11 мая 2014

[arbeka]

11 мая 2014

(вырвано из комментов)

new_rimskaya

11 мая 2014, 18:28:25

Я перепостила себе.
Многие сейчас следят за событиями в Мариуполе с замиранием сердца.
..................
https://gloxy.livejournal.com/29262.html

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Вынуждают меня рассказать ужасные истории из моей молодости, когда я работала в Сбербанке в отделе вкладов и расчетов населения. Про наших клинтов-пенсионеров. Даже не знаю, как я это выдержу. Тяжелые воспоминания.

Ну, ладно.

У нас была такая обязанность: если при проверке документов последконтроль видел расхождения в подписи на расходных документах с образцом, то мы выходили «в адрес» и проверяли: тот ли человек снимал деньги, или жулики. Сейчас себе такого и представить невозможно, а тогда мы брали документы, звонили вкладчику и приезжали к нему домой на проверку. Или: некоторым клиентам, которые не могли получить компенсацию по вкладам, мы привозили её на дом. Вообще кошмар… Девчонки до 30 лет, в одиночку. И что интересно: никого не побили, не убили, всё чинно-благородно. Вот они, лихие 90-е! Все мы тогда были лихие и бесстрашные. Когда непуганая молодёжь вырывается на волю – редко кто из них долетит до середины Днепра… Ладно, вечно я фрустрирую, вспоминая молодость.

Пришла я в адрес на пр. Большевиков.

Дверь открыл умеренно-хронически пьяный мужичок, из тех маленьких, вертлявых, болтливых, обаятельных обитателей пивточек, вокруг которых всегда собирается кружок друзей и поклонников. Они вроде и кабацкая теребень, но меру знают. Назвался старшим сыном, который водит мать в сберкассу. Дома – гадюшник, на полу в кухне валяется обоссаный мужик без явных признаков жизни. Улыбаясь, мужичок провел меня в комнату матери. Высокая костистая женщина, в кофте, платке и нескольких широких длинных юбках – как из прошлого века. Сидит с прямой спиной, не двигается. Совершенно слепая и безногая. Я объяснила, что мне надо сверить личность по полученным ранее деньгам. Сына бабка попросила оставить нас наедине. Он ушел, посмеиваясь. Бабка пошарила в юбках и достала паспорт. Я рассказала, что привезла ей недополученную компенсацию по 20.06.1991 г. Она подписала все, что я ей подсунула, а деньги попросила давать ей по одной купюре и называть номинал. Купюры она ощупывала и прикалывала булавками к одной из нижних юбок. Чтобы потом по мере надобности откалывать и давать сыну, чтоб тот купил еды. Или как получится… Платок она надевала, потому что голову мыть ей удавалось редко, стриг её старший сын, а тараканы лезли в уши. Юбки были её большой сумкой для личных вещей. Старуха была очень строгая, не заискивала, не извинялась, не причитала. Заметила только, что покушать ей удается нечасто, постоянные пьянки в квартире не дают заснуть, тараканы досаждают, но она сознает, что винить ей за своё горе некого и она стойко ждёт смерти. В принципе, грех жаловаться – сыновья в дом престарелых не сдали, не придушили, не бросили. Живут с ней и на её повышенную пенсию.
Я попрощалась и вышла из комнаты. Там меня ждал старший сын и, посмеиваясь, рассказал краткую историю своей обиды на мать.
«Вы не смотрите, что она сейчас такая жалкая и старая, она – кремень. Очень сильная и целеустремлённая. Начальником на работе была. Она вырастила нас с братом одна, отец давно куда-то уехал и пропал. Знаете, как она нас держала? Крепко! Дисциплина, порядок, мораль и всё такое. Меня она не любила, я был маленький, неказистый, учился плохо, хулиганил. А вот на своего младшенького она только что не молилась: он и радость её, и утешение, хорошенький, аккуратненький, круглый отличник, на пианино играет, маму слушается. Вон он теперь, этот аккуратненький и миленький, алкаш конченый, валяется на кухне, ссыт в штаны. А я, такой весь двоечник и хулиган, не запойный, у меня и работа есть, и жена есть, и дочка. И мать я кормлю.»

Пьяный замызганный мужичок говорил это громко, язвительно, с нескрываемой ненавистью к брату, обидой на мать, но с торжеством победителя.

И тут я услышала, как в комнате сквозь зубы завыла старуха. Оглянулась – а она сидит, немного раскачиваясь, глаза в потолок, слезы катятся и она не плачет даже – а воет, низко и глухо, ни к кому не взывая. Страшная душевная боль, крах жизни, грязная гибель надежд и упований, тщетность материнского подвига, абсолютная безнадёжность, униженность и богооставленность, физические страдания – всё, что осталось в этой комнате с закопченным окном, содранными обоями и плесенью на потолке.

Через год её вклады были закрыты с дополнительной компенсацией по свидетельству о смерти.