тупое туловище

[arbeka]

тупое туловище, гладкая голова

"Оценки

Существуют резко негативные оценки деятельности Я. Е. Эльсберга.

Считается, что он является автором множества доносов на своих коллег (например И. Э. Бабеля, С. А. Макашина, Е. Л. Штейнберга, Л. Е. Пинского, Л. З. Лунгину и др.). Репутация Эльсберга была настолько одиозна, что статья в КЛЭ о нём опубликована с подписью «Г. П. Уткин», с намёком на учреждение, с которым он сотрудничал[7].

Вот что писал по поводу личности Эльсберга академик М. Л. Гаспаров:

Яков Ефимович, Жорж Эльсберг, тучное туловище, гладкая голова и глаза, как пули. У него припечатанная слава доносчика и губителя. Выжившие возвращались и даже пытались шуметь, но он все так же величаво управлял сектором теории.
..................
По воспоминаниям Вадима Ковского, «Эльсберг любил дружить с молодёжью и нередко вполне бескорыстно помогал ей», однако «умер он в полном одиночестве, на его похоронах не было ни одного родственника, и ни одна живая душа, насколько мне известно, не покусилась ни на его наследство, ни на крохотную квартирку на Кутузовском проспекте. Институт повёл себя в этой истории более чем странно, потому что никто из начальства в ИМЛИ и пальцем не пошевелил, чтобы ценная библиотека Эльсберга осталась в собственности Академии наук и пополнила институтскую коллекцию».
...........
Яков Ефимович Э́льсберг (настоящая фамилия Шапирштейн; псевдонимы Шапирштейн-Лерс Я. Е., Лерс Я., Эльсберг Ж.; 1901—1976) — советский
Родился в Одессе в богатой еврейской семье.

Comments

из-за врожденного дефекта

[belkafoto.livejournal.com]

"Перед смертью довольно известный, но мне лично не знакомый переводчик Ш. написал письмо о своем многолетнем друге, вернее – друге семьи, видном литературоведе Якове Ефимовиче Эльсберге, неутомимом борце за идейную непорочность произведений социалистического реализма и против ревизионизма любых мастей и видов.

На протяжении долгих лет, едва не каждый вечер, Эльсберг, не имевший семьи, заявлялся к Ш., сажал на колени его маленькую дочку, пил чай. Рассказывал о том о сем, что-нибудь вспоминал о жизни. Короче говоря, верный друг дома, сумевший доказать свою верность. Когда Ш. посадили, он, рискуя репутацией, продолжал вечерние визиты, принося то цветы, то конфеты. Настойчиво предлагая денежную поддержку. Дочка Ш. привычно устраивалась на коленях дяди Яши.

Все это донельзя трогательно. Если бы не одна подробность. С такой же методичностью Эльсберг годами «стучал» на Ш. Не ограничиваясь изобличением общей враждебности Ш. советскому строю, Яков Ефимович распознал в нем наймита вражеской разведки. Скажем, приезжает к нему родственница из Прибалтики и в каблуках ортопедической обуви доставляет – подумать только! – сугубо секретные сведения. Однако Яков Ефимович не из тех, кого проведешь! Он не зря столь беззаветно боролся с ревизионизмом – этим идеологическим прикрытием империалистических поджигателей войны. Однако с ортопедической обувью Эльсберг, похоже, хватил через край. Относительно возможности использовать ее для шпионских донесений пошутил сам Ш. в присутствии ежевечернего гостя. Тот смеялся вместе со всеми. А на следующее утро изготовил донос.

Эта его методичность насторожила следователя, ведшего допрос. А когда Ш. рассказал всю историю с хромой родственницей из Прибалтики, вспомнил свою шутку, следователь, не выдержав, раскрыл карты. Назвал виновника бед, обрушившихся на Ш. и его семью, на девочку, что карабкалась на колени любимцу семьи. Случалось, выходит, и такое.

Освободить невиновного следователю было не под силу. Но смягчить его вину и таким манером сократить срок заключения он сумел. А когда началась реабилитация, Ш. одним из первых вышел на волю. Дома от жены и дочери он услышал о трогательной заботе Эльсберга. О едва не ежедневных визитах, конфетах и т.д. Благодетель не заставил себя ждать. Явился с огромным букетом. Достав бумажник, предложил деньги, уселся на свое место, ожидая, когда повзрослевшая дочка Ш. влезет ему на колени. Но не был понят и покинул неблагодарный дом.

Ш. держал все в тайне и лишь безнадежно больной, зная о надвигающемся конце, не счел возможным молчать дальше и написал письмо. Его-то сейчас и читал Чичеров в комнате, где его напряженно слушали человек двадцать-двадцать пять. В том числе и я, так не желавший являться. Фигура Эльсберга была слишком заметна, и уже назавтра весть о письме разнеслась довольно широко. Но реакция последовала неодинаковая.

Относительно молодые сотрудники сектора Института мировой литературы встретили шефа цветами. Хотели поддержать, давая, видимо, понять, будто он ничем не хуже других деятелей такого рода. А вот, скажем, из редколлегии журнала «Вопросы литературы» незамедлительно вывели. Развернулась нешуточная борьба вокруг проблемы исключения корифея-стукача из Союза писателей. Уставом Союза подобный казус, с одной стороны, не предусмотрен. Но с другой-то... Началось перетягивание каната, Эльсбергу хватало защитников, без особого труда входивших в его положение. Нашлись и яростные противники. Выискались и сторонники того, что называется «спустить на тормозах».

Меня, признаться, эта эпопея заинтриговала. Не столько вопрос «исключить» или «оставить», сколько сама фигура героя, не вызывавшая прежде интереса. Я не пытался разглядеть его место в достаточно затейливой иерархии, не ценил широты кругозора (за книгу о Герцене отхватил Сталинскую премию в сорок девятом, издал книгу о Салтыкове-Щедрине, писал о Горьком, занимался теорией литературы). Я помнил расплывшуюся фигуру, манеру ходить, приволакивая ногу из-за врожденного дефекта.

https://www.lechaim.ru/ARHIV/136/kardin.htm

[belkafoto.livejournal.com]

Единственное, что я выяснил на первом этапе, был факт пребывания молодого Якова Ефимовича за решеткой и написание им произведения на эту тему. Теоретические исследования, борьба за нетленные рапповские идеи исключались. Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться в Ленинскую библиотеку и шуровать в каталоге. Так я обнаружил шедевр, рожденный в камере. Назывался он бесхитростно – «Во внутренней тюрьме ГПУ. (Наблюдения арестованного)». Дата – 1924 год. Я заказал книгу. И получил отказ: уникальное творение сберегалось в спецхране. А там читательские просьбы удовлетворялись лишь при наличии официальной бумаги, подтверждающей крайнюю нужность книги, недоступной простым смертным. Но почему в данном случае такие препоны? Пришлось отправляться к писательскому начальству, убеждать его, будто мне – кровь из носу – необходимо творение о внутренней тюрьме ГПУ середины двадцатых годов. Пишу, дескать, статью о различных видах мемуарной литературы. Доводы жидковаты, начальство выгораживало Эльсберга и опасалось обнаружения других стукачей.

Я сообразил не называть его фамилию, по карточке в каталоге зная псевдонимы: Шапирштейн-Лерс и просто Лерс. Один из них указал в своем прошении и получил бумажку для спецхрана. В Ленинке бумажку приняли без энтузиазма, но отказать уже не решились. Так я получил книгу, десятилетиями пылившуюся на полках спецхрана, не вызывавшую ни малейшего интереса, не востребованную читателями. А жаль. «Во внутренней тюрьме ГПУ» – творение не самое заурядное даже на сегодняшнем фоне, когда выпускается не только детективщина всех сортов и видов, но и пособия по самолечению, кулинарные и врачебные советы, рекомендации по мытью в бане, по уборке квартир и т.д.

[belkafoto.livejournal.com]

Я. Эльсберг (он же Ж. Эльсберг, он же Я.Е. Шапирштейн-Лерс) на туманной заре своей творческой деятельности создал произведение в жанре, видимо, близком ему с младых ногтей. Книга о внутренней тюрьме ГПУ почему-то вышла в ничем не примечательном городе Бодайбо на Дальнем Востоке. Но столица отнюдь не забыта автором, посвятившим, о чем сказано на титульном листе, свой труд дому, что в Москве на Лубянской площади.

Гонорар за нее перечислялся на самолеты для эскадрильи «Красный Бодайбо». Таким образом, в корысти автора заподозрить нельзя. Ни в коем разе. Равно как и в аполитичности, в безразличии к советскому государству. Свою неистощимую любовь к нему бывший студент историко-филологического факультета доказывал делом, не щадя творческих сил. Даже находясь в тюрьме и не намекая на свою невиновность. Да и вообще, какие тут могут быть ошибки? Согрешил. Видимо, по части спекуляции или чего-то в таком роде. Подобно сокамерникам. О них-то и написал молодой, многое обещавший Я. Эльсберг. Про каждого – отдельный, вполне умело изготовленный очерк, подтверждавший справедливость, даже необходимость ареста и содержания за решеткой.

Если в трагической истории Ш. эльсберговские доносы сыграли зловещую роль, то, рисуя судьбы товарищей по нарам и параше, он прежде всего воздавал должное ГПУ, которое так умело, тщательно очищает советское общество от мошенников. Среди них и протекали дни Эльсберга, заполненные вдохновенным творчеством.

[belkafoto.livejournal.com]

Самоотверженная – пишу без малейшей иронии – борьба Ивана Ивановича Чичерова за исключение Я. Эльсберга из Союза писателей ни к чему не привела. Хотя за исключение высказывались многие. В каком-то отношении это было знаменательное единоборство. И его плачевный финал тоже знаменателен. Вмешались влиятельные силы, каким надлежит произносить последнее слово. И его произнесли, безоговорочно взяв под защиту Эльсберга, показав, на кого они ставят. Государство одержало очередную победу над этикой, над элементарной порядочностью. Продолжая свое успешное движение к краху, не понимая и не видя его неизбежности.