в состоянии ожидания ужаса

[arbeka]

В этом госпитале у Веры Игнатьевны работала императрица
Александра Федоровна с дочерьми — работали медицинскими се­
страми.

Общение с царской семьей было довольно частым и
близким. Для Веры Игнатьевны царственная Александра прежде
всего была хорошей, исполнительной медицинской сестрой.
Мне запомнился рассказ о семье последнего русского царя,
Распутине и Вырубовой14.

Николай Второй был глуп, нерешите­
лен, податлив влияниям чужой сильной воли. Детей своих лю­
бил очень, а Александру боялся.

Царица могла бы быть царицей,
если бы не мрачная мистичность ее духа и странное предчувст­
вие обреченности, захлестнувшее темным потоком разум, чес­
толюбие, волю.

Внешне холодная и выдержанная, царица жила
в состоянии ожидания ужаса грядущего. < ... >

https://imwerden.de/pdf/litsa_biografichesky_almanakh_tom01_1992__ocr.pdf

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"Неподалеку от Родзянко в такой же жалкой комнатенке жила
Мария Николаевна Игнатьева, графиня. Из тех Игнатьевых, со­
стояние которых было одним из крупнейших в дореволюционной
России. Писатель Игнатьев16 приходился Марии Николаевне дво­
юродным братом и принадлежал к ветви бедных Игнатьевых.
Свое огромное состояние, поместье, ценности всех видов —
единственная наследница Мария Николаевна не сохранила.
Больницы, приюты, церкви, учрежденные ею, поглотили весь
капитал.
Она приняла «белое монашество» — дала обет безбрачия и
посвятила жизнь свою Богу и людям. Творить добро — значило
для Марии Николаевны то же, что молиться. К 1917 году от
состояния ничего не осталось, кроме двух драгоценностей: дра­
гоценной белой кружевной косынки «мамы», которую Мария Ни­
колаевна надевала на Пасху, и черной кружевной косынки, ко­
торую она носила ежедневно в зной и холод. С Марией
Николаевной жила горбунья Любочка, бывшая ее горничная —
существо необыкновенной кротости и молчаливости.

[belkafoto.livejournal.com]

Немка по происхождению, она по суеверию своему к войне от­
носилась как к чему-то предопределенному и не желала вмеши­
ваться в судьбы свершения. Ум ее был занят анализом снов,
предчувствий, прорицаниями старца. Все действия были мелки,
все крупное проходило мимо, и царапина Алексея-царевича была
для нее значимее войны, поражения, бедствия всенародного.
Гедройц стала в 1914 году лейб-медиком царскосельского гос­
питаля. Царица и великие княжны работали в этом госпитале
сестрами милосердия. Вера Игнатьевна во время сложных хи­
рургических операций покрикивала на императрицу российскую,
и та сносила; могла бы быть, по словам Веры Игнатьевны, хо­
рошей хирургической сестрой — хладнокровной и точной. Ве­
ликих княжон Гедройц расценивала как девушек недалеких, для
которых флирт с выздоравливающими офицерами был смыслом
жизни. Несчастный царевич Алексей был стеклянным мальчи­
ком — тихий и послушный, осторожный, молчаливый.
У Гедройц годы, проведенные в Женеве, вытравили монар­
хические убеждения20. Она считала революцию неизбежной и
необходимой.

[belkafoto.livejournal.com]

Те, кто уцелел, были «визион» — тени.
Сознавали, что жить не должны, а живут. Шредер приходил обе­
дать к Вере Игнатьевне раз в неделю. Он был настолько неимущ
и беспомощен, что немногие его друзья были вынуждены по оче­
реди кормить Шредера той скудностью, которую потребляли са­
ми. В понедельник он обедал у Гудим-Левкович, во вторник у
Гедройц, в среду у Родзянко. Дня два в неделю не у кого было
обедать, и он ничего не ел. Приходил к Гедройц за час до обеда.
С палочкой. Белоснежный воротничок, жестко накрахмаленные
манжеты. Безукоризненные ногти. Прямой, изысканно-вежли­
вый. Входил, склонялся к руке Марии Дмитриевны Нирод, на­
зывал ее «princcsse*, Веру Игнатьевну «1а comtesse Vera».

[belkafoto.livejournal.com]

Шредер вел разговор светский, легкий. О революции не
говорили. Однажды только Шредер сказал, что он вечерами
раздваивается. «Я прихожу в свою, свою... — и он затруднился
назвать щель, в которой он жил, комнатой, — excuse moi,
конуру и делаюсь Жаном — это был у меня в Петербурге ла­
кей, и стараюсь делать все так, как делал Жан: стелю постель,
приготавливаю шлафрок, мою стакан и наливаю в него чистой
воды. Потом ухожу, гуляю, и когда вхожу в свою, excuse,
конуру — я уже не Жан, я воображаю, что это мне приготовил
для сна мой лакей».
Вскоре Шредер умер, и Вера Игнатьевна подозревала, что
1алось достать сильнодействующее снотворное и умертвить

[belkafoto.livejournal.com]

ции.
Она жила в том же доме, что и мы с мужем. Однажды она
пришла к нам и сказала, что скучает без общения с художни­
ками. Мы быстро сблизились и очень полюбили ее.
Грузная, с лицом — похожа на французского аббата, с ма­
ленькими руками и ногами, она одевалась по-мужски и о себе
говорила в мужском роде: «Я пошел, я оперировал, я сказал».
Фактически Мария Дмитриевна Нирод была не подругой Гед­
ройц, а женой. Дети Нирод Марина и Федор чувствовали к ней
неприязнь, и не зря, ибо мать их сильно пренебрегала своими
материнскими обязанностями, отдавая все свои помыслы и время
Гедройц, медицинской работе (она была у Веры Игнатьевны хи­
рургической сестрой) и делам церковным. Мы очень часто с му­
жем поднимались наверх к Гедройц и, к восторгу Веры Игнать­
евны, создавали обстановку литературной богемы. Читали стихи,
писали буримэ, Гедройц играла на скрипке, я ей аккомпаниро­
вала на фортепиано. Порой мы расходились на три-четыре такта,
но это не смущало нас. Мы играли, не замечая, что слушатели
забились в самую дальнюю комнату, чтобы не слышать како­
фонии. Вместе с Верой Игнатьевной мы написали сценарий:
«Профилактика рака». Его приняли к постановке, даже аванс
нам выдали, но почему-то сценарий так и не пошел в произ­
водство. Гедройц много писала научных статей о раке и отвер­
гала теорию вирусного происхождения рака. Она считала, что
это патологический рост остаточных зародышевых клеток.

[belkafoto.livejournal.com]

Рак, с которым она боролась хирургическим ножом, жестоко
отомстил ей. В 19<32>-ом году она погибла от рака брюшины
с метастазами в печень, через год после перенесенной операции
(удаление матки). До своей болезни ей удалось написать три­
логию мемуарного характера: «Кафтанчик», «Лях», «Отрыв».
Книги были изданы. Я помогала ей править корректуры, и она
заставила меня заняться литературой.
На гонорары за книги она купила дом в пригороде Киева,
оставила хирургическую деятельность и решила заниматься
только писательской. Купила себе корову, которая упорно не
давала молока, старалась оградить себя от нашествия служите­
лей церкви, монахов, богоискателей, странников.
В доме всегда находился кто-нибудь в черной рясе, поуча­
ющий и указующий путь совершенствования. Церковники шли
к Нирод, писатели, художники, садоводы и просто пьяницы
группировались вокруг Веры Игнатьевны.
Из Ленинграда пришло письмо. Союз писателей просил Веру
Игнатьевну помочь Федину, который заболел туберкулезом, и
содействовать его помещению в лечебницу Дюсеранвиля в Д а­
восе. Дюссранвиль, как и Вера Игнатьевна, был учеником Ру и
на ее " ответил немедленно и утвердительно. Федин по-

[belkafoto.livejournal.com]

У Гедройц начался рецидив раковый, и она сказала мне:
«Давай напьемся в последний раз и кстати поставим экспери­
мент. Замечала ли ты, что собаки, кошки едят всегда одну и
ту же травку — вот эту остренькую. Нарежь этой травки,
неси сулею с широким горлом — заливай траву спиртом, пусть
постоит недельку». Сидели мы с ней под грушей, пили через
неделю ядовито-зеленую жидкость отвратительного вкуса, вы­
пили много, и когда нас вывернуло наизнанку и мы поплыли
в обморочное беспамятство — Вера Игнатьевна слабым голосом
сказала: «Для собак годится, для людей плохо, думала — рак
в себе убью, резать уже бесполезно — везде он». Умирала долго,
мучительно. Писала стихи. Соборовали ее. За день до смерти,
ночью, вынула из-под подушки сафьяновую папку, достала
письмо. «Леня, — зашептала, обращаясь к мужу, — возьми,
сохрани. Это Ру мне пишет, что кафедру женевскую хирурги­
ческую мне завещает. Это для русской хирургии честь, пони­
маешь? Надо, чтобы это в истории осталось. Время придет —
отдашь кому следует. Обещай. Это след мой, в этом жива буду.
И еще знайте, когда оперируют рак, надо избегать иглы, нельзя
прокалывать больную клетку, не понимают. У моих потому и
метастазов не было, что я это знала».
В 1937-м, когда арестовывали мужа, при обыске нашли это
письмо Ру на французском языке. При допросах размахивали
письмом, как доказательством шпионской деятельности. Пере­
водом не интересовались. «Шифром написано, признавайся, сво­
лочь, мы и Верку найдем. Вы заговорите, гады...»

[belkafoto.livejournal.com]

Не осталось следа.
Дом продали. Нирод поселилась у монахинь Введенского мо­
настыря. В войну пропал сундучок с дневниками и архивом
интереснейшим Веры Игнатьевны. < ... >
Родзянко во время войны перебралась за границу. Любочка
и фокстерьер Дик во время немецкой оккупации скончались.
Мария Николаевна ^Игнатьева до последнего вздоха несла свою
схиму — коща кончилась война, она сидела в своем кресле, бес­
телесная, все та же черная кружевная косынка на голубовато­
серебряной голове. От слабости не могла встать. Голодала. Мол­
чала. Я написала ее двоюродному брату писателю Игнатьеву,
что Мария Николаевна умирает от дистрофии — он прислал 25
рублей — по теперешним деньгам 2 р. 50 коп. Хватило на два
стакана пшена и литр молока. Так, сидя в кресле, и умерла.
Похоронили ее в белой кружевной косынке мамы

[belkafoto.livejournal.com]

Ближайшими друзьями Гедройц в ее последний, киевский период
жизни были художники Ирина Дмитриевна Авдиева (1904-1984) и ее
муж Леонид Семенович Поволоцкий (ум. 1953?). В архиве Авдиевой со­
хранились альбом Гедройц14 и школьная тетрадка с двумя дневниковыми
записями 1914 года — все, что удалось разыскать из некогда обширного
личного архива Веры Игнатьевны. В 1960-е (1970-е?) годы И.Д.Авдиева
написала воспоминания, извлечения из которых мы присоединяем к на­
стоящей публикации стихов из альбома В.И.Гедройц и се дневника15.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1894 году Вера Игнатьевна смогла получить при Орловской гимназии звание домашней учительницы. 5 сентября 1894 года Вера Гедройц вступила в фиктивный брак со своим петербургским другом капитаном Николаем Афанасьевичем Белозеровым[прим. 5]. С мужем в дальнейшем она, практически, не виделась, а сам факт замужества тщательно скрывала. С помощью друзей, произведя манипуляции с подложными паспортами, Вера Гедройц ускользнула из-под надзора полиции и уехала за границу в Швейцарию, где намеревалась получить высшее медицинское образование[3][13][14][15].
Вид на старое здание Лозаннского университета

По приезде в Лозанну она познакомилась с девушкой Рики Гюди, в дальнейшем они полюбили друг друга и решили вместе уехать в Россию, однако судьба распорядилась иначе. Вере Гедройц с её подложным паспортом сначала отказали в поступлении в университет. Однако она познакомилась через народовольца С. М. Жеманова (сподвижника Г. В. Плеханова) с профессором-физиологом А. А. Герценом (сыном А. И. Герцена), и по его ходатайству её приняли на медицинский факультет Лозаннского университета[16]. Поскольку семья Веры Гедройц с трудом сводила концы с концами и не могла помочь, ей, чтобы заработать на проживание, приходилось давать уроки и работать помощницей у профессора А. И. Скребицкого[17].

На факультете обучалось всего три женщины. На младших курсах Вера Гедройц особенно увлеклась анатомией. На старших курсах она с интересом занималась хирургией, преподаваемой знаменитым профессором Цезарем Ру, учеником Э. Кохера. Привлекла внимание Веры Гедройц также психиатрия, курс по которой вёл профессор Зигфрид Рабов. Она активно работала на обеих кафедрах, писала доклады, дежурила в клиниках[18].