От души поблагодарив их, я последовала доброму сему совету, для чего послала взять три места,желая непременно увезти с собой дочь, которой было тогда пять или шесть лет. Однако свободные места оказались только на две недели вперед, поелику дилижансом уезжали все подобные мне эмигранты. Я настолько переменилась, что когда пришла попрощаться с матушкой, она узнала меня только по голосу, хотя мы не виделись всего три недели. Наконец наступил сей долгожданный день пятого августа, совпавший с отправкой короля и королевы, окруженных пиками, из Версаля в Париж. Брат мой был свидетелем прибытия Их Величеств в Ратушу. Зная,что я должна ночью уехать, он пришел в десять часов вечера. «Никогда королева не была столь величественна, как сегодня», — сказал он и присовокупил еще благородный ответ ее г-ну де Байи: «Я все видела, все поняла и все забыла».
События сего дня столь встревожили меня за судьбу Их Величеств и вообще всех порядочных людей, что я приехала к дилижансу в неописуемом состоянии. Я страшно боялась Сент-Антуанского предместья, через которое надо было ехать к заставе Трон. До него меня провожали брат, добрейший г-н Робер и мой муж, которые охраняли дверцы дилижанса. Но сие столь страшное для нас предместье было совершено спокойно, поелику все его обитатели днем ходили в Версаль, чтобы схватить королевскую фамилию, и теперь усталость свалила их с ног. В дилижансе передо мной сидел чрезвычайно грязный и источавший зловоние человек, который по простоте своей рассказывал, как ему удалось украсть часы и о других своих подвигах. К счастью, он не увидел на мне ничего для себя соблазнительного; я взяла с собой лишь немного белья и двадцать четыре луидора. Все вещи, драгоценности и прочие плоды моего труда были оставлены в Париже у мужа, который все это пустил по ветру. За границей я жила только портретами. Мало того что г-н Лебрен никогда не присылал мне денег, он еще весьма жалостливо умолял в письмах о помощи, и я послала ему однажды тысячу экю, а потом и еще сто луидоров и такую же сумму несколько позднее отправила матушке.
Сидевший передо мною вор говорил не только о своих подвигах, он все время требовал повесить на фонаре таких-то и таких-то людей, среди коих было множество моих знакомых. Он перепугал мою дочь, и я, набравшись смелости, сказала ему: «Прошу вас, сударь, не говорите об убийствах при ребенке». Он замолчал и даже пытался играть с нею. Кроме того, на нашей скамейке сидел еще и отъявленный якобинец из Гренобля, человек лет пятидесяти, безобразный и с желчным лицом. Всякий раз, когда мы останавливались в трактирах на обед или ужин, он начинал свои ужасные разглагольствования. Во всех городах дилижанс сразу окружала целая толпа, чтобы узнать парижские новости, и этот якобинец выкрикивал: «Не беспокойтесь, ребята, мы в Париже прищемим хвост булочнику и булочнице. Заставим их принять конституцию, и все будет в порядке». Собравшиеся пустоголовые ротозеи слушали его как оракула. Все это делало для меня дорогу еще более тягостной. Я не опасалась уже за самое себя, но было страшно подумать, что станется с матушкой, братом, всеми моими друзьями и особенно с Их Величествами. В течение всего нашего пути, почти до самого Лиона, к нашему дилижансу подъезжали всадники и говорили, будто король и королева убиты, а Париж охвачен пожарами. Бедная моя дочь дрожала от страха, представляя, что отец ее убит, а дом наш сожжен. Едва я успевала хоть как-то успокоить ее, подъезжал другой всадник с рассказами все о тех же ужасах.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Date: 2022-03-30 08:18 pm (UTC)От души поблагодарив их, я последовала доброму сему совету, для чего послала взять три места,желая непременно увезти с собой дочь, которой было тогда пять или шесть лет. Однако свободные места оказались только на две недели вперед, поелику дилижансом уезжали все подобные мне эмигранты. Я настолько переменилась, что когда пришла попрощаться с матушкой, она узнала меня только по голосу, хотя мы не виделись всего три недели. Наконец наступил сей долгожданный день пятого августа, совпавший с отправкой короля и королевы, окруженных пиками, из Версаля в Париж. Брат мой был свидетелем прибытия Их Величеств в Ратушу. Зная,что я должна ночью уехать, он пришел в десять часов вечера. «Никогда королева не была столь величественна, как сегодня», — сказал он и присовокупил еще благородный ответ ее г-ну де Байи: «Я все видела, все поняла и все забыла».
События сего дня столь встревожили меня за судьбу Их Величеств и вообще всех порядочных людей, что я приехала к дилижансу в неописуемом состоянии. Я страшно боялась Сент-Антуанского предместья, через которое надо было ехать к заставе Трон. До него меня провожали брат, добрейший г-н Робер и мой муж, которые охраняли дверцы дилижанса. Но сие столь страшное для нас предместье было совершено спокойно, поелику все его обитатели днем ходили в Версаль, чтобы схватить королевскую фамилию, и теперь усталость свалила их с ног. В дилижансе передо мной сидел чрезвычайно грязный и источавший зловоние человек, который по простоте своей рассказывал, как ему удалось украсть часы и о других своих подвигах. К счастью, он не увидел на мне ничего для себя соблазнительного; я взяла с собой лишь немного белья и двадцать четыре луидора. Все вещи, драгоценности и прочие плоды моего труда были оставлены в Париже у мужа, который все это пустил по ветру. За границей я жила только портретами. Мало того что г-н Лебрен никогда не присылал мне денег, он еще весьма жалостливо умолял в письмах о помощи, и я послала ему однажды тысячу экю, а потом и еще сто луидоров и такую же сумму несколько позднее отправила матушке.
Сидевший передо мною вор говорил не только о своих подвигах, он все время требовал повесить на фонаре таких-то и таких-то людей, среди коих было множество моих знакомых. Он перепугал мою дочь, и я, набравшись смелости, сказала ему: «Прошу вас, сударь, не говорите об убийствах при ребенке». Он замолчал и даже пытался играть с нею. Кроме того, на нашей скамейке сидел еще и отъявленный якобинец из Гренобля, человек лет пятидесяти, безобразный и с желчным лицом. Всякий раз, когда мы останавливались в трактирах на обед или ужин, он начинал свои ужасные разглагольствования. Во всех городах дилижанс сразу окружала целая толпа, чтобы узнать парижские новости, и этот якобинец выкрикивал: «Не беспокойтесь, ребята, мы в Париже прищемим хвост булочнику и булочнице. Заставим их принять конституцию, и все будет в порядке». Собравшиеся пустоголовые ротозеи слушали его как оракула. Все это делало для меня дорогу еще более тягостной. Я не опасалась уже за самое себя, но было страшно подумать, что станется с матушкой, братом, всеми моими друзьями и особенно с Их Величествами. В течение всего нашего пути, почти до самого Лиона, к нашему дилижансу подъезжали всадники и говорили, будто король и королева убиты, а Париж охвачен пожарами. Бедная моя дочь дрожала от страха, представляя, что отец ее убит, а дом наш сожжен. Едва я успевала хоть как-то успокоить ее, подъезжал другой всадник с рассказами все о тех же ужасах.