у них был общий торс

[arbeka]

"Вся жуть, и жалость, и сама дилемма были запечатлены на фотографии, показанной судье и больше никому. Новорожденные сыновья ямайско-шотландской четы лежали валетом в реанимационной кровати, опутанные трубками системы жизнеобеспечения.

Они срослись в области таза, у них был общий торс, и растопыренные ноги торчали под прямым углом к позвоночникам, наподобие морской звезды. Метр, прикрепленный сбоку к инкубатору, показывал, что этот беспомощный человеческий сросток имеет в длину шестьдесят сантиметров. Их позвоночники у них срослись у основания, глаза были закрыты, четыре руки подняты – они сдавались на милость суда. Их апостольские имена – Мэтью и Марк – не способствовали трезвой оценке ситуации некоторыми участниками. Голова у Мэтью была раздутая, уши – просто ямки в розовой коже. Голова Марка в чепчике новорожденного – нормальная. У них был один общий орган – мочевой пузырь, большей частью размещавшийся в брюшной полости Марка и, как отметил консультант, «опорожнявшийся свободно и самопроизвольно через две отдельные уретры». Сердце у Мэтью было большое, но «едва сокращалось». Аорта Марка соединялась с аортой Мэтью, и сердце Марка работало на обоих. Мозг Мэтью был сильно деформирован и несовместим с нормальным развитием, в его грудной полости не было функциональной легочной ткани. Как сказала одна из медсестер, «ему нечем кричать без легких».

Марк сосал нормально, питаясь и дыша за двоих, делая «всю работу», и потому был ненормально худ. Если оставить все как есть, сердце Марка рано или поздно не справится, и оба умрут. Мэтью вряд ли проживет больше шести месяцев. Он умрет и заберет с собой брата. Лондонской больнице срочно требовалось разрешение разделить близнецов, чтобы спасти Марка, у которого был шанс стать нормальным здоровым ребенком. Для этого хирургам надо было пережать, а затем перерезать общую аорту и тем самым умертвить Мэтью. А затем уже приступить к сложным восстановительным операциям на Марке. Любящие родители, набожные католики, отказались разрешить убийство. Бог дал жизнь, и только Бог может ее отнять.
...............
Инвазивное вмешательство, нарушение целостности тела Мэтью нельзя рассматривать просто как прекращение лечения. Вместо этого она нашла аргумент в «доктрине необходимости», принципе общего права, что в некоторых исключительных обстоятельствах, определить которые не возьмется ни один парламент, допустимо нарушать уголовный закон, дабы предотвратить большее зло. Она сослалась на воздушных пиратов, которые захватили самолет, вынудили сесть в Лондоне, терроризировали пассажиров, но не были признаны виновными ни по одному пункту, поскольку действовали так, спасаясь от преследований на родине.
С точки зрения мотива – вопрос первостепенной важности, – цель хирургического вмешательства не убить Мэтью, а спасти Марка. Мэтью своей беспомощностью убивает Марка, и врачам должно быть позволено прийти на помощь Марку и предотвратить летальный исход. Мэтью умрет после разделения не потому, что будет умышленно убит, а потому, что самостоятельно существовать не может.

http://loveread.ec/read_book.php?id=53601&p=6

Comments

детородные годы

[belkafoto.livejournal.com]

Да, сама бездетность ее была фугой – бегством, – сейчас она отгоняла от себя эту назойливую мысль: бегством от истинного своего назначения. Не смогла стать женщиной в том смысле, как понимала это слово ее мать. Пришла она к этому в медленном, двадцатилетнем контрапункте с Джеком; возникали диссонансы, уходили, и она вносила их снова, под влиянием тревоги, даже ужаса: детородные годы пролетали и кончились, за делами она почти и не заметила – как.

[belkafoto.livejournal.com]

Эту часть лучше рассказать быстро. После выпускных другие экзамены, принята в коллегию адвокатов, стажировка, счастливое приглашение в престижные корпорации барристеров, очень рано успешные защиты в безнадежных делах – разумно, казалось, отложить ребенка до после тридцати. А когда наступили эти «после» – новые, серьезные, стоящие дела, новые успехи. Джек тоже колебался, считал, что стоит отложить еще на год или два. Затем середина четвертого десятка, он преподавал в Питтсбурге, она работала по четырнадцать часов в сутки, все больше смещаясь в область семейного права, между тем как мысль о собственном ребенке тускнела, несмотря на визиты племянников и племянниц. В последующие годы – первые слухи, что ее могут раньше обычного выбрать судьей с выездами по округам. Но приглашение задерживалось. На пятом десятке возникли страхи перед поздней беременностью и возможным аутизмом у будущего ребенка. А вскоре новые юные гости на Грейз-инн-сквер, шумные и деятельные, внучатые племянники и племянницы напомнили ей, как трудно было бы втиснуть младенца в ее жизненный распорядок. Затем – печальные мысли о приемном ребенке, неуверенное наведение справок и, в ускоряющемся беге лет, мучительные приступы сомнения, твердые ночные решения насчет суррогатного материнства, отметаемые в утренней спешке перед работой. И когда, наконец, в девять тридцать утра, в Доме правосудия, лорд главный судья привел ее к присяге на верность короне и к судейской присяге перед двумя сотнями коллег в париках, и она гордо стояла перед ними в мантии, слушая остроумную речь о себе, ей окончательно стало ясно, что песенка спета, что вся она принадлежит закону, наподобие невест Христовых в Средние века.

[belkafoto.livejournal.com]

Возвращаясь по коридору с чашкой, она уже удивлялась своему нелепому правонарушению: воспрепятствование законному доступу – стереотипная ситуация при распаде семей; адвокат всегда посоветует – жене, как правило, – воздержаться от этого до судебного распоряжения. Профессиональная жизнь прошла над схваткой – в качестве советчика, а потом судьи – с высокомерными разговорами в частном порядке о злобе и нелепости разводящихся супругов, а теперь и сама туда же, по той же безотрадной дорожке.

[belkafoto.livejournal.com]

Она медленно прошлась по Теобалдс-роуд, все еще оттягивая возвращение и снова задавая себе вопросы: не столько ли утрата любви ее гнетет, сколько потеря респектабельности в современном понимании; не столько ли презрение и остракизм страшат, как в романах Флобера и Толстого, сколько чужая жалость. Стать предметом общей жалости – это род смерти в обществе. Девятнадцатый век ближе, чем кажется большинству женщин. Выступать перед людьми в трафаретной роли – признак не морального прегрешения, а плохого вкуса. Неугомонный муж, стойкая жена, сохранившая достоинство, безвинная молодая соперница где-то там. А она думала тогда на летней лужайке, перед тем, как влюбилась, – с ролями покончено.

[belkafoto.livejournal.com]

– Вы знаете, с каких пор у свидетелей Иеговы осуждается переливание крови?

– Это сказано в Бытии. Со времени Творения.

– Нет, с тысяча девятьсот сорок пятого года. До тех пор оно считалось допустимым, мистер Генри. Вас устраивает, что это комитет в Бруклине недавно решил судьбу вашего сына?

[belkafoto.livejournal.com]

У кассы завозилась с деньгами и просыпала мелочь. Шустрый молодой азиат-кассир поймал монеты ногой и покровительственно улыбнулся, кладя их ей на ладонь. Она увидела себя его глазами: безобидная усталая тетка (строгого костюма он не заметил или не нашел ему объяснения) из тех, что живут и едят в одиночестве, уже мало на что годна и почему-то поздно выбралась из дома.

[belkafoto.livejournal.com]

Она вошла в дом, отметила, что свет на лестнице не выключен автоматом, стала подниматься на третий этаж, под ней привычно скрипнули четвертая и седьмая ступеньки, и с последнего марша все увидела и сразу поняла. Это был ее муж. Он встал с книгой в руке, позади него у стены стоял чемодан, служивший ему стулом, а рядом на полу валялся его пиджак и раскрытый портфель, из которого высыпались бумаги. Войти не мог и работал, давно ее дожидаясь. Явно пришел не за книгами и не за свежими рубашками, если при нем чемодан. Первой ее мыслью, мрачной и эгоистичной, было: делиться теперь ужином, рассчитанным на нее одну. Потом она подумала, что делиться не будет. Лучше вообще не поест.

Она поднялась по последним ступенькам на площадку, молча достала из сумки ключи и прошла мимо него к двери. Пусть первым заговорит.

Заговорил ворчливым тоном:

– Я весь вечер тебе звонил.

[belkafoto.livejournal.com]

Она не велела ему уйти из квартиры, молча согласилась, чтобы он спал здесь. Он еще не сказал, выгнала ли его дама-статистик, или он сам передумал, или все-таки пережил тот экстаз, которого ему хватит до могилы. Смены замков не касались. Возможно, ему показалось подозрительным ее позднее возвращение. Его вид был ей почти невыносим. Что сейчас требовалось – это ссора с несколькими главами из прошлого. Возможно, со злопамятными отступлениями; возможно, его раскаяние будет облечено в форму жалоб; возможно, месяцы пройдут, прежде чем она пустит его в свою постель; возможно, призрак другой женщины будет маячить между ними всю жизнь. Но, наверное, они найдут способ вернуться – более или менее – к тому, что у них было.

Подумав об усилиях, которые для этого потребуются, о предсказуемости всего процесса, она ощутила еще большую усталость. Тем не менее это было неизбежно. Как выполнить договор на написание скучной юридической справки. Она подумала, что все-таки не отказалась бы выпить – но тогда получится что-то вроде празднования. А до примирения ей было очень далеко. Главное, ей было бы нестерпимо еще раз услышать, что он ее любит. Она хотела лежать в постели одна, навзничь, в темноте, грызть фрукт, а потом бросить огрызок на пол и уснуть. Что может ей помешать? Она встала, принялась собирать бумаги, и тут он заговорил.

[belkafoto.livejournal.com]

– И чем больше я ощущал себя в ловушке, тем яснее понимал, какой я идиот – рискнуть всем, что у нас было, всем, чего мы вместе достигли, любовью…

– У меня был долгий день, – сказала она, направившись к двери. – Я перевезу твой чемодан в переднюю.

Она зашла в кухню и взяла из пакета на столе яблоко и банан. В спальню, с яблоком и бананом в руке, она шла в таком же, более или менее хорошем настроении, как по дороге с работы домой. От души отлегло немного. Но трудно вернуться к прежней легкости. Она толкнула дверь и увидела его чемодан на колесиках, стоймя у кровати. И тут ей стало понятно, какое чувство она испытывает от возвращения мужа. Очень просто. Разочарование от того, что он не остался там. Хотя бы чуть дольше. И ничего кроме. Разочарование.

[belkafoto.livejournal.com]

Ибо жизнь дома в Грейз-инне после его возвращения была тихой и напряженной. Бывали ссоры, когда она давала выход злым чувствам. Через двенадцать часов эти чувства вновь набирали жар, приличествующий разве что брачным обетам – атмосфера не «разряжалась». Предательство оставалось предательством. Он приправлял свои извинения старыми жалобами – что она отстранилась от него, что она холодна. Сказал даже как-то ночью, что с ней «не весело», что она «утратила вкус к игре». Из всех обвинений это подействовало на нее сильнее всего, потому что сама чувствовала его справедливость, но злости от этого не убавилось.

По крайней мере он больше не говорил, что любит. В последнем их разговоре, десять дней назад, повторилось все, что было говорено раньше, – каждый ответ, каждая тяжко обдуманная, выношенная фраза, – и довольно скоро они это прекратили, устав друг от друга и от себя. С тех пор – ничего. Днем занимались своими делами в разных частях города, а потом, заключенные в общей квартире, изящно обходили друг друга, как в деревенской кадрили. Были кратки в хозяйственных переговорах и подчеркнуто вежливы, избегали есть одновременно, работали в разных комнатах, остро ощущая радиоактивное присутствие другого за стеной – что отвлекало. Не сговариваясь, отказывались от всех приглашений, куда их звали вдвоем. Она дала ему новый ключ – это было единственным примирительным жестом с ее стороны.

[belkafoto.livejournal.com]

Но я не только это хотел вам рассказать. А вот что. Мама не могла этого видеть, она сидела снаружи, я слышал, как она плачет, и мне было очень грустно. Не знаю, когда появился папа. Думаю, я потерял сознание на какое-то время, а когда очнулся, они были возле кровати и оба плакали, и мне стало еще грустнее, что мы ослушались Бога. Но вот что важно – я только через минуту понял, что плачут они ОТ РАДОСТИ! Они были такие счастливые, они обнимали меня, обнимали друг друга и благодарили Бога, и плакали. У меня была каша в голове, и дня два я не мог понять, что произошло. Я даже не думал над этим. А потом понял. И волки сыты, и овцы целы! И ты еще жив, и они довольны. Мои родители следовали догматам, слушались старейшин и могут надеяться, что будут допущены в рай на земле, и в то же время я у них живой, и нас не исключат из собрания. Кровь перелили, но не по нашей вине! Виновата судья, виновата безбожная система, виноват, как мы иногда его называем, «мир». Какое облегчение! Сын останется с нами, хотя мы сказали, что он должен умереть. Наш сын – овца, а мир – волк!

[belkafoto.livejournal.com]

Она не ответила, вернее, не отправила записку, которую сочиняла вечером битый час. Последний, четвертый черновик она сочла достаточно дружелюбным: она рада, что он дома и чувствует себя лучше, приятно, что у него остались хорошие воспоминания о ее приходе. Она советовала ему понежнее обращаться с родителями. Это нормально, что в юности начинаешь сомневаться в убеждениях, с которыми вырос, но в сомнениях надо быть уважительным. В заключение она написала – хотя это было неправдой, – что ее «позабавила» идея кругосветного плавания. И добавила, что в молодости так же мечтала о бегстве. Это тоже было неправдой: даже в шестнадцать лет она была так честолюбива, так жаждала хороших отметок за свои сочинения, что и не помышляла о бегстве. Единственными ее путешествиями в те годы были поездки в Ньюкасл к родственникам. На другой день она пробежала свое письмо и увидела в нем не дружелюбие, а холодность, разговор в пользу бедных, три раза глаголы в безличной форме, фальшивое воспоминание. Перечла его письмо и была тронута его теплом и простодушием. Лучше ничего не посылать, чем нагнать на него тоску.

[belkafoto.livejournal.com]

Тетя Симона преподавала французский в классической школе. В доме был симпатичный беспорядок – отдохновение после душных, вылизанных материнских владений в Хинчли. Кузины, ее ровесницы, веселые и своевольные, вечерами вытаскивали ее на страшные вылазки: выпивка, четверка увлеченных музыкантов с волосами до пояса и вислыми усами, развратные с виду, а на самом деле добрые. Ее родители пришли бы в смятение, если бы узнали, что прилежная шестнадцатилетняя дочь сделалась завсегдатаем в неких клубах, пьет вишневку и ром с кока-колой, и у нее уже был первый любовник. Вместе с двоюродными она стала фанаткой, новенькой дорожной помощницей плохо оснащенной любительской блюзовой группы, помогала втаскивать усилители и ударную установку в беспрестанно ломавшийся ржавый фургон, часто настраивала гитары. Эмансипацию ее сильно ограничивало то, что приезжала она нечасто и не больше чем на три недели. Если бы дольше – а это никогда не получалось, – может быть, ей позволили бы спеть блюз. Может быть, вышла бы замуж за Кита, сухорукого солиста и исполнителя на губной гармонике, которого она молча обожала.

[belkafoto.livejournal.com]

Тут вошел дворецкий и пригласил их к столу. По виду моложе сорока, но лицо мертвенно-бледное, будто присыпанное пудрой. «Белый, как аспирин», – услышала когда-то Фиона в деревне от француженки. Но больным он не выглядел, держался отчужденно и уверенно. Он почтительно ждал в сторонке, пока они допивали, а потом во главе с Фионой шли через двустворчатую дверь в столовую. За столом могло поместиться тридцать гостей, но накрыт он был только с одного конца – на пятерых.

[belkafoto.livejournal.com]

Он заговорил, но не в силах был смотреть на нее и выдерживать ее взгляд. Он приложил ладони ко лбу, заслонив глаза.

– У меня вот какой вопрос. Когда услышите его, сочтете глупым. Но, пожалуйста, не отказывайте сразу. Скажите, что подумаете над этим.

– Да?

Он сказал столу:

– Я хочу поехать и жить у вас.

Она ждала продолжения. Она не ожидала такой просьбы. Но теперь просьба казалась очевидной.

Он по-прежнему не мог посмотреть ей в глаза. И заговорил быстро, словно стесняясь своего голоса. Он все продумал.

– Я могу делать у вас разную работу – по хозяйству, бегать с поручениями. А вы – давать мне списки для чтения, ну, все, что мне, по-вашему, надо знать…

Он проехал за ней полстраны, подстерегал ее на улицах, шел в грозу под дождем – чтобы попросить. Это было продолжение его фантазии о совместном морском путешествии с разговорами целый день, прогулками по кренящейся палубе. Логичное и безумное. И детское. Молчание окутало их и связало. Даже щелканье вентилятора будто притихло, и ни звука извне. Он по-прежнему прятал от нее лицо. Она смотрела на коричневые вихры волос, уже совсем высохших. И мягко сказала:

– Вы же понимаете, что это невозможно.

[belkafoto.livejournal.com]

Адам начал было:

– Но мы даже не…

Но она остановила его, подняв руку.

– Вам надо ехать.

Она легонько, пальцами притянула его за лацкан тонкого пиджака. Она хотела поцеловать его в щеку и потянулась вверх, а он наклонился, и когда их лица сблизились, повернул голову так, что их губы встретились. Она могла отстраниться, сделать шаг назад. Но осталась на месте, парализованная неожиданностью. Прикосновение чужих губ уничтожило всякую возможность выбора. Если может быть целомудренным поцелуй в губы, то таким он и был для нее. Мимолетное касание, но больше, чем формальный поцелуй, больше, чем поцелуй матери со взрослым сыном. Две, может быть, три секунды. Достаточно, чтобы ощутить мягкость его полных губ и разницу лет, разницу жизней, которая их разделяла. Они отстранились друг от друга. Остаточное ощущение чужой плоти на губах, может быть, снова притянуло бы их, но послышались шаги по гравию и по каменным ступеням снаружи. Она отпустила его лацкан и сказала:

[belkafoto.livejournal.com]

По Хексему они продвигались со скоростью пешехода, телефон без дела лежал в ее руке, и она, как и в других праздных промежутках за эту неделю, думала о поцелуе. Какая импульсивная глупость – не отодвинуться вовремя. Профессиональное и социальное помрачение. В памяти реальная встреча губ растягивалась во времени. И Фиона мысленно пыталась сжать ее до одного невинного мгновения. Но потом этот мгновенный поцелуй снова затягивался, и она уже не могла понять, что произошло, как долго длился этот возможный позор. Карадок Болл мог выйти в холл в любую минуту. Хуже того, какой-нибудь из гостей мог увидеть ее и, не стесненный племенной солидарностью, разнести всему свету. Полинг мог вернуться после разговора с таксистом и застать ее врасплох. Тогда тщательно оберегаемая дистанция между ними, при которой только и возможна ее работа, была бы нарушена.

[belkafoto.livejournal.com]

Пять лет назад, в возрасте восемнадцати лет, он был злоумышленно обвинен знакомой девушкой в изнасиловании, недели две он просидел в тюрьме для молодых правонарушителей и был выпущен под строгий надзор в течение шести месяцев. Сохранился текст на мобильном телефоне, ясно доказывающий, что секс был не вынужденный, но полиция не захотела расследовать. У нее была плановая цифра по изнасилованиям. А Галлахер как нельзя лучше подходил на эту роль. В первый же день суда лучшая подруга «потерпевшей» дала изобличающие показания, и дело рассыпалось. Истица рассчитывала получить деньги от ведомства по компенсации жертвам уголовного преступления. Ей очень хотелось купить новую игровую приставку. Она написала о своем плане подруге по мобильнику. Ее адвокат у всех на газах швырнул свой парик на пол и проворчал: «Глупая девчонка».

– Еще одно пятно в его биографии, – сказал Бернер, – пятнадцатилетним мальчишкой он сшиб с полицейского шлем. Дурацкое озорство. Но в деле: «Нападение на полицейского».

[belkafoto.livejournal.com]

Эмилия Толлис, чтобы сделать приятное дочери, то демонстрировала тревогу, то давилась от смеха, а в конце изобразила благодарную улыбку и одобрительно закивала, после чего, обняв девочку и усадив себе на колени — о, это ощущение горячего гладкого тельца, памятное еще с его младенчества и все еще не покинувшее, во всяком случае, не совсем покинувшее ее! — сказала, что это пьеса «чрезвычайной важности», и немедленно согласилась, прошептав это в тугой завиток девичьего ушка, чтобы ее слова были процитированы на афише, которой предстояло красоваться на мольберте при входе в вестибюль рядом с кассовой будкой.

http://loveread.ec/read_book.php?id=55968&p=1

[belkafoto.livejournal.com]

Но потайные ящички, запирающиеся дневники и криптографические записи, по сути, ничего не меняли: у Брайони никогда не было секретов. Стремление к гармоничному, упорядоченному миру лишало ее возможности совершать безрассудные поступки. Насилие и разрушение являлись, по ее представлениям, проявлениями хаоса, в ее натуре отсутствовала жестокость. Ввиду действующего статуса единственного маленького ребенка в семье, а также относительной изолированности дома Толлисов Брайони оказывалась отрезанной, по крайней мере во время долгих летних каникул, от подруг с их девчачьими интригами. В ее жизни не было ничего достаточно интересного или постыдного, что нуждалось бы в утаивании; о беличьем черепке, хранившемся под половицей, не знал никто, но никто и не стремился узнать. Впрочем, все это она вовсе не считала особым несчастьем, вернее, так казалось потом, когда все уже разрешилось.

[belkafoto.livejournal.com]

За обедом всем объяснили, что близнецов можно различать по ушам: у Пьеро на мочке левого уха не хватало треугольного кусочка, вырванного собакой, которую он мучил, когда ему было три года.

[belkafoto.livejournal.com]

Лола, опустив ногу и одернув платье, встала, словно собралась уходить, потом, вздохнув то ли с грустью, то ли со смирением, сказала:

— Ну, поскольку пьесу написала ты, ты, конечно, будешь Арабеллой…

— О нет, — возразила Брайони. — Нет. Вовсе нет.

Говоря «нет», она, разумеется, имела в виду «да». Безусловно, роль Арабеллы предназначалась ей. «Нет» относилось лишь к Лолиному «конечно». Брайони должна была играть Арабеллу не потому, что сама написала пьесу, а потому, что ей и в голову не приходило, как может быть иначе, ведь именно Арабеллой должен был увидеть ее Леон, да она и была Арабеллой.

Но слово вырвалось, и Лола сладким голосом подхватила:

— В таком случае ты не будешь возражать, если ее сыграю я? Думаю, я смогу сделать это очень хорошо. По правде говоря, если выбирать из нас обеих…

[belkafoto.livejournal.com]

мысленно прокручивая события в обратном порядке, до того момента, с которого началось крушение. Ей было необходимо, закрыв глаза, вообразить все то бесценное, что она потеряла, отдала собственными руками, представить себе грядущий новый порядок. Это касалось не только Леона, но и старинного шелкового платья цвета персика со сливками, которое мама предназначала для ее свадьбы, то есть для свадьбы Арабеллы. Платье тоже придется отдать Лоле. Как сможет мать отвергнуть дочь, так любившую ее все эти годы? Перед мысленным взором Брайони уже стояла Лола в облегающем, идеально пригнанном по фигуре платье, видела бессердечную мамину улыбку и понимала, что единственный разумный выход для нее — убежать, поселиться в глухом лесу, питаться ягодами и ни с кем не разговаривать. Пусть однажды зимой, на рассвете, ее найдет бородатый лесник. Она, прекрасная и мертвая, босая или, возможно, в балетных туфельках с красными ленточками-завязками, свернется клубочком у подножия гигантского дуба…

[belkafoto.livejournal.com]

Раз, приходя к ним в дом, он снимает ботинки и носки, она ему тоже покажет! Скинув босоножки, Сесилия расстегнула блузку, сбросила ее, затем расстегнула юбку и, переступив через нее, направилась к фонтану. Робби стоял, упершись руками в бедра, и наблюдал, как она, в одном белье, перелезает через край бассейна. Отказ от его помощи и любых попыток примирения был наказанием ему. Неожиданно холодная вода, от которой у нее захватило дух, тоже была наказанием ему. Задержав дыхание, Сесилия нырнула, волосы веером покрыли поверхность воды. Если бы она утонула, это тоже было бы наказанием ему.

[belkafoto.livejournal.com]

Двенадцать роботов первой партии носили имя Адам, тринадцать – Ева. Подход мещанский – все это признавали, – впрочем, коммерчески оправданный. Соображения о строгом расовом различии были отброшены наукой, так что эти двадцать пять экземпляров представляли собой широкое этническое разнообразие. Пошли слухи, а позднее жалобы, что робота-араба невозможно отличить от робота-еврея. Произвольное программирование и личные наклонности давали всем полную свободу в сексуальных предпочтениях. К концу первой недели все Евы были раскуплены. Мой Адам для постороннего наблюдателя мог сойти за турка или грека. Он весил 170 фунтов [4], так что мне пришлось обратиться за помощью к Миранде, соседке сверху, чтобы втащить его в дом на прилагавшихся к нему одноразовых носилках.

Итак, картон и пенопласт лежали у его ног, а обнаженный Адам сидел с закрытыми глазами за моим крошечным кухонным столом, и из пупка у него выходил черный шнур, подключенный к стенной розетке мощностью в тринадцать ампер [5]. Для зарядки требовалось шестнадцать часов. С последующей загрузкой обновлений и личных предпочтений. Я хотел, чтобы он ожил прямо сейчас, Миранда тоже желала этого. Словно молодые родители, мы жадно ждали его первых слов. Как мы знали из восторженной рекламы, он говорил не с помощью дешевой звуковой системы, скрытой в грудной клетке, но образовывал звуки речи за счет собственного дыхания, языка, зубов и неба. Его кожа, казавшаяся живой, уже была теплой на ощупь и нежной, как у ребенка. Миранда утверждала, что видит, как шевелятся его глаза под веками. Я же был уверен, что она видит вибрацию от движения подземки, проходившей в сотне футов под нами, но я ничего не сказал.

http://loveread.ec/read_book.php?id=82992&p=1

[belkafoto.livejournal.com]

Адам не был секс-игрушкой. Тем не менее он был способен заниматься сексом и обладал слизистыми оболочками, для работы которых ему требовалось потреблять пол-литра воды ежедневно. Глядя на него, сидевшего у стола, я не мог не отметить его густую и темную лобковую растительность и необрезанный член внушительных размеров. Эта высококлассная модель искусственного человека, несомненно, отражала пристрастия своих молодых разработчиков. Адамы и Евы – так было задумано – должны отличаться цветущим видом.

[belkafoto.livejournal.com]

О’Бирн лежал навзничь на чистых белых простынях, а Люси уселась ему на живот, точно огромная гнездовая птица. Иных способов она не признавала, о чем уведомила еще в начале их отношений: «Командую я». «Это мы еще посмотрим», — ответил О’Бирн. Ему претила жуткая мысль о подневольном наслаждении, какое получали убогие из Гарольдовых журналов. Люси говорила отрывистым тоном, которым общалась со строптивыми пациентами: «Не нравится — больше не приходи». Незаметно О’Бирн проникся ее прихотями. Она не просто желала быть сверху, по требовала, чтобы он не двигался. «Еще раз шевельнешься, получишь», — однажды предупредила она. По привычке О’Бирн воткнул глубже и тотчас огреб пощечины, вылетевшие, точно змеиный язык. В тот же миг Люси кончила и повалилась на постель, заходясь то ли в рыданьях, то ли в смехе. «Чертова извращенка!» — угрюмо рявкнул О’Бирн, уходя с покрасневшей и опухшей щекой.

На другой день он снова пришел, и Люси обещала больше его не бить. Но теперь она его поносила. «Ты жалкий, беспомощный говнюк!» — орала она на пике восторга. Похоже, Люси учуяла его потаенное наслаждение и решила двинуться дальше. Однажды она внезапно с него сорвалась и с мечтательной улыбкой помочилась ему на грудь и лицо. О’Бирн пытался вырваться, но Люси пришпилила его к постели, получая огромное удовлетворение от его непрошеного оргазма. О’Бирн ушел взбешенным. Ядреный запах Люси еще долго его преследовал, и как раз в это время он познакомился с Паулиной. Однако не минуло и недели, как он вновь пришел к Люси (под предлогом забрать бритву), и она стала уговаривать примерить ее белье. О’Бирн отбивался, ужасаясь своему возбуждению. «Твоя беда в том, что ты боишься собственных радостей», — сказала Люси.

Сейчас она ухватила его за горло.

— Вот только дернись! — прошипела она, закрыв глаза.

О’Бирн замер.

http://loveread.ec/read_book.php?id=38025&p=3

[belkafoto.livejournal.com]

Раздумья обезьяны-альфонса

Едоки спаржи знают, какой аромат она придает моче. Одни находят его противным и чуют в нем мерзкую химическую вонь, другие же сравнивают с острым возбуждающим запахом женщины. Бесспорно, он наводит на мысль о физической близости между экзотическими существами в далеких землях или на другой планете. Впрочем, это дело поэтов, и я призываю их вернуться к своим обязанностям, дабы описать сей божественный запах. Все это прелюдия к поднятию занавеса, вслед за которым вы увидите меня в примыкающем к кухне тесном и жарком сортире, где я задумчиво отливаю.

[belkafoto.livejournal.com]

В закусочной стоял гул от голосов пожилых людей. Все посетители были не моложе шестидесяти, однако на Леонарда никто не обратил внимания, и он уселся за столик. Абажуры из пожелтевшей пергаментной бумаги и густой сигарный дым обеспечивали ему защиту от нескромных глаз. Он смотрел, как бармен наливает пиво, заказанное им с помощью тщательно отрепетированной фразы. Кружка была наполнена, подымающаяся пена снята лопаточкой, затем кружку долили и дали пиву отстояться. Потом вся процедура повторилась. Лишь через десять минут бармен счел, что напиток доведен до нужной кондиции и его можно подавать.