вивера, гурмана и остряка

[arbeka]

обликом «удачливого дельца — вивера, гурмана и остряка»

О чем думает совсем простой как бы культурный человек, разглядывая в тексте фамилию "Лернер".

Возможно, ему припоминается дело о тунеядце Бродском:

"29 ноября 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень», подписанная Я. Лернером и двумя штатными сотрудниками газеты: Медведевым и Иониным."
....
Не вполне простой, может насторожить ушки: не связана ли эта фамилия с нашим всем?
Бинго!
Николай Осипович Лернер (1877, Одесса — 1934, Ленинград) — русский советский ...и пушкинист.
18 марта 1931 арестован по обвинению в контрреволюционной агитации, а также скупке и нелегальной переправке музейных ценностей за границу. 29 марта дело прекращено, обвинения сняты. Освобождён 13 мая 1931.
...............
"Отец Лернера, Иосиф (Осип) Иегуда (1849-1907), еврейский театральный
деятель, автор ряда работ по истории южного края и по «еврейскому вопросу»,
имел репутацию человека, связанного с жандармским ведомством (см. об этом и
в очерке Оксмана), и Лернер-младший всячески избегал любых намеков на эту
тему. Отец и сын (мать проживала отдельно в Москве) жили в Одессе на
Полицейской улице, и парижанин А. Ф. Онегин (Отто), познакомившийся с
Лернером по переписке, был в 1903 г. искренне удивлен почти что «истерической»
реакцией своего молодого корреспондента на его шутку, что само название улицы
определяет его незаурядную научную «пытливость» (см.: РНБ, ф. 430, No 196)
..............
"Так вышло, что первая печатная работа Оксмана была непосредственно
связана с Лернером. В автобиографических заметках Оксман вспоминал о
своем научном дебюте — публикации «К вопросу о дате стихов Пушкина о
старом доже и догарессе молодой»: «Эта заметка появилась в "Русском
библиофиле" 1915 г. No 3. Она связана была с моей большой работой
"Пушкин и художественная проза Э. Т. А. Гофмана", а направлена была
против некоторых приемов исследований Н. О. Лернера, опубликовавшего
в том же "Русском библиофиле" статью "Стихи Пушкина о Марино
Фальери"19. В этой очень небольшой статье <Лернера> было около 20 фак­
тических неточностей и ошибок, но при подготовке своей статьи к печати
я так искусно замаскировал ее полемическую часть, что Н. В. Соловьев,
редактор "Русского библиофила", ее охотно напечатал (я получил за нее
даже гонорар, из расчета 60 р<ублей> лист (первый мой литературный
гонорар) — 15 руб<лей>), а сам Н. О. Лернер, оценив мою деликатность
[и величественно учтя все мои поправки, разумеется, без указания источни­
ка, при перепечатке своей статьи, прислал], выразил желание со мной
познакомиться и затем в течение долгого времени относился ко мне
[необычно] с некоторой снисходительной благосклонностью, зато Юрий
Ник<олаевич> Тынянов долгое время рвал и метал, не прощая мне этой
детской дипломатии. Он, как и многие другие, старые и молодые, пушки­
нисты, очень не любил Н. О. Лернера — не столько за его работы, СКОЛЬКО
за претензии на монополию положения суперарбитра в вопросах пушкино­
ведения, за недоброжелательный глумливый характер его печатных и устных
отзывов о новых книгах...

http://lib.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=G9CimGsPE_c%3d&tabid=10199

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Кроме естественного отторжения, которое вызывал у поколения Оксма-
на Лернер как «цербер» (или, по его выражению, «Соловей-разбойник»),
он явно был антипатичен научной молодежи своим обликом «удачливого
дельца — вивера, гурмана и остряка», каким описывает его Оксман. Правда,
Оксман при этом как бы не считает нужным уточнить (или на самом деле
он об этом не догадывался?), что это — чисто внешний облик, отчасти
гордая социальная маска Лернера, то желаемое, что очень сильно отличается
от реального. Особым «дельцом» Лернер никогда не был, и его литературный
хлеб и в самые «благополучные» годы был скорее скуден, как и у боль­
шинства его коллег по цеху29, и доставался кропотливым ежедневным
трудом. Но как бы то ни было, Лернер и Оксман в 1910-е гг. стояли на
разных полюсах пушкинизма.

[belkafoto.livejournal.com]

Их научные позиции и научная идеология не совпадали и объективно.
Лернер по выпавшему ему месту в пушкиноведении и по типу характера
и личности был консерватором. И он смог хорошо (хотя и не полно)
реализовать в науке это амплуа. К началу XX в. корпус текстов Пушкина
был в основном обнародован, был введен в оборот огромный массив биогра­
фических и историко-литературных материалов. Трудами биографов (Ан­
ненков, Бартенев), публикаторской деятельностью осмеянных демократами
«библиографов» — от Афанасьева и Лонгинова до Якушкина и Ефремова,
разысканиями «школы Майкова и Саитова» колосс «пушкинизма» был в
целом построен. Лернер видел свою роль в шлифовке деталей, обустройстве
«интерьера», наведении порядка. Здесь — в деле систематизации и уточнения
«деталей» — фронт работ был необычайно широк. С молодости целена­
правленно по крупицам собирая упоминания о Пушкине и его произве­
дениях (сейчас нелегко себе представить, как это удавалось стесненному в
средствах провинциалу в постоянных разъездах между Одессой, Тифлисом
и Кишиневом), он педантично заполнял мельчайшие ячейки сложившейся
пушкинской матрицы. Логическим итогом работы в этом направлении было
составление свода всех этих данных, выстроенных по канве биографии
Пушкина.

«у меня было собачье детство»

[belkafoto.livejournal.com]

См. замечание Оксмана о неумении Лернера жить, «как люди живут», в
заметке, приводимой в примеч. 14 к тексту очерка. Тема постоянно грозящего
безденежья — лейтмотив писем Лернера, и когда они обсуждают с Гершензоном,
нравственно ли по отношению к семье покупать новые штаны, если можно
еще поносить залатанные, то это самая непосредственная «правда жизни». Только
при этом Гершензон в общении был бесконечно добр и открыт, а с детства
внутренне зажатый Лернер («у меня было собачье детство») обращал к окру­
жающим свою колючую гордость.

[belkafoto.livejournal.com]

Параллельно в многочисленных статьях и заметках Лернер наводит «уют»
в пушкинской постройке, занимается овеществлением и меблировкой ее
различных этажей. Здесь эскизы к портретам родственников, друзей,
возлюбленных, знакомых, недругов и критиков, знакомых пушкинских
друзей и т. д.; здесь описания деталей бытового фона: вещи, гастрономия
и т. д. — темы, ставшие затем комическими ярлыками пушкинистики Лер-
нера и в таком качестве упоминаемые Оксманом (энергия Лернера по
реконструкции прошлого дворянского быта широко развернется, когда он
станет одним из руководителей журнала «Столица и усадьба»). Такой подход
логически предполагал пафос консервации самого строения и музеефикации
уже «отделанных» его частей. Характерно свидетельство М. А. Цявловского,
приведенное им в выступлении на той же дискуссии 1935 г., где Лернера
вспомнил и Оксман: «Мне передавали, что покойный Лернер, обращая
внимание на то, что моя хронология (текстов Пушкина. — С. П.) из издания
в издание меняется, сказал: когда же, наконец, он успокоится. Странно
было слышать такое заявление со стороны специалиста. Ему не нравилось,
что я каждый раз произвожу передатировку, но вы сами понимаете, что
это делается не из любви к искусству, а из ученой добросовестности».
Лернер же воспринимал пересмотр освященных традицией фактов и реалий
как вторжение хаоса.

[belkafoto.livejournal.com]

Именно с подобными «охранительными» установками связана позиция
Лернера-рецензента: он педантично исполнял функции строгой экспертной
комиссии по приему экспонатов, просвечивая, пробуя их «на зуб», убеждаясь
в подлинности и ограждая «экспозицию» от всего нестандартного, диссони­
рующего. Здесь, превозмогая мучительные соблазны, Лернер мог быть строг
и к самому себе. Показателен рассказ Оксмана о «ноздревской браваде»
Лернера по поводу якобы имеющегося у него пушкинского письма Нико­
лаю I о «Гавриилиаде»: «Но печатать его не спешу. Может быть, и уничтожу.
Не к чему обнажать "рану совести" Пушкина перед нашим одичавшим
читателем». Сюжет этот интересен и не так прост, как изобразил Оксман,
квалифицировав его как «мечтательную ложь», но в любом случае значимо
уклонение Лернера от «дисгармоничной» темы.
Можно, конечно, говорить о том, что Лернер принимал сложившийся
к началу века пушкинский корпус, потому что сам не был способен (или
не был допущен) к работе по его критической верификации, но как бы то
ни было, Лернер его в целом принимал.

«работали довольно говенно»

[belkafoto.livejournal.com]

Иной подход к наследию пушкинистики XIX в. выработал ровесник
Лернера П. Е. Щеголев, выдвинувший как принципиальную установку
тезис о том, что «старые академики» «работали довольно говенно» и по-
настоящему следует не «улучшать», а начинать заново31.

[belkafoto.livejournal.com]

Под этим же углом
зрения он оценивал и лернеровские «Труды и дни»32. Когда современники
именно на Лернера и Щеголева смотрели как на потенциальных авторов
обобщающей биографии Пушкина, ожидая и требуя ее то от того, то от
другого, они (не всегда отдавая себе в этом отчет) считали как бы взаимо­
заменяемыми две абсолютно разные книги, сходные лишь в том, что ни
одна так и не была написана. Не вполне ясная история с несостоявшейся
дуэлью Щеголева и Лернера символична — стреляться должны были пуш-
киноведческие антиподы.

[belkafoto.livejournal.com]

Общее настроение сформулировал в книге 1925 г. Б. В. Томашевский:
«"Пушкинизм" без воздействия извне грозит заболотиться, если, впрочем,
более молодая группа научных работников не взорвет его изнутри. Прав­
да — подобный взрыв может сопровождаться незаслуженно непочтительной
ломкой традиций, — но в конечном счете только таким путем можно дойти
до синтеза»33. Томашевский двигался со стороны «формализма», Оксман —
продолжая, скорее, путь Щеголева (у которого в 1920-е гг. он работал
научным помощником), но в самом порыве движения они были едины.
Революционеры ломали консервативный «пушкинизм».

[belkafoto.livejournal.com]

Свое отношение к наследию «пушкинизма» Оксман ярко сформулиро­
вал в выступлении на обсуждении во многом «установочного» доклада
В. А. Десницкого «Пушкин и мы» на заседании Пушкинской комиссии
ИРЛИ 27 декабря 1935 г.34:
«Относительно начальной части доклада: вы преувеличиваете значение
наследства буржуазного пушкиноведения. Я много работал в области ис­
ториографии и источниковедения, думаю над этим и сейчас, но пришел к
заключению, что глубочайшим заблуждением является мнение, что нам
осталось большое наследство, которое мы продолжаем якобы только углуб­
лять и систематизировать. Нет, это легенда — наследства никакого нет35.
В части текстологической мы провели полную ревизию пушкинских руко­
писей, заверенных исследованиями от Анненкова до Венгерова, и убедились,
что ни одному тексту (особенно черновику) верить нельзя. Это сплошные
искажения, демонстрация полной неспособности тех, кто брался за
публикации рукописей, это самое примитивное кустарничество в области
текстологии. И пока мы от этого "наследства" не отказывались, мы и
путались в этом материале, не пробивались сквозь дымовую завесу, оторвав­
шую нас от Пушкина и его произведений, затемненных бесконечными
ошибками старых текстологов. В изучении биографии Пушкина мы полу­
чили огромный биографический материал, материал первоисточников,
опять-таки запутанный биографами Пушкина, кроме Щеголева

[belkafoto.livejournal.com]

Советское пушкиноведение началось с 28—<2>9<-го> года, когда было
приступлено к созданию кодекса Пушкина, нового академического издания
Пушкина, репетицией к которому явился этот шеститомник, когда создался
коллектив пушкинистов, работающих на первоисточниках, изучающих их с
позиций марксизма-ленинизма.

[belkafoto.livejournal.com]

При значительной справедливости сказанного Оксманом на основе
опыта подготовки нового академического издания и уточнения пушкинской
фактологии, в своем пафосе он, в сущности, солидарен с высказыванием
Шкловского, обращенным в те же дни на дискуссии в Москве к нему
самому и его коллегам по цеху «советской пушкинистики», позиции и
«прикладные удачи» которых Шкловский «высоко апробировал» как дости­
жение именно нового общества:
«Я не согласен с тем, что вот и буржуазные ученые могли прочесть
тексты. Не сделали же они этого, не прочли. Что им — денег недодали или
времени у них не было? Время было.
36 В стенограмме было: «До 17-го года, во всяком случае, й после, & эйоху
военного коммунизма, эпоху советскую, очень немного можно назвать работ».
177
Советские пушкинисты понимают Пушкина, потому что по чистому
листу прочесть, понять эти хвостики — это можно только тогда, когда вы
понимаете внутренний ход пушкинской мысли. И это было подарено нашим
временем нам. Наше время подарило нам понимание Пушкина. <...>
Когда мы стали думать новым методом, когда благодаря ему мы
получили новую глубину мира <...>.
И мы не могли прочесть Пушкина, потому что старые пушкинисты не
были политически полноценными людьми. Мы не могли понять пуш­
кинской полноценности, потому что мы были ущербленными, мы были
куском»3

[belkafoto.livejournal.com]

Политически не только «неполноценным», но и прямо враждебным
новому обществу и новой культуре Лернер был абсолютно официально
объявлен еще при жизни. Самоутешительные надежды, которые он излагал
в 1928 г. в письме Л. П. Гроссману («Не мы должны предлагать свои услуги,
а нас должны приглашать. Нас немного. Когда еще рабфаки, комсомолы
и т<ому> под<обные> пролеткульты да пионеры приобретут подготовку и
трудовые навыки, накопившиеся у любого из нас? Я, грешный человек,
думаю, что никогда. Нас надо бы использовать, пока мы живы»38), —
оказались чистой иллюзией: у него не собирались «учиться», более того,
не думали и мириться с самим его существованием.

[belkafoto.livejournal.com]

Ср. у него же призыв к пушкинистам-
«текстологам» «выйти с книгой»: «Мы обязаны взять нашу теорию, историю
литературы и вытащить из примечаний, поставить ее на ее боевое место» — и в
этой связи: «Если бы предложили сравнить Оксмана с каким-нибудь растением,
то я бы сравнил его с кактусом — довольно большое, зеленое, но нет листьев.
(Смех.) — Мы, товарищи, говорим об историках литературы, у которых нет
книги. — Здесь сидит Томашевский, и у Томашевского о Пушкине нет книги.
Все дело в том, что у них нет книги о Пушкине — люди отучились писать книги
о литературе». «Кактусы» действительно были малопродуктивны в жанре
монографий, но отчасти и потому, что в эти годы требуемое их содержание
было известно заранее. В поколении их студентов и аспирантов взошло много
более тенистых растений.

[belkafoto.livejournal.com]

Редакция призывала продолжить решительную борьбу и поставить «во
всю ширь вопрос о классовом враге на участке истории литературы и публи­
кации документов и материалов». И здесь-то «врагом номер один» довольно
неожиданно оказался Лернер:
«До чего доходит наглость классового врага, орудующего под маской
историко-литературных публикаций, можно судить по небезызвестному
пушкинисту Н. Лернеру, который, печатая "новооткрытые"40 строфы пуш­
кинской "Юдифи", сопроводил ее следующими строками: "Подвиг еврей­
ской национальной героини был для Пушкина не только благодарной худо­
жественной темой, над которой пробовали свои силы многие мастера пера
и кисти. Юдифь была ему гораздо ближе. Недаром сам он создал образ
русской женщины (Полины в «Рославлеве»), которая в 1812 г. задумала
«явиться во французский лагерь, добраться до Наполеона и там убить его
из своих рук». В наше беспримерно печальное безвременье, когда враги
топчут нашу несчастную родину, когда подавлено патриотическое чувство
и забыт бог, — знаменательно звучит этот донесшийся до нас сквозь ряд
неблагоприятных случайностей загробный голос великого поэта-патриота,
который воспел великую народную героиню, — звучит и упреком и
ободрением. Вновь от низин, где мы барахтаемся, поднимает наши взоры
excelsior к своей вышине, поэзия Пушкина, белоснежная Ветулия нашего
искусства, «божий дом» русского слова и духа".
Классовый враг, прикрываясь Пушкиным, открыто взывал здесь к Розе
Каплан, к террористическим актам. И это сошло ему с рук. Ныне этот
контрреволюционер, меняя формы борьбы и маскируясь, окопался в харь­
ковском "Литературном Архиве". Если в годы гражданской войны Лернер
позволял себе, прикрываясь публикацией материалов, прямые террорис­
тические призывы, то теперь он нарочито подобранным документом и
тенденциозными комментариями хочет опорочить саму идею революции»
и т. д.

[belkafoto.livejournal.com]

На самом же деле сфабрикованные С. Бобровым и подсунутые им Лернеру,
чтобы доказать полнейшее незнание Лернером Пушкина. — Примеч. источника.
41ЛН. М, 1931. Т. 1. С. 4. Оксман в своем очерке называет автором этой
статьи И. В. Сергиевского, но это не точно: она, по крайней мере в значительной
своей части, принадлежит зав. редакцией И. С. Зильберштейну, который без
всяких оговорок включил ее в автобиблиографию, датированную 27 сентября
1961 г. (см. экземпляр в архиве Оксмана — РГАЛИ, ф. 2567, оп. 1, No 1209, с. 2).
И в этой связи такое большое внимание к фигуре Лернера понятно: именно
Зильберштейн имел личные основания выделить его как главного «классового
врага», памятуя о недавнем отклике Лернера на свою брошюру (см. примеч. 9
к очерку Оксмана). В новых общественных условиях за свой рецензионный
«задор» Лернер мог поплатиться уже не бойкотом со стороны коллег: изменились
времена, изменились коллеги.
Оксмана, возможно ввело в заблуждение то, что та же история с «Юдифью»
вспоминалась И. В. Сергиевским в самом «кровожадном» пассаже его устано­
вочной статьи «О некоторых вопросах изучения Пушкина» в пушкинском

[belkafoto.livejournal.com]

Лернера спасло одно: в 1931 г. слова выливались в «дела» не прямо в
тот же день. Как сказал Оксману в 1936 г. в казематах на Шпалерной
капитан Федотов: «И умер ваш Лернер вовремя. Сейчас бы отсюда он уже
не ушел». «Я не стал с капитаном спорить», — замечает Оксман; и может
быть, спустя годы он уже не стал бы оспаривать не только фатальность
прогноза, но и предложенное следователем определение «ваш Лернер»4

Интересно, что в 1930-е гг. Оксман был склонен считать новых литературных
«партийных погромщиков» своеобразными преемниками Лернера-рецензента.
27 июля 1936 г. он писал Г. О. Винокуру по поводу откликов в печати на первый
выпуск «Временника Пушкинской комиссии»: «Только что прочел Сергиевского
(рец. в «Литературной газете» от 25 июля. — С. 77.): Пронесло! — Эта застава
одна из самых опасных, вроде лернеровского разбойничьего шатра!» (РГАЛИ,
ф. 2164, оп. 1, No 320). Через три с половиной месяца Оксман был репрессирован;
в дальнейшем, надо полагать, он отчетливо осознал разницу этих двух крити­
ческих застав.
42 Как и Лернер, в начале 1930-х гг. Оксман подвергался кратковременным
арестам — в 1930 и в январе 1931 г. О заступничестве за него Щеголева вспо­
минала А. П. Оксман (см.: Четвертые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и
материалы для обсуждения. С. 98—99).

[belkafoto.livejournal.com]

Текст очерка Ю. Г. Оксмана хранится в личном фонде ученого: РГАЛИ,
ф. 2567, оп. 1, No 82. Авторские примечания печатаются под звездочками
постранично; примечания публикатора имеют сквозную цифровую нуме­
рацию и помещены после текста.


Место, занятое Н. О. Лернером в истории изучения жизни и твор­
чества Пушкина, определилось не столько яркостью и значимостью
его писаний, сколько самими условиями его неожиданного выдвижения
на том участке научно-литературного фронта, для ведущих ролей на
котором у него, может быть, никогда и не было достаточных оснований.
В своеобразии этих условий следует искать разгадку и того бес­
спорного влияния, которое оказывал в течение трех десятилетий на
пушкинскую историографию этот случайный в русской науке человек,
случайный и в прямом смысле этого слова, и в том, в каком употреб­
лялось оно в XVIII веке, применяясь к баловням судьбы, неожиданно
выходившим из самых низов на вершины государственного аппарата.

все университетские кафедры русской литературы

[belkafoto.livejournal.com]

В самом деле, Н. О. Лернер вошел в пушкиноведение не как цехо­
вой исследователь литературы или источниковед-историк, вошел без
филологической школы, без текстологического опыта, без большого
библиографического багажа, вошел не из академической или столичной
литераторской среды, а откуда-то со стороны, из провинциальной
читательской массы, которую всколыхнул юбилей 1899 года, первый
большой и подлинно народный, т. е. захвативший все классы и возрасты,
пушкинский юбилей. Именно этот новый читательский актив, неудов­
летворенный литературными итогами юбилея, бесконечно уставший
от штампованного академического краснобайства, от фальши общих
мест журнальных, газетных и брошюрных писаний о Пушкине, жажду­
щий конкретных, точных и заново осмысленных данных о поэте, и
выдвинул из своей толщи талантливого начетчика, пушкиниста-
самоучку, сделавшего и для изучения Пушкина и для популяризации
и пропаганды пушкиноведения много больше, чем успели сделать до
него все университетские кафедры русской литературы.

[belkafoto.livejournal.com]

Н. О. Лернер родился 19 ноября 1877 года в Одессе. В этом городе,
грамотой на бессмертие которого, по крылатой формулировке В. И. Ту-
манского, явились еще строфы «Евгения Онегина», культ Пушкина
своими корнями восходил к живому окружению поэта, к временам
Амалии Ризнич, графини Воронцовой, «корсара в отставке Морали»,
поддерживаясь и в разноплеменной интеллигенции и в рабочих и в
181
мещанских низах не меньше, чем в замкнутых аристократических кругах
воспитанников Императорского Александровского Лицея.

[belkafoto.livejournal.com]

Именно в
Одессе пушкинская легенда, устный фольклор, сложившийся вокруг
великого поэта и большого человека, продолжал бытовать, передаваясь
с южной экспансивностью от поколения к поколению, до первых
десятилетий XX века. Этот местный, специфически одесский, культ
Пушкина, с некоторым уклоном линии интересов его жрецов и
почитателей в детали биографии и в интимно-бытовые связи поэта,
многое объясняет в условиях формирования вкусов и в характере
эрудиции будущего пушкиниста1

[belkafoto.livejournal.com]

В 1899 году Н. О. Лернер окончил юридический факультет Ново­
российского университета. Некоторое время он служил в Кишиневском
окружном суде и в Тифлисской судебной палате, затем, около 1904 года,
перешел в адвокатуру, в которой оставался до Октябрьской революции,
совмещая в Петербурге права и обязанности присяжного поверенного
с активной [литературной] журнальной и научно-исследовательской
работой2.
Первые заметки о Пушкине, которыми дебютировал Н. О. Лернер
в одесской печати в 1899—1900 гг., [еще не имели авторского лица]
можно было бы определить как «мысли вслух» восторженного молодого
читателя, а не как первые опыты будущего исследователя*. Даже ано­
нимный пересказ в одном из предъюбилейных номеров «Ведомостей
Одесского градоначальства» (9 мая 1899 г. No 102) многократно исполь­
зованного уже в научной литературе секретного дела архива Новорос­
сийского генерал-губернатора о высылке Пушкина из Одессы в 1824 г.
не дает ни одной новой детали о поэте, не интересен ни в биогра­
фическом, ни в археографическом плане.

[belkafoto.livejournal.com]

«Труды и дни Пушкина» —
биографический справочник, который и выдвинул его в первые ряды
пушкинистов*. Эта работа, прецедентом которой была лишь краткая
«Хронологическая канва для биографии Пушкина», составленная в
1887 г. Я. К. Гротом**, родилась в результате внимательнейшего пере­
смотра основных сборников биографических материалов о Пушкине,
примечаний к изданиям его сочинений и огромной, накопившейся за
полвека, журнальной и газетной литературы.

[belkafoto.livejournal.com]

Переработка первого варианта «Трудов и дней», вышедшего в свет
в 1903 году и встреченного, несмотря на все свои погрешности, очень
сочувственно в литературных и академических кругах, потребовала еще
нескольких лет. Эти годы явились для Н. О. Лернера не только порой
общего повышения его исторической и библиографической эрудиции,
но позволили ему накопить и те элементарные исследовательские
навыки, которых он был лишен по самим условиям своего выдвижения
и роста.

[belkafoto.livejournal.com]

Второе издание «Трудов и дней Пушкина», над которым Н. О. Лер­
нер работал около шести лет, частично используя отходы своего
производства в «Русском архиве», «Русской старине», «Историческом

вестнике», «Весах» и в других изданиях той поры, вышло в свет в 1910 г.*
Оно было выпущено уже «по распоряжению Императорской Академии
наук», имело высшую ученую марку и, по общему количеству своих
дат, биографических и литературных справок (около четырех с поло­
виной тысяч), по методам их установок и проверки, стояло на той
высоте, достижение которой вполне отвечало практическим запросам
предреволюционного пушкиноведения. Правда, эти запросы были еще
очень скромны — русская наука после биографических трудов П. В. Ан­
ненкова (1855, 1874) не располагала ни одной синтетической биогра­
фией Пушкина. Позднейшие общие очерки В. Я. Стоюнина (1880) и
А. Венкстерна (1899) были слишком элементарны по самым своим
заданиям и узкому кругу использованных в них источников, а моно­
графии А. И. Незеленова (1882) и В. В. Сиповского (1907) являлись не
биографическими исследованиями, а или идеологическими деклара­
циями, или психо-патологическими характеристиками, тенденциозно
иллюстрированными случайными цитатами из произведений и писем
Пушкина. Документальные публикации были разбросаны по специаль­
ным изданиям, подчас редчайшим, пушкинские рукописи оставались
не описанными и даже не учтенными, а из библиографических пособий
исследователь располагал только «Пушкинианой» В. И. Межова, обры­
вавшейся на 1886 г., и обзором В. В. Сиповского, охватывавшем
юбилейную литературу 1899 г.
В этих условиях книга Н. О. Лернера получала значение в своем
роде единственного и почти универсального справочника, компенсируя
отсутствие у нас и биографии и библиографии Пушкина, а отчасти и
критического издания полного собрания его сочинений.

[belkafoto.livejournal.com]

Потребность в справочнике, составленном Н. О. Лернером, была
так велика, а обилие заключенного в нем материала так очевидно, что
даже самая строгая критика, находясь под гипнозом этого вклада в
пушкиноведение, в течение многих лет не замечала или замалчивала
его принципиальный дилетантизм, его методологическую несостоятель­
ность. Несмотря на огромную работу, затраченную Н. О. Лернером
для второго издания книги, она и в этом своем варианте базировалась
не на первоисточниках, систематически мобилизуемых и критически
изучаемых, а на печатных данных, в которых материал, необходимый
для справочников типа «Трудов и дней», далеко не всегда получал
полное отражение, а иногда и вовсе опускался*. Характерно, что,
приступая к своей работе, Н. О. Лернер не только не предусматривал
предварительных самостоятельных разысканий неизвестных материалов
о Пушкине в государственных и в частных архивах, но никогда не
прибегал и к проверке уже известных документов по их автографам.
Этот упорный, хотя нигде открыто не прокламированный отказ от
генеральной выверки всего старого рукописного фонда материалов
Пушкина и о Пушкине, это неожиданное уклонение от поисков
документально нового в области биографической традиции, субъективно
были, конечно, обусловлены отсутствием у Н. О. Лернера какой бы то
ни было филологической школы и природного источниковедческого
чутья. Для Н. О. Лернера как пушкиниста эти дефекты остались
характерными до самого конца его жизненного пути, но нигде резуль­
таты этого пассеизма, этого отсутствия широкой исследовательской
инициативы не были так досадны, как в* его монументальном спра­
вочнике6.

[belkafoto.livejournal.com]

Сам Н. О. Лернер прекрасно понимал свою неполноценность как
исследователя, уклонившегося от решения «больших задач», свои успехи
лишь на боковых участках фронта, а не на линии большого огня10.
В неспособности эту неполноценность преодолеть заключалась и
его трагедия как ученого-пушкиноведа. Объект своих нтересов он изучал
очень пристально, но в ракурсах случайных и не всегда характерных.
Круг сведений его был [очень] широк, но не отличался ни системой,
ни глубиной, а потому и его всегда блестящая, живая речь на бумаге
не развертывалась и слишком быстро переходила в бормотание или
скороговорку. Свои материалы Н. О. Лернер никогда не мог исполь­
зовать до конца. Трудно сказать, был ли Н. О. Лернер полновластным
хозяином всех накопленных им сведений и материалов. Нам пред­
ставляется, что весь этот груз был ему в тягость, и, опасаясь быть им
раздавленным, он сам растрачивал его по мелочам или, как непосильную
ношу, сбрасывал его с плеч на полпути.

[belkafoto.livejournal.com]

В универсальный справочник «Весь Петроград» Н. О. Лернер попал
в 1917 г. только как присяжный поверенный. Однако юридической
практикой в это время он уже почти не занимался. Его основной
профессией являлась литературная работа, он был фактическим редак­
тором журнала «Столица и усадьба», постоянным сотрудником «Речи»,
активным участником многих столичных и провинциальных изданий.
Формально он числился еще и чиновником Главного Управления
Красного Креста, куда был откомандирован в 1916 г. после своего
призыва из запаса на действительную военную службу.
Октябрьская революция сразу выбила Н. О. Лернера из всех заво­
еванных им позиций. Закрытием буржуазных газет и журналов, нацио­
нализацией типографий, приостановкой, самоликвидацией и закрытием
частных издательств неожиданно зачеркивалось все его прошлое, разру­
шался его бюджет, обесценивались его производственные возможности,
подрывались самые основы его быта.

[belkafoto.livejournal.com]

Для огромного большинства сверстников Н. О. Лернера, его това­
рищей по литературной работе, понадобилось очень немного времени
для приспособления к ритмам новой эры, к формам быта военного
коммунизма, для самой примитивной переориентировки их знаний,
специальностей и интересов. Отсиживаясь от революции в Доме
литераторов, в Центрархиве, в бесчисленных секторах и комиссиях
Наркомпроса, получая пайки в ЦКУБУ, а авансы — в издательстве
3. Гржебина и во «Всемирной литературе», они к концу интервенции
и гражданской войны, к моменту ликвидации голода, холода и блокады
стали уже выходить из домов в сугробах на большую [дорогу] работу,
получив новые специальности, закрепив за собой вторые профессии —
преподавателей высшей школы, редакторов Госиздата, консультантов
Наркомпроса и Центрархива, Музея Революции, высококвалифици­
рованных переводчиков, киносценаристов, детских писателей и т. д.
и т. п. Нельзя сказать, чтобы и Н.,0. Лернер остался совершенно чужд
этим тенденциям самосохранения и приспособления. Он деятельно
участвовал в одной из секций «Всемирной литературы» (о совместной
с ним работе где-то очень весело поминал Александр Блок),

[belkafoto.livejournal.com]

Но все это было как-
то не всерьез, временно и случайно, нигде корней он не пускал, долго
не задерживался, везде оставался телом инородным, элементом чуждым
и враждебным. Сказалось ли в этом органическое неприятие новой
стройки и вдохновляющих ее идей, глубокая ли личная уязвленность
революцией, но всеми своими повадками, внешним обликом, каждым
жестом, не говоря уже о суждениях, Н. О. Лернер резко демонстрировал
свою принадлежность к потонувшему миру, миру, конечно, не «столицы
и усадьбы», а контор крупных издательских предприятий, больших
буржуазных газет, редакций многотиражных журналов. Он явно не
верил в то, что этот мир ушел уже навсегда, продолжал жить в плену
реакционных политических грез, обывательских слухов и ожиданий и
быстро, не по годам, дряхлел физически и интеллектуально опускался.

[belkafoto.livejournal.com]

Плотный, породистый, геморроидально бледный блондин, с больши­
ми серо-голубыми глазами, бритый, с строго подстриженными усами,
еще без всяких признаков лысины и седины, в поношенном, но шитом
когда-то у хорошего портного пиджачном костюме, Н. О. Лернер одно­
временно казался и старше и моложе своих лет. Манеры избалованного
профессиональными и личными удачами дельца — вивера, гурмана и
остряка (не русского и не европейского, а, может быть, старо-одесского
буржуазно-интернационального склада) еще [в 1920-е г.] долго давали
198
себя знать в каждой фразе, в каждом движении этого литератора и
адвоката, давно уже выбитого из колеи, несколько растерянного, но
не сдавшегося, с большой зарядкой неугасшего темперамента, следами
больших способностей и еще больших претензий.

[belkafoto.livejournal.com]

Запас его сведений и круг интересов был очень велик. Правда, эта
эрудиция несколько утомляла и разочаровывала, отражая не столько
большой жизненный опыт, богатство и красочность личных встреч,
впечатлений и наблюдений, сколько многолетнюю книжную культуру,
твердую память влюбленного в литературные и исторические факты
читателя. Его речь, как и мысль, лишена была и оригинальности,
и размаха. Его остроумие казалось несколько назойливым и старомод­
ным. Его софистика на время обезоруживала, но никогда никого не
убеждала.
Нервно, не выпуская из рук поминутно гаснущей и вновь зажи­
гаемой папиросы, просыпая табак и пепел на пол и на костюм,
Н. О. Лернер без умолку говорил, говорил, не давая рта раскрыть
собеседникам, отбрасывая, как мяч, их — поневоле редкие и слу­
чайные — реплики. Последние, впрочем, его по существу почти и не
занимали — к своим слушателям Н<иколай> 0<сипович> относился
с [царственной] пренебрежительной снисходительностью Гулливера
в стране лилипутов. Но в сознательной, нарочитой бестактности
обвинить его здесь было бы нельзя. Обидная для собеседников манера
Н<иколая> 0<сиповича> слушать и говорить усугублялась его про­
грессирующей глухотой. В этой глухоте он не хотел сознаваться, но
она с каждым годом все заметнее поражала его слух и осложняла новыми
лишениями даже тот режим изоляции, который создал для себя он
сам.

[belkafoto.livejournal.com]

Не перекочевав в 1918—1920 гг. за рубежи, Н. О. Лернер [как поли­
тически и морально парализованный] остался пригвожденным навсегда
к своей петроградской квартире. За пределы города он уже не выезжал
никогда. Его боязнь передвижений с течением времени стала носить
почти маниакальный характер. Как и любимый им кот (кажется,
единственный предмет его привязанности), он страдал агрофобией —
из дому выходил очень редко — лишь по самым неотложным делам —
в Публичную библиотеку, в Пушкинский Дом, в Госиздат, в Союз
писателей. Трамваев он избегал, предпочитая ходить пешком — спешить
ему было некуда. Ни в театрах, ни в кино, ни на выставках, ни в
музеях Н. О. Лернера никогда не встречали. Заседаний ученых обществ
он не посещал. Мне кажется, что он после 1918 г. не читал уже и газет,
ограничиваясь просмотром вечернего выпуска «Красной газеты» — в
период антрепризы Ионы Кугеля наша «вечерняя Красная» так напо-
199
минала дореволюционную «Биржовку», что Н. О. Лернер мог и не
замечать некоторых нюансов в направлении обоих органов.

[belkafoto.livejournal.com]

В пору нэпа и первых двух пятилеток Н. О. Лернер жил уже на
положении литературного пролетария, журналиста без определенной
трибуны, исследователя без конкретной материальной и производ­
ственной базы. Его бюджет слагался из мелких и случайных получек
за рецензии и заметки в вечерней «Красной газете», в «Книге и револю­
ции», в «Красной ниве», в «Былом», в «Каторге и ссылке», в «Огоньке»,
за реферирование новинок западноевропейской беллетристики для Лен-
гиза. Правда, в 1922 г. он переиздал свою «Прозу Пушкина», а в 1929 г.
выпустил отдельной книжкой некоторые из своих биографических и
историко-литературных этюдов («Рассказы о Пушкине»), но все эти
публикации не могли обеспечить подъема его попранного авторитета,
его хотя бы временной реставрации.
Изредка перепадали авансы — за книги, работа над которыми не
была доведена до конца (новое издание «Трудов и дней Пушкина»,
компилятивная биография княгини Юрьевской, последней фаворитки
Александра II, этюд о великом князе Николае Константиновиче, уголов­
ном дяде Николая II, сосланном в конце <18>70-х гг. в Ташкент) или
только начата — например, последний из его больших замыслов —
критическая сводка материалов о Ваньке Каине для Издательства
писателей18. Все эти виды заработка, распыленные к тому же на
несколько лет, были, однако, более чем скромны и выхода из нужды
никогда прочно не обеспечивали.

[belkafoto.livejournal.com]

В академических кругах у Лернера было еще меньше корней, чем в
литературных. Он был чужим человеком для С. Ф. Ольденбурга и
бесконечно далек от кругов, связанных в эту пору с С. Ф. Платоновым.
Тяжелые личные отношения Н<иколая> 0<сиповича> с Б. Л. Модза-
левским исключали возможности его приглашения и в Пушкинский
Дом, новые штаты которого после академического юбилея 1924 г.
должны были бы, казалось, прежде всего открыть двери в это учреж­
дение одному из виднейших представителей пушкиноведения первой
четверти XX века. Этого, однако, не произошло. Даже в Пушкинскую
комиссию Н. О. Лернер вошел лишь после ее реорганизации в октябре
1933 г. Будущее представлялось столь же бесперспективным, как и
настоящее. В 1924—1926 гг. мне не раз приходилось выручать Н<ико-
лая> 0<сиповича> самыми мелкими суммами — от 3 до 10 рублей, что
само по себе было уже достаточно ярким показателем крайнего неблаго­
получия его быта.

[belkafoto.livejournal.com]

Сам Н. О. Лернер не раз утверждал, что это новое, третье издание
его книги давно уже им подготовлено к печати. Он указывал при этом
на исчерканный сотнями вставок, исправлений и уточнений как в самом
тексте книги, так и на бесчисленных клочках бумаги старый печатный
экземпляр «Трудов и дней», которым и сам он, видимо, давно уже не
мог пользоваться — до того этот фолиант был неудобочитаем. Однако
исправленное и дополненное издание «Трудов и дней», т. е. чисто
механическая его доработка, не могло бы уже удовлетворить ни возрос­
ших требований той специальной аудитории, для которой справочник
предназначался, ни самого его составителя. Книга нуждалась не в дора­
ботке, а в коренной перестройке, а для такой перестройки Н. О. Лернер
не располагал ни необходимой для нее архивной и текстологической
выучкой, ни привычкой к систематическому целеустремленному труду,
без которого был бы невозможен пересмотр в Москве и Ленинграде
хотя бы самых основных фондов пушкинских рукописей. Книга под
разными предлогами отодвигалась с года на год. Сперва Н. О. Лернер
не соглашался на те материальные условия, которые ему предлагались,
затем не соглашался со сроками сдачи материала, которые обусловли­
вались в договорах, а когда, наконец, и эти трудности были преодолены
при передаче прав на третье издание «Трудов и дней» из Госиздата в
изд<ательство> «Academia», H. О. Лернер рукописи своей в печать не
сдал уже без всяких мотивировок. Он и на этот раз оказался более
строгим судьей своей работы, чем все его меценаты и критики. Третье
издание «Трудов и дней» в свет не вышло.

[belkafoto.livejournal.com]

Жил он на Петербургской стороне, на углу Лахтинской и Малого
проспекта20, в одном из больших доходных домов, которыми быстро
застраивалась эта часть Ленинграда перед первой империалистической
войной. Квартира была небольшая, не то в третьем, не то в четвертом
этаже, запущенная, унылая и неуютная, безвкусно обставленная
дешевой рыночной мебелью. Если бы не длинные ряды книжных полок
и вороха книг, занимавших все стены и пол, а в рабочей каморке хозяина
едва оставлявших место для продырявленного дивана и покосившегося
письменного стола, то можно было бы поручиться, что именно таков
сотни раз описанный intérieur петербургских столоначальников, [мелких
сужащих, педагогов на пенсии,] школьных работников, бухгалтеров, а
никак не квартира литератора, виднейшего пушкиниста, одного из
вдохновителей «Столицы и усадьбы», «Русского библиофила» и «Старых
годов».
Телефона не было. Стенные часы, остановившиеся, казалось, еще
в 1917 г., выполняли только декоративную функцию. Где-то на кухне
копошилась жена, незаметное, безответное, преждевременно поблекшее
существо, как будто бы пришибленное непосильной работой, нуждою
и горем. Таким же тихим, бесцветным ребенком казалась и един­
ственная их дочь, худенькая черноволосая девочка, [школьница, окон­
чившая десятилетку незадолго до смерти отца]; в 1924 г. ей было лет
восемь. Вся семья скована была ощущением какого-то неблагополучия,
как будто бы над домом стряслась недавно большая беда или умирал в

нем трудный больной. Звонок не действовал, лестница не освещалась,
приходилось долго стучать, прежде чем за стеной начинал слышаться
шорох робких шагов, приглушенный шепот переговоров. Наконец,
после некоторой выдержки («авось, мол, не дождетесь и уйдете!») вам
учиняли, не открывая дверей, краткий опрос и лишь после этого
впускали в квртиру. Так, вероятно, в старину отсиживались от докуч­
ливых заимодавцев, так в другие времена встречали по ночам еще более
досадных гостей.

[platonicus.livejournal.com]

сходные лишь в том, что ни одна так и не была написана - хорошо сказано. Кто это формулирует?

Кто это формулирует?

[belkafoto.livejournal.com]

Юлиа́н Григо́рьевич О́ксман

Взято здесь:

Ю. Г. Оксман
Николай Осипович Лернер
Вступительная статья и публикация С. И. Панова

http://lib.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=G9CimGsPE_c%3d&tabid=10199

Re: Кто это формулирует?

[platonicus.livejournal.com]

Ага, спасибо. А съ Сережей Пановымъ я хорошо знакомъ - хотя, навѣрное, правильнѣе "былъ знакомъ". Давно.

правильнѣе "былъ знакомъ"

[belkafoto.livejournal.com]

Наверное, это он:

1987 – окончил филологический факультет МГУ, диплом с отличием

1987–1991 – аспирантура филологического факультета МГУ

1995 – приглашенный профессор Пизанского университета (Италия)

2012–по н. вр. – старший научный сотрудник Отдела «Литературное наследство» ИМЛИ РАН

[platonicus.livejournal.com]

Да, а я закончилъ въ 88-мъ, онъ у меня на дипломѣ оппонентомъ былъ.

[belkafoto.livejournal.com]

Государственные экзамены в Одесской юридической комиссии Лернер
сдал в июне 1901 г. и с июля по декабрь служил в Тифлисе, «кем-то вроде
помощника секретаря судебной палаты», безуспешно ожидая обещанного
жалованья и повышения. С января 1902 г. «оставил службу» и «записался
в Кишиневе помощником присяжного поверенного» (из писем В. Я. Брю-
сову — РГБ, ф. 386, к. 92, No 12—13), где и занимался (очень скудной)
адвокатской практикой; в 1903 г. несколько месяцев служил в Одессе в
канцелярии градоначальства, в 1904—1905 гг. — вновь в Кишиневе и Одессе,
совмещая адвокатуру с газетной работой; с января 1906 г. поселился в
Петербурге. Неоднократно возникавшие у Лернера планы сдать универси­
тетские экзамены по историко-филологическому факультету (в Новороссий­
ском, Казанском, позже в Харьковском университете) и получить соответ­
ствующий диплом и магистерскую степень не осуществились.

[belkafoto.livejournal.com]

Неосуществленность работ «большой формы» стала для Лернера мучи­
тельной проблемой. Неоднократно он предпринимал попытки написать
монографию «Жизнь и творчество Пушкина» (вариант: только «жизнь»,
или «биография», или просто «Пушкин») и даже заключал соответствующие
издательские соглашения, начиная с 1910 г. — с издательством «Мир», до
1929 г. — с ленинградским отделением ГИЗа, но вплотную приступить к
этой работе так и не смог, оставаясь в планах своей «главной книги», по
выражению Гершензона, только «мифотворцем». Причиной тому была и
всегдашняя литературная поденщина, чем, например, он оправдывался
перед Гершензоном в июне 1909 г.: «Загляните в III т. Венгеровского "Пуш­
кина", посмотрите, сколько там моего, вспомните, что я лишь в декабре
закончил статью о прозе Пушкина, затем писал о Чаадаеве, Ап. Григорьеве,
Полонском, Лескове, написал обширные примечания к стихам Пушкина
1826 г. (для Венгерова), "Пушкин в Москве после ссылки" (для него же),
биографическую статью о Пушкине в 1 !/2 листа (для него ж, IV том, т. е.
2 Ѵг журнальных), писал для "Рус<ского> биографического словаря",
строчил пушкинские заметки и рецензии для "Рус<ской> старины",
рецензии для "Исторического вестника", набрал на два печатных листа
дополнений к "Трудам и дням Пушкина", еще кое-что писал, чего и.сам
не помню, вел мелкие судебные делишки...» (РГБ, ф. 746, к. 36, No 27). В
таком ритме мечта хотя бы год спокойно «заниматься большой, цельной и
хорошей работой» (Там же) постоянно оставалась несбыточной. Но
чувствовал Лернер и объективные причины, стоявшие на пути реализации
подобного труда, — свою внутреннюю психологическую и в известном
смысле творческую к нему неготовность. Ср. его признание в марте 1910 г.
в письме к тому же Гершензону (в связи с выходом его книги о В. Печерине):
«Я Вам диавольски завидую. Авось и мне когда-нибудь удастся, когда
накопится в душе свое (а я чувствую, что оно копится), тоже спеть полным
голосом, от избытка души, свою песню, хоть слабую, неоригинальную, но
для меня свою» (РГБ, ф. 746, к. 36, No 28). Лернеру не пришлось осуществить
и крупного самостоятельного издания Пушкина, где он мог бы показать
себя как редактор и текстолог: запланированное в 1910 г. «малое» собрание

[belkafoto.livejournal.com]

«Этот человек травит меня систематически — в газетах и журналах, за
полной подписью, под инициалами и анонимно. Что бы и как бы я ни
написал, я могу быть уверен, что получу от него плевок из-за угла. Подчас
мне становится противна всякая литературная работа и это вечное ожидание
гадости. Конечно, теоретически я могу себя утешать сколько угодно, что
по пословице — собака лает, ветер относит, что не я один обруган Лернером
и т.д. Но психологически от этого не легче.
Последние выходки Лернера настолько возмутительны (впрочем, и
прежде было не лучше, напр. в эпизоде со Щеголевым), что П. Е. Щеголев
предложил мне составить коллективный протест против него и, собрав
под ним подписи (конечно, их нашлось бы немало), послать в "Голос
минувшего", как передовой исторический журнал с определенной общест­
венной физиономией, указав там, что подписавшимся противно видеть
свои имена в одном списке с Лернером» (РГАЛИ, ф. 444, оп. 1, No 671).

[belkafoto.livejournal.com]

Случаи обид на рецензии Лернера со стороны писателей и ученых
исчисляются, вероятно, сотнями. Со слов О. Э. Мандельштама известно,
как расстроила его маму рецензия Лернера на 2-е издание «Камня» (1916).
13Оксман не совсем прав: Лернер рецензировал многие работы всех
указанных авторов, и порой весьма критически. Иногда ему просто не
удавалось обстоятельно высказаться в печати, хотя при этом он критиковал
оппонентов в частной переписке (например, в связи с известным спором
об «утаенной любви» Пушкина). Кроме собственно рецензий на научные
труды, Лернер порой прибегал и к жанру газетного памфлета (часто ано­
нимно), где сводил с коллегами счеты, возникшие в результате личных
обид. Такова серия его выступлений против академической Пушкинской
комиссии в связи с целесообразностью государственных или общественных
расходов на покупку собрания А. Ф. Онегина, строительство здания Пуш­
кинского Дома и т. д.

прозаическая нужда в гонораре

[belkafoto.livejournal.com]

Лернер в различных работах склонен был дополнительно атрибутировать
Пушкину более 10 рецензий и заметок из «Литературной газеты» (он
превратил эти «атрибуции», по словам одного из критиков, в своеобразный
«спорт»). Из писем Лернера видно, что сам он не ко всем своим атрибуциям
относился принципиально и не был убежден в своей полной правоте,
отчасти им двигали азарт и прозаическая нужда в гонораре за газетную
или журнальную публикацию

[belkafoto.livejournal.com]

В практической жизни это был слабый, наивный, часто беспомощный
человек — способности жить, как "люди живут", у него не было. Одни
прожигали жизнь, растрачивая ее на женщин, карты, обжорство, другие —
жили интересами своих учреждений, партий, общественных организаций,
увлекаясь служебной или партийной карьерой. Третьи жили интересами
политической борьбы. — У него не было ни одного, ни другого, ни третьего»

[belkafoto.livejournal.com]

Об участии Лернера в подготовке собрания
Оксман, в частности, сообщал Цявловскому: 3 октября 1929 г.: «Распре­
деление материала у нас как будто закончено. <...> Скандалит один Лер-
нер, считая, что ему дали мало (автобиографический> том + записи
народ<ных> песен). Пожалуй, он прав и следует ему уступить что-ниб<удь>
из драмат<ического> тома. Грозит он выпуском двух томов своих статей
(первый уже в наборе) и двумя томами "Трудов и дней". Вид у него бодрый,
может, и в самом деле напечатает в буд<ущем> году "Труды"...»; 24 февраля
1931 г.: «...беда с Лернером. Послал я ему гранки его текстов для правки,
сегодня ожидал их возвращения, но вместо этого он по телефону заявил
мне, что его рукопись была перед сдачей в набор "испорчена" (очевидно,
он разумеет машинистку и П. Е. <Щеголева>, кот<орый> дописал незакон­
ченные слова и нивелировал орфографию <в текстах Пушкина>), что он
снимает с себя ответственность, отказывается вновь выправлять, требует
снятия его имени, апеллирует к печати и т. д. и т. п. Я пробовал его урезо­
нить, но он явно ищет поводов для скандала, а потому пришлось просто
повесить трубку. Что же, однако, делать? Кому поручить сверку его текстов
и на каких условиях? Я считаю, что иметь с ним дело совершенно невоз­
можно, он сумасшедший озлобленный человек, а потому, чем скорее мы
от него избавимся, тем лучше» (РГАЛИ, ф. 2558, оп. 1, No 133).