться смотреть правде в глаза.

— О, мне кажется, ваш сын не прячет голову под крыло. Я уверен в этом.

— Почему?

— Потому что мы с Мартином встречались…

— Когда?

— Я не стану говорить большего.

— Почему вы не сказали мне об этом в самом начале?

— Кто знает, чем может закончиться разговор? Мы открываем одну тайну, за ней следует другая, еще более ужасная. Неудивительно, что я доволен своей профессией. А теперь прощайте. Всего хорошего вам и вашему сыну. И, пожалуйста, не звоните мне больше.

Мартин, мой блестящий сын, итак, ты добрался до Питера раньше меня. Что дали тебе весь твой ум, твоя любовь, принесенная ей? Ты не имеешь Анны. Той Анны, которая приходит ко мне. Возможно, если говорить правду, мне действительно не нужна остальная ее жизнь, ее время. Зачем просить большего? Питер просил и потерял все. Квартира в Велбек Вэй, разумеется, принадлежала ему. Я понял это сейчас.

Это могло бы иметь значение. Но теперь мне было все равно.

34

Я обладал далеко не элегантным телом. Оно было слишком крепким для грации. Одеваться я любил тщательно. Предлагал себя миру в темно-сером фланелевом костюме, белой рубашке и вишневом галстуке (я всегда одевался таким образом, чтобы выглядеть элегантно). Мой выходной костюм также следовал корректному вкусу, весьма способствовавшему сохранению дистанции, которой я хотел придерживаться с окружающими. В общении я не допускал небрежности, простоты или доступности.

В день перед свадьбой, перед началом моей новой жизни с Анной (такой, как я видел ее), я чувствовал, что бремя, так непосильно отягощавшее мое сердце, становится терпимым. Я решился продолжать скольжение по лезвию бритвы.

Анна ждала меня в своей квартире. Ее дорожная сумка уютно расположилась на стеклянном столике.

— Я сказала Мартину, что хочу провести остаток дня и ночь одна, что приеду на регистрацию прямо из моего убежища. После того, как ты уйдешь — надеюсь, ты сможешь оставаться здесь достаточно долго, — я останусь лежать в этой комнате и грезить о моем прошлом и настоящем. Я счастлива. Раньше такого чувства у меня не было, даже в детстве. Теперь я счастлива. В это трудно поверить. Это нечто невероятное. Ты испытывал что-нибудь подобное?

— Право, не знаю. Возможно, да. Это печально, но я действительно не могу вспомнить. — Я взглянул на нее. — Разве это так важно?

Она открыла свою маленькую сумку. Осторожно вынула кремовое платье и крошечную шляпку… Повесила их в пустой шкаф.

— Это на завтра, — она улыбнулась — А вечер принадлежит тебе.

Когда платье упало с нее, я увидел полоску темного шелка, скрывавшуюся в ложбине между ее ногами, цветную дорожку, волнами поднимавшуюся и оплетавшую груди. Она показала мне темный кровоподтек и прошептала:

— Я наношу себе добровольную рану, вот здесь, на бедре. Видишь, я тоже могу доказать мою силу и преданность.

Я мягко увлек ее на пол. Оставив на софе мою элегантную маску, я стал собой.

Я открывал ей свои мечты и грезы на том языке, который был понятен ей одной. Полная сил богиня, она шептала «да», «да», принимая с наслаждением долгие часы своего тюремного заключения. В своем всемогуществе она повелевала порабощенным хозяином. Я нашел в ее сумке вышитую ленту и обвивал вокруг ее головы до тех пор, пока она не перестала видеть. Но я захотел тишины. Нашел мягкие хлопчатые платки, и мы погрузились в мир абсолютной тишины.

[belkafoto.livejournal.com]

Пульс в ее животе, казалось, отбивал ритм медленней, чем в руках и шее, когда она лежала на полу. Мой рот хищно преследовал, раздавливал ее рот, мой язык пытался поймать ее язык, трепетавший подобно крыльям бабочки. Напрасно.

Первым моим желанием было уничтожить тот темно-голубой синяк на ее бедре. Бессильный, я только усилил его густоту и распространил это безобразное пятно по ее коже, теперь оно поднималось в самую глубину волос, под шелковую ленту.

[belkafoto.livejournal.com]

Дверь подалась, и в открывшемся проеме я увидел Мартина. Обезумевшими пальцами я содрал тишину с наших ушей. Анна закричала:

— Что случилось? Что случилось? — Я стащил ленту, стягивающую ей глаза, и в то же мгновение мы оба услышали его шепот:

— Невозможно. Невозможно. Возможно.

Его силуэт на фоне яркого пятна двери, казалось, покачивался вперед-назад в этом узком пространстве.

Я поднялся, чтобы помочь ему. Он обхватил голову руками, как будто отражая чудовищную боль. Затем, подобный растерянному ребенку, стал отступать назад, механически, шаг за шагом, пытаясь скрыться от неотвратимого зла, онемев, вглядывался в лицо тому, что разрушило его. Он беззвучно опрокинулся через перила навстречу своей смерти внизу, на мраморном полу.

[belkafoto.livejournal.com]

Пустая прихожая превратилась в мраморную яму, куда голоса встревоженных людей бросали вопросы, полные надежды.

— Я позвоню доктору?

— Могу я помочь?

— Я позвонил в полицию.

— Я принесу шерстяное одеяло? Для тебя? Для него? — Это было все, на что я был способен.

— Он умер? О, он умер?

Анна медленно подошла к нам. Одетая и причесанная, ужасающе спокойная, она сказала:

— Кончено. Все кончено. — Слегка прикоснувшись к моему плечу и без жалости взглянув на Мартина, она скользнула к двери и пропала в темноте. Все, кто был рядом, испытывали жалость. Они образовали тихий круг вокруг нас, возле голого человека со своим юным, таким красивым и мертвым сыном. Какая-то женщина набросила на меня красный плащ. Он обвил мое тело одновременно со звуком хлопнувшей за Анной дверью. Возник некоторый шум, и полисмен, не говоря ни слова, раздвинул группу людей. Опустившись около меня, он произнес:

— Боюсь, он мертв.

[belkafoto.livejournal.com]

Я позвонил Ингрид из полицейского участка. Ответила Салли.

— Ты можешь ничего не говорить. Анна была здесь.

— О Боже! Где она сейчас?

— В Велингтоне, с Вилбуром.

— С Вилбуром?

— У него сегодня вечером был сердечный приступ. Мартин звонил раньше, он пытался разыскать Анну. — Она сделала паузу — Я рассказала Анне о Вилбуре, и она отправилась немедленно.

— Твоя мама там?

— Да. Прошу, не разговаривай с ней. Не сейчас.

— Салли. О, Салли.

— Мы с мамой хотим увидеть тело Мартина. Она отчаянно рвется к нему.

Я повернулся к полисмену.

— В какой госпиталь увезли тело моего сына?

— В Мидлсекс.

Я передал Салли.

— Теперь послушай, прошу тебя, пожалуйста, не надо ехать. Я сам проведу опознание. Я клянусь, я возьму вас завтра. Убеди твою мать подождать. Сейчас это самое важное. Прошу тебя, Салли, сделай это.

— Я постараюсь. Постараюсь. Анна сумасшедшая — ты знаешь это, так ведь?

— Нет, нет, Салли, она не сумасшедшая.

— У нее с собой была дорожная сумка. Она сказала, что навестит Вилбура и затем уедет в Париж.

— «Я всегда была готова к полету — это ее слова — к моему медовому месяцу». Она мне улыбалась. Ты можешь в это поверить? Она улыбалась. Если она не сумасшедшая, она дьявол…

— О, Салли, Салли. Они ни то, ни другое.

— Что же тогда? Она привела вас обоих — и тебя, и Мартина — к разрушению.

— Она сказала вашей матери все?

— Я не знаю. Есть некоторые вещи, о которых мама не хочет рассказывать. А я не могу расспрашивать. Но я могу догадываться.

— Не думаю, что можешь, Салли. Я приеду домой позже.

— Не надо. Пожалуйста.

— Я приеду, Салли. Я должен. Позже. — Я повесил трубку.

— Моя жена знает.

— Да, сэр. Я слышал.

Я сидел в маленьком офисе с высоким абсолютно седым человеком, инспектором Дуненом. Он выглядел утомленным и добрым. Возможно, доброта была его реакцией на бесконечно повторяющуюся человеческую глупость и безумие. Как мне хотелось в этот момент быть инспектором Дуненом!

[belkafoto.livejournal.com]

Инспектор Дунен передал мне трубку.

— Питер?

— Oui.

— Это отец Мартина.

— Я все знаю. Анна звонила. Она уже едет сюда. Тут нечего сказать. Я безнадежно виноват.

— Вы дали ему адрес?

— Да.

— Я так и думал.

— Я не знал, что вы были там вместе. Мне пришло в голову, что Анна пошла туда подумать в одиночестве. Спокойно побыть в укромном месте перед завтрашним днем. Когда Мартин позвонил… обеспокоенный… из-за Вилбура, я, конечно, разговаривал с ним. Мы были друзьями, да, можно так сказать, Мартин и я.

— Можно сказать, были друзьями?

— Можно.

— Анна может вернуться обратно.

— Я объясню ей.

— Полиция знает, что это был несчастный случай, но Анна должна написать заявление.

— Хорошо, я понял.

— Теперь я должен идти.

— Всего доброго.

— До свидания.

Я еще раз просмотрел свое заявление.

— Мы отвезем вас домой, сэр. Но сначала необходимо произвести официальное опознание.

Мы поехали в госпиталь. Я сделал все, что было нужно. Сказать было нечего. Я и не говорил.

Было уже около часа ночи, когда я добрался до дома. Приотворилась дверь в прежней спальне Салли. Появилось ее заплаканное лицо. Я сделал ей знак и прошептал:

— Ваша мама?

Салли закрыла дверь.

Я пошел к свету. Ингрид ждала меня на кухне. Эта кухня не была предназначена для страдания. Блестящие поверхности и ослепительная белизна могли скорее усилить агонию, чем смягчить ее. В ней не было темных углов и мягкого дерева, способного впитывать крики или оглушительное молчание. Одетая в черный костюм, спиной ко мне, в первую секунду она явила ужасающее сходство с Анной. Она качнулась ко мне. Шок при виде ее лица вызвал у меня приступ рвоты. Я схватил полотенце. Погрузился в слабость и одурь. Она дала мне стакан воды.

Потрогав свое лицо, она сказала:

— Я сделала это, чтобы остановить боль. — Она сжимала небольшое, забрызганное кровью полотенце, скручивая его узлами. Ее лицо было исполосовано кровавыми царапинами. Опухшие щеки совершенно изменили контуры ее лица, оно странно расплылось. Ее глаза, казалось, кем-то насильно вдавлены в маленькие черные омуты какого-то холмистого лунного пейзажа.

— Боль пожирала меня. Это помогает.

Она опять подобрала полотенце и перевязала себя. Капли крови падали в бокал на столе. Некоторые образные впечатления, связанные с Анной, непристойно охватили меня. В ее лице всегда было что-то нескромно набухшее. Возможно, это и был ключ? Анна не имела той деликатности черт, способной уничтожить грубую жестокость поцелуев, которые должны спасти жизнь.

Лицо Ингрид, прежде так тонко очерченное, с такими нежными скулами, такое миниатюрное, с настолько светлыми глазами, казалось, всегда говорило: «Будь осторожен. Я могу дать трещину». И ее тело, такое длинное и такое хрупкое, с безупречными грудью и бедрами, налагало табу на все формы любви, кроме нежной и мягкой. Я искал наслажденья так осторожно, как будто изучал осколок редкого фарфора из какой-то отдаленной страны.

Ингрид присела напротив меня.

— Ты же не злой человек, — сказала она — А я не глупая женщина.

Мы глядели друг на друга, мужчина и женщина, абсолютно отчужденно. Завтра или через день мы будем хоронить нашего сына.

— Это мне ясно, ты и… Анна… — Она скорее сделала знак, чем проговорила ее имя: — Ты мог бы ничего этого не делать. Ты не злой человек. — Распухшие губы и слезы, стоявшие в горле, придавали густоту ее голосу. Слова «злой человек» тяжело и ритмично падали, словно ударялись в барабан, простые слова: «Злой человек, злой человек, злой человек».

— Когда ты узнал… — произнесла она, — когда ты узнал, что был потерян… — Она сделала паузу, пытаясь взять себя в руки, так что ее новый странный облик, ее чудовищного цвета лицо пришло в неистовое движение —…Ты должен был убить себя. Ты знаешь как. Это было бы таким простым выходом для тебя. Ты знаешь как.

— Да, я полагаю, что знаю.

— Не сейчас, — сказала она, — нет, не сейчас, ты трус, не сейчас. Останься. Останься в этом мире. Останься и дай мне маленькую радость. Почему, о, почему ты не убил себя? Ты знал, как сделать это.

Я забыл об этом, я никогда об этом даже не думал. Я чувствовал себя ребенком, который мог так легко избежать сурового наказания, но который просто не подумал об этом очевидном выходе.

[belkafoto.livejournal.com]

трах охватил меня. Нужно начать сейчас, начать действовать в этом измерении. Бросил пристальный взгляд на машину. Слышны звуки. Сфокусироваться на молочном фургоне… Смотри! Он двигается толчками. Неожиданно остановился снаружи.

Ингрид вышла из ванной. Совершенно преобразившаяся. Ее собранные на затылке волосы снова приняли свой обычный превосходный вид. Ее лицо, с которого опухоль сошла вместе с остатками ночи, в своей неподвижности было похоже на маску абсолютного благоразумия и сдержанности. Она прошла в комнату, защищенная этим искусственным совершенством, с которым красивая женщина привыкла выступать против окружающего мира. Она была обнажена.

[belkafoto.livejournal.com]

Ты любил меня когда-нибудь?

— Да. Это казалось таким нормальным, — сказал я.

— И его? — Она жестом указала на свое тело. — И его?

— Ты необыкновенно красива.

— Я знаю. Мой Боже! Ты думаешь, я не понимаю этого? — Она вытянулась во всю длину около зеркала — У меня красивое лицо, — сказала она, — взгляни на него. Погляди на мое тело. Мои груди невелики, но очень сексуальны. Моя талия и бедра стройны и тонки. — Она провела ладонями вниз по животу. — А что ты скажешь об этом? Как тебе эта моя часть, завершающая элегантные ноги? Посмотри на всю эту красоту. Этого было не достаточно? Не достаточно! За это банкротство заплатил Мартин.

Она повернулась ко мне. Теперь в спокойной глубине зеркала отразились хрупкие линии ее спины и, все так же неуместные, пугающие, идеально гладко зачесанные наверх волосы.

— Ты должен был умереть, — сказала она спокойно. — Ты должен был. Мой Бог, ты никогда и не казался живым.

[belkafoto.livejournal.com]

— Возможно, после всего ты стал очень жестоким человеком. Хорошо, ты заслужил свою ужасную жизнь. На секунду, только на секунду, ты понимаешь, я подумала о том, что хочу заняться с тобой любовью.

Я был поражен. Она рассмеялась. Короткий, горький смех.

— Судя по твоей реакции, я вижу, насколько неуместной я стала. А это могло бы придать мне сил. — Она выдвинула ящик шкафа, перебрала белье. Надела простое черное платье, настолько совершенное в своей простоте, что Ингрид казалась в нем бесполезно-прекрасной иконой, формой без силы.

[belkafoto.livejournal.com]

— Вы знаете, она поехала к Питеру.

— Да, конечно. Она всегда так поступает. Она думает, я не знаю, что случилось той ночью, когда погиб Астон. Мой Бог, она думает, я не знаю, почему Астон сделал это. Я всегда притворялась. Пыталась поддерживать с ней связь, родственные отношения. Бесполезно. Все, что я когда-нибудь делала, оказывалось бесполезным. Я бы хотела, чтобы у нее была другая мать. Думаю, она желала бы того же. Ах, я устала. Прощайте… Прощайте.

Я хотел спросить, говорила ли Анна что-нибудь своему отцу. Но разговор был закончен. Я позвонил ему немедленно. Не хотелось задумываться над тем, что сказала Элизабет о своей дочери, не сейчас. Я знал, что впереди маячат годы пустоты. Это чувство нарастало с каждым словом, сказанным об Анне, с того дня, как я впервые услышал о ее существовании.

[belkafoto.livejournal.com]

Той ночью Ингрид сидела со мной в кабинете Эдварда. Двое людей, до смерти усталых.

— Я не хочу жить с тобой, — сказала она — Никогда.

— Что ты собираешься делать?

— На несколько месяцев уеду в Италию. Артур Мендельсон предложил мне свое жилье в римском пригороде. Я просила Салли поехать со мной на месяц. Джонатан сможет прилететь, навестить ее там. После, вероятно, они поселятся вместе в Лондоне.

— Я понимаю. Они хороши друг для друга. А потом?

— Я думаю жить в Хартли. Может, со временем сниму небольшую квартиру в Лондоне. Я попрошу Пауля Пэнтена связаться с Эндрю и устроить все необходимое.

— Я сам буду говорить с Эндрю.

— О другом?

— Да.

— Пройдет еще один день, и я хотела бы больше с тобой никогда не сталкиваться. Уверенность в этом помогла бы мне. Я хочу сказать, ты должен принести мне эту жертву. Свадьба Салли… любые другие семейные случай… вроде похорон. — Она жестоко рассмеялась.

[belkafoto.livejournal.com]

— Мне кажется, ты никогда не любил меня.

— Нет.

— Где-то в глубине души я знала это. Но я думала, что нас обоих устраивает эта ситуация.

— Да. О да… было очень хорошо.

— Нам отомстила любовь, как ты думаешь? Это ее урок? И он не обманет.

— Возможно.

— Я хочу тоже найти такого рода любовь.

Я сохранял молчание.

[belkafoto.livejournal.com]

— Но почему? Почему она не может продолжить со мной?

— Потому что только сейчас она окончательно сказала «прощай» Астону. Анна говорила мне о вашей связи с ней. Вы были частью тяжелого процесса. Вы были его живой, жизненной частью. Были внутренние каверны, из которых вы черпали. Но как мне вам объяснить — ваше с ней путешествие было предопределено. И теперь оно закончилось. Подошло к концу — Он посмотрел прямо на меня. — По крайней мере в настоящий момент оно завершилось для Анны.