Ваши ссылки на Ленина

[arbeka]

Ваши ссылки на Ленина – неправомерны

Санаторий «Узкое» 4/V–1953

"Вспоминая Ваш доклад в секторе и сравнивая этот первый вариант с последним, я считаю, что Вам удалось найти наиболее убедительное решение вопроса о причинах «умеренности» программы, выдвинутой в 1847 г. Белинским.

Очевидно, Вы правы: здесь действовали те же тактические мотивы, которые позднее, накануне реформы, проявились в печатных выступлениях не только Герцена, но и Чернышевского (у последнего – в 1858 г.). Мне представляется только неясным и не вполне решенным вопрос, действительно ли Белинский не верил в возможность и неизбежность назревшей крестьянской революции, перспектива которой была ясна не только правительству и части помещиков, но и демократическим элементам русского общества (молодой Чернышевский, Лободовский, передовые петрашевцы и проч<ее>). Не правильнее ли думать, что Белинский в 1847 г. отрицал только близость крестьянской революции*, – так же, как Добролюбов и Чернышевский не видели этой неминуемой близости вплоть до «откупного» движения 1859 года? Думаю, что Ваши ссылки на Ленина (на 138–139 стр.) – неправомерны: Вашему обобщенному толкованию противоречат многочисленные высказывания Ленина об аграрной революции крестьянства в России, о революционной ситуации 1859–1861 гг., о сущности революционного демократизма и т.д. То же приходится сказать о воззрениях Сталина.

Я – не пушкинист и не могу уверенно высказаться о правильности Ваших выводов в «пушкинских» статьях. Мне представляются Ваши соображения новыми и расширяющими наши сведения об исторических изысканиях поэта.

http://old.ihst.ru/projects/sohist/document/abr00vr.htm

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Москва

17/1–1967

Дорогой и глубокоуважаемый Юлиан Григорьевич!

Очень, очень рад был получить Ваше дружеское письмо и очень виноват, что поздно отвечаю на Ваши добрые пожелания. Сначала был под Звенигородом, а потом сердечное недомогание (брадикардия, экстрасистулия, аритмия) мешало мне лично написать Вам настоящее большое письмо.

И я желаю Вам от всей души не хворать, иметь как можно меньше огорчений и подарить нам новые исторические и литературоведческие работы. Мне тяжело было узнать, что операция не помогла Вам сохранить больной глаз. Понимаю Ваше душевное состояние, – я сам теряю зрение и мечтаю только об одном – сохранить другой глаз и возможность привычной умственной работы. За последний год я сильно «сдал»: испытал сосудистый криз и с осени несколько раз был вынужден прерывать занятия. Но не хочу капитулировать – продолжаю работать над пореформенной деревней, пишу предисловие к последнему тому нашей крестьянской серии (движение 70-х годов)1. Вернулся к тем вопросам, которые 30 лет назад мы обсуждали в личных беседах с Б.П.Козьминым, – об истоках и трагическом исходе народнического движения. Изучаю земские переписи конца 70-х – начала 80-х гг., губернаторские отчеты, ведомственную переписку, общую и специально экономическую прессу, мемуары современников. Не знаю, успею ли написать что-нибудь большое (жить осталось немного), но отдельные статьи, вероятно, удастся напечатать. Скоро выйдут мои небольшие исследования о сенаторских ревизиях 60-х–70-х годов, о мировых посредниках и доклад о Гакстгаузене и наших революционных демократах2 (по-немецки он опубликован в Германии, в сборнике, посвященном Винтеру3).

[belkafoto.livejournal.com]

9 декабря 1962 г. вечером был у Анны Андреевны, где застал Л. К. Чуковскую. Перед моим уходом пришла Э. Г. Герштейн. Разговор начался с предложения Анны Андреевны посмотреть впервые объединенный в законченный цикл знаменитый "Реквием". Он впервые только вчера и переписан на машинке, снабженный двумя предисловиями – прозаическим и стихотворным. Я очень удивился, прочитав в цикле политических стихов то, что считал прощанием с Н. Н. Пуниным, – "И упало каменное слово..."5. А. А. рассмеялась, сказав, что она обманула решительно всех своих друзей. Никакого отношения к любовной лирике эти стихи не имели никогда. (Я все-таки не совсем уверен, что это так.)

Но самое странное – это желание А. А. напечатать "Реквием" полностью в новом сборнике ее стихотворений. С большим трудом я убедил А. А., что стихи эти не могут быть еще напечатаны... Их пафос перехлестывает проблематику борьбы с культом, протест поднимается до таких высот, которые никто и никогда не позволит захватить именно ей. Я убедил ее даже не показывать редакторам, которые могут погубить всю книгу, если представят рапорт о "Реквиеме" высшему начальству. Она защищалась долго, утверждая, что повесть Солженицына6 и стихи Бориса Слуцкого о Сталине гораздо сильнее разят сталинскую Россию, чем ее "Реквием".

... Я рассказывал о своей последней встрече с Гумилёвым в Доме литераторов на Бассейной (в конце ноября 1920 г.)... Из Дома литераторов мы вышли вместе – я рассказывал ему о том, что видел в 1919 – 1920 гг. на территории, занятой Деникиным, и о том, что слышал от людей, бежавших из Крыма, о Врангеле. Он слушал очень внимательно, хотя, как мне показалось, знал обо всем этом не хуже меня. Он явно был на стороне белых и не придавал значения их преступлениям и ошибкам.

[belkafoto.livejournal.com]

29 октября 1963 г. Вечером у А. А. Она у Ардовых в той самой каморочке. Не изменилась с весны. Такая же собранная и уверенная в себе. Привезла новые стихи, восстановленную пьесу в стихах, три статьи о Пушкине (новая – о Строгановых).

В будущем году ей 75 лет, но юбилея не будет... Но книжку обещают издать в Ленинграде, Ей хотелось бы новую книгу, а не сборник.

... Она знает, что у меня отобраны ее "Поэма без героя" (обе редакции) и "Воспоминания о Мандельштаме". Но не хватило духа сказать, что отобраны и некоторые мои дневниковые записи о ней – с 1957 года.

[belkafoto.livejournal.com]

.. А суетна Анна Андреевна по-прежнему. Больше всего занимает ее судьба ее стихов, завоевывающих мир медленнее, чем ей хотелось бы. Она считает себя более значительным. поэтом, чем Пастернак и Цветаева. Ревнует к их славе и за гробом. Я уж не говорю о наших молодых поэтах.

[belkafoto.livejournal.com]

А. А. видела блоковский сборник, изданный в Тарту. Смеясь, сказала, что Блок был очень злой и угрюмый человек, без тени "благоволения", а его стараются изобразить каким-то "Христосиком"..

[belkafoto.livejournal.com]

Вспоминали Марину Цветаеву, которую Анна Андреевна видала в 1941 году перед войной. Анна Андреевна ее, конечно, не очень любит, а стихи принимает в самых гомеопатических дозах. В Москве Марина была в полубезумном состоянии (перед их встречей арестованы были у нее муж и дочь). Очень привязалась она к Анне Андреевне, очень тянулась к ней в своей растерянности...

[belkafoto.livejournal.com]

27 июня 1965 г. В 12 часов позвонила Анна Андреевна и попросила приехать к ней в Сокольники. Она переехала от Ардовых к Л. Д. Стенич. В Комарове уезжает 30-го дневным поездом. Она очень устала от Оксфорда, Лондона и Парижа, но победа отражается в каждом слове, в каждом жесте. На церемонию в Оксфорд приехали и некоторые русско-американские слависты во главе с Глебом Струве. Объяснение с ним по поводу того, что он пишет о ней, не привело к примирению. На ее возмущенные слова о том, что он говорит неправду, доказывая, что она "кончилась" в 1922 году, Струве заметил, что у него нет оснований менять свою общую концепцию. По-разному они смотрят и на ее роль в жизни Гумилёва. Политика для Струве дороже истины...

[belkafoto.livejournal.com]

14 октября 1965 г., четверг. В 3 часа, как просила Анна Андреевна, позавчера приехал к ней за новой книжкой. Сборник называется "Бег времени". А. А. нервничает, всем как будто бы недовольна. Жалуется, что у нее болят ноги, что трудно ходить, что ей негде жить ни в Ленинграде, ни в Москве, но мне кажется, что в основном все это не так уж ее трогает. Книжкой она очень довольна, радуется ее чудесному оформлению. (Художник В. В. Медведев всего добивался сам – и бумаги, и образцового набора, и суперобложки с портретом Ахматовой, написанным Модильяни).

[belkafoto.livejournal.com]

За границу А. А. не едет. С Нобелевской премией заглохло. В трехтомник своих стихов она не верит, но вчера по телевидению передавали ее комментарий к нескольким строкам о ней в "Записных книжках" Блока. Сурков умоляет ее выступить 19 октября на торжественном заседании памяти Данте в Большом театре.

Она привезла в Гослит переводы Леопарди, сделанные ею с молодым ленинградским поэтом Найманом...

Вспомнила, что фрейлина Бунина13, первая русская поэтесса, была ее прабабкой. В числе ее предков был и Эразм Стогов, сибирский мореход, впоследствии ставший адъютантом шефа жандармов Бенкендорфа. Не удивилась, узнав, что я читал записки Стогова в "Русской старине".

[belkafoto.livejournal.com]

Вспомнила П. Е. Щеголева, память которого она чтит и сейчас. Рассказывала, как Блок увлекал Валентину Андреевну уехать с ним за границу. Она была очень им увлечена, но П. Е. Щеголев в это время сидел в Крестах, а маленького Павлушу ей не на кого было оставить.

Вспоминала, как безумно ревновал ее В. К. Шилейко. Из-за этой дикой ревности она избегала встреч с Гумилёвым в 1919 – 1921 гг. Видела его редко, больше на людях. Сейчас жалеет об этом. Не понимает, почему молодые акмеисты так не любят (и сейчас!) Гумилёва. И Адамович, и Георгий Иванов, и даже Оцуп – за границей все стали его врагами. А. А. думает, что это месть за его высокомерно-пренебрежительное отношение к ним. Николай Степанович был ведь беспощадно откровенен в своих суждениях о стихах.

(1977–1829)

[belkafoto.livejournal.com]

Анна Петровна Бунина (1977–1829) – тетка деда А. А. по материнской линии.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако во всех изданиях, вышедших после 1936 года, имя Оксмана указано не было. И о заслугах учёного знали лишь единицы. Хотя его вклад был наиболее значим. Сам Оксман без лишней скромности 10 ноября 1951 года писал В.Д. Бонч-Бруевичу: «Мною дано наиболее полное и точное чтение десятков черновых произведений Пушкина, не говоря уже о сотнях отдельных слов и строк. Эта моя работа не получила отражения в примечаниях к акад<емическому> изданию, потому, вероятно, что моё имя некоторое время было под запретом. Мною же впервые полностью и комментирована вся проза Пушкина (за исключением дневниковых и автобиографических записей). Я вовсе не хочу сказать, что после моих работ (текстологических и комментаторских) ничего не осталось на долю других исследователей! Наоборот, именно в результате моей предварительной работы обнажились особенно отчётливо все спорные вопросы, все компромиссные их решения, все сложности и недоделки, требующие самого пристального внимания новых исследователей».

Причина замалчивания заслуг Оксмана заключалась в том, что он своими комментариями не угодил властям. 5 ноября 1936 года президиум Академии наук признал его работу по изданию полного собрания сочинений Пушкина неудовлетворительной, а уже на следующий день он был арестован. Помимо всего прочего, ему вменили в вину близость к бывшему руководителю издательства «Academia» Л.Б. Каменеву, который стал злейшим врагом лично Сталина.

Приговор по делу Оксмана был оглашён 15 июня 1937 года. Московское Особое Совещание сослало его на пять лет на Колыму.

[belkafoto.livejournal.com]

Уже летом 1944 года Оксман в общих чертах в одном из писем рассказал Марку Азадовскому о своей колымской одиссее. Он писал: «…Нет пределов человеческому терпению и приспособляемости к любой обстановке и к любым условиям. В 1941–1942 г. мне пришлось пройти сотни километров по девственной тайге – до Индигирки и Кубулгинки , в 60-градусные морозы, по 5–6 дней без еды, при моём здоровье и в моём положении, – и, как видите, остался и в здравом уме, и в твёрдой памяти (правда, совершенно случайно). В Магадан я вернулся осенью 1942 г. Надежды выбраться на материк не оправдались, живу в прежних условиях, на прежней работе бракёра Промкомбината. Писал недавно Е.В. Тарле, но мало рассчитываю на положительные результаты. Гром побед на всех фронтах приближает и крах фашистских интервентов, и возвращение к нормальным формам правопорядка. Без веры в это нельзя было бы, конечно, и жить».

[belkafoto.livejournal.com]

Правда, приезжавший в Саратов Константин Федин дал Оксману надежду на публикацию ряда материалов в журнале «Новый мир». Учёному потом даже прислали вёрстку статьи о Пушкине. Но дальше дело не пошло. Федин потом признался, что снять статью из номера редакторам порекомендовали в ЦК ВКП(б). А до этого Высшая аттестационная комиссия отказалась выдать учёному аттестат профессора, после чего в университете знаменитого исследователя вынуждены были перевести сначала на ставку старшего преподавателя, а потом и вовсе на унизительную для него должность ассистента. Причина оказалась в национальности Оксмана. Напомню, что на конец 1949 – начало 1950 года пришёлся новый этап кампании по выявлению и обличению космополитов.

Оксман ещё пытался держаться, а его жена не исключала нового ареста мужа. Опасаясь за супруга, она стала подчищать дома все бумаги и на всякий случай сожгла часть мемуарной прозы любимого человека.

Оксман был в отчаянии. В конце 1950 года он в письме С.А. Рейсеру признался: «1950 год был для нас в Саратове очень тяжёлым годом, почти без передышек (если не считать лета <…> Никогда я не ощущал так явственно своего безнадёжно тягостного академического положения, как в последние месяцы». Примерно тогда же он в письме к К.П. Богаевской сравнил себя с травимым зверем. «Никогда, – подчёркивал учёный, – я не падал духом, а в Саратове становлюсь нытиком и пессимистом».

Находясь длительное время в подвешенном состоянии, Оксман уже не знал, что ему предпринять.

[belkafoto.livejournal.com]

Но Оксману от этого легче не стало. В июле 1952 года он писал историку литературы К.П. Богаевской: «Лучше самому вовремя отойти от «зла» и избавить себя тем самым от возможности увольнения. Дальше нет сил терпеть того, что делается в нашем университете. Ни морально, ни материально моя работа меня уже второй год не устраивает. Неужели я так уже никому не нужен, что не найду работы в более человеческих условиях? Пока я ещё в состоянии работать по-настоящему <… >. Но каждый год в Саратове стоит с 1949 г. пяти лет нормальной жизни. Печатных возможностей здесь никаких, людишки из ректората – мелкота, но ядовитая, от них каждый день могу ждать только подвохов, а не поддержки. На днях всерьёз беседовал с ректором – и понял, что мне рассчитывать не на что – лучше уйти с осени самому, а иначе «доймут».

[belkafoto.livejournal.com]

Луч надежды блеснул лишь в августе 1952 года. Оксман с трудом вырвался в Москву, где его принял влиятельный академик – секретарь Отделения языка и литературы Академии наук СССР Виноградов. Известный академик написал письмо министру высшего образования Михаилу Прохорову. И чиновники наконец-то зашевелились. Нет, работу в каком-нибудь филиале Академии наук ему так и не дали, но разрешили подыскать преподавательскую должность в Риге, Тарту или Уфе.

Оксман вступил в переговоры с ректором Тартуского университета Фёдором Клементом и чиновниками из Казахстана. Но это уже не понравилось саратовским партийным деятелям. И учёный вновь остался в Саратове. «Поворот этот, – писал он 24 октября 1952 года Чуковскому, – определился в результате вмешательства в мои отношения с университетским начальством первого секретаря Саратовского обкома (у нас тов. Борков – это больше, чем Н.С. Хрущёв в Москве). Он получил запрос обо мне от Казахского секретаря ЦК (на предмет моего nepexода в Алма-Ату), захотел в связи с этим посмотреть меня «в натуре», а результатом свидания и большого разговора «на чистоту» было спец. расследование всех обстоятельств моей работы в Саратове. В начале октября меня известили, что саратов<ский>обком признал невозможным дать согласие на мой уход из Сарат<овского>унив<ерситета>, а Ректорату и парторганиз<ации> унив<ерситет>а поставлено на вид неумение создать условия для работы имярека, имеющей «всесоюзное значение». Не думайте, что я по сему случаю почувствовал головокружение, – ведь удар, кот<оры>й получили мои ближайшие начальники в связи с моим «делом», никогда мне не простится. Врагов у меня настоящих не было, а сейчас их стало немало. К позиционной войне я не склонен, да и способностей не имею,– так что лучше было бы всё же уйти к осени. Но я не умею рассчитывать вперёд больше, чем на две недели (лагерная привычка, где перспектива была даже не на две недели, а на два дня, никак не больше!), а потому, не распаковывая чемоданов (мы уже «уложились» и продали большую часть домашнего инвентаря, до кроватей и посуды включительно), стал готовиться к очередным лекциям. У меня в этом году два сцец. курса («Белинский и его время» и «Основы текстологии» и семинар «Советский историч<еский> роман»). Курс текстологии, вероятно, единственный в СССР, да и я никогда не читал его в таком объёме (у меня бывали семинары по «литерат<урному>источниковедению», но это совсем иное!). После всех передряг я стал не в меру модным лектором». Ну а потом Оксману вернули ещё и профессорское звание.

[belkafoto.livejournal.com]

Не дожидаясь официальной реабилитации, Оксман в марте 1955 года возбудил ходатайство о своём восстановлении в Союзе писателей. Он заручился поддержкой саратовских писателей Б.Озерного и Г.Боровикова и московского классика Фёдора Гладкова. Но в отделе кадров Союза писателей СССР потребовали согласовать этот вопрос со спецслужбами. Ответственный секретарь Саратовской писательской организации Б.Озерный в недоумении написал своим московским начальникам: «Справки о реабилитации т. Оксмана Ю.Г. в отделении СП не имеется. Нам разъяснили, что отдел кадров [ССП. – В.О.] может обратиться в комитет госбезопасности и запросить необходимые документы, согласно данным анкет т. Оксмана». Не помогло и вмешательство Гладкова. Другой советский классик В.Ажаев 14 декабря 1956 года письменно пояснил Гладкову: «Вопрос о восстановлении тов. Оксмана Ю.Г. задерживается в связи с тем, что тов. Оксман Ю.Г. ещё не реабилитирован». Оргсекретарь СП К.Воронков порекомендовал учёному обратиться за содействием к генеральному прокурору СССР Руденко. В общем чиновники из Союза писателей затянули решение вопроса на долгих четыре года.

[belkafoto.livejournal.com]

Опостылевший Саратов Оксман окончательно покинул лишь в 1957 году. В Институте мировой литературы он выиграл конкурс на замещение должности старшего научного сотрудника в Герценовской группе. Правда, столичную квартиру учёный получил лишь летом 1958 года. Наконец ему навстречу пошли издатели. У него, в частности, вышла книга о Белинском. «Ваша книга, – признался ему в феврале 1959 года Корней Чуковский, – вершина вершин советского литературоведения, что это в полном смысле слова энциклопедия по Белинскому, что вся она – творческая, ибо каждой своей страницей она создаёт художественный образ учителя, героя, бойца. Не можете Вы скрыть от себя, что написана она языком воздушным и свободным, что каждая статья Белинского, каждое письмо (его и к нему), каждый связанный с ним документ излагаются Вам так мастерски, так изящно и просто, что вызывают в читателе (во мне, например) горячее восхищение и зависть. Вы были бы слепым, если б не видели, что те «побочные» материалы, не связанные непосредственно с биографией Белинского, которые собраны Вами в таком изобилии, создают великолепный фон для его духовной биографии. Я уже не говорю о Вашей неослабной пытливости, в результате которой всякие мифы, создаваемые всевозможными Приймами и Нечаевыми, тают словно воск «пред лицом огня».

Добившись официальной реабилитации, Оксман хотел тут же наверстать упущенное. Идеи его просто переполняли. «Очень хотел бы, – писал он весной 1960 года К.П. Богаевской, – подготовить сборник статей о Белинском, академическое издание «Письма к Гоголю», а на мне висит ещё Пушкин, Рылеев, Тургенев. А сборник работ о Пушкине и декабристах?»

[belkafoto.livejournal.com]

Однако Оксмана очень угнетал тот факт, что даже в академических кругах его усилия мало кто замечал. Отчитываясь перед Корнеем Чуковским, он в письме от 16 июля 1960 года заметил: «Третий год руковожу академич<еским> изданием Герцена, выпуская в год от 3-х до 4-х томов. У меня целый аппарат научных сотрудников. Но нет ни одной страницы текста и вариантов, нет ни одной строки комментариев, которые бы не отражали лично моей текстологической и научно-исследовательской и редакционно-технической работы. Мы закончили недавно публикации текстов «Колокола», введя в научный оборот около 150 анонимных статей и заметок Герцена. Но ведь никто не обратил внимания на этот Сизифов труд, как никто не сказал и доброго слова о двенадцати томах Герцена (в каждом более 40 печ<атных> листов), мною подготовленных к печати. Не сказано об этом ещё ничего не только в печати, но и в отчётах Акад<емии> Наук. Не очень меня привечает и Инст<итут> Миров<ой>Лит<ературы>, под фирмой которого я работаю четвёртый год».

Новая катастрофа в жизни Оксмана случилась в 1964 году. Учёного обвинили в порочных связях с иностранцами, в пособничестве антисоветчикам и распространении клеветнических заявлений.

[belkafoto.livejournal.com]

История с иностранцами началась ещё в 1962 году, когда в МГУ в рамках соглашения о культурном сотрудничестве прибыл на стажировку заведующий русским отделом Калифорнийского университета Мартин Малиа. Интерес к Пушкину привёл Малиа к Оксману. Два учёных стали часто встречаться и вести научные беседы. В этих разговорах всплыло имя другого исследователя Глеба Струве – сына Петра Струве. Оксман потом передал этому Струве через Малиа письмо. А через какое-то время из Калифорнии в Москву приехала ученица Малиа – ассистентка Кэтрин Фойер. Однако когда Фойер возвращалась на Запад, на станции Выборг таможня изъяла у неё рукописи на английском и русском языках антисоветского содержания, в которых содержались ссылки на разговоры с Оксманом. После чего спецслужбы возбудили уголовное дело.

Ситуацию усугубил ещё один момент: в августе 1963 года в парижской газете «Русская мысль» появилась статья с отрицательными оценками текущего литпроцесса в Советском Союзе. Статья была подписана псевдонимнм XYZ. Чекисты решили, что настоящий её автор – Оксман.

[belkafoto.livejournal.com]

В общем, дело Оксмана 7 октября 1964 года было внесено на объединённое заседание секретариатов правлений Союза писателей СССР, СП РСФСР, Московского отделения СП РСФСР и дирекции ИМЛИ им. А.М. Горького. Роль председателя взял на себя Георгий Марков. Основным докладчиком власти назначили Константина Воронкова.

Оксман до последнего искренне не понимал, что ему инкриминируют. Когда от него потребовали объяснений, он сказал: «Мартин Малиа приехал шпионом. Почему я должен был его считать шпионом? Я с ним познакомился через Зайончковского – старого коммуниста, старого историка. Тот им руководил и меня познакомил как специалиста по Герцену. Единственная монография по Герцену, вышедшая за рубежом, – книга Малиа, и меня интересовало почитать… Он очень неглупый человек… Он мне дал монографию о Хлебникове, сборник о футуризме. Малиа сообщил, что пишет, кроме книги о русской истории по реформе Александра II, книгу о Мандельштаме и переводит на русский язык письма Чаадаева. Я читаю по-английски. Перед отпуском в Париж он дал мне рукопись своей работы о Мандельштаме. Я прочёл и написал на шести страницах уничтожающий разбор: биографически несостоятельно, историко-литературно несостоятельно. Он был очень огорчён: «Струве всё одобрил, сказал, что образцово написано…» Вернувшись из Калифорнии, Малиа привёз мне большое письмо от Струве… Меня увлекла эта мысль – участвовать в научной прессе Англии и Америки».

[belkafoto.livejournal.com]

Но функционеров тема необходимости установления связей с западной научной прессой не интересовала. Анатолий Софронов, взяв на себя роль следователя, допытывался: как американцы узнали все подробности о последнем собрании московских писателей, на котором был провален руководитель СП России Леонид Соболев. Сергей Баруздин вообще юродствовал. Он заявил: «Комитет государственной безопасности занимался с вами как с воспитанником детского сада. Так ласково, так нежно. А ведь это же предательство. Если это не антисоветская деятельность, то во всяком случае антипатриотическая». Осудил Оксмана и сын Корнея Чуковского – Николай.

[belkafoto.livejournal.com]

После недолгого обсуждения чинуши дружно проголосовали за исключение Оксмана из Союза писателей – «за совершение проступков антиобщественного характера». Учёный к этому оказался не готов. Для него это решение стало страшным ударом.

Не нашёл Оксман тогда поддержки и в ИМЛИ. Директор института Иван Анисимов, как только ему стало известно об интересе КГБ к учёному, тут же указал крупнейшему пушкинисту и герценоведу на дверь. Это несмотря на то, что официально в Комитете госбезопасности считали, что никаких оснований для привлечения Оксмана к судебной (а значит, и любой иной) ответственности не было. Просто партийные надзиратели решили перестраховаться. Не защитил исследователя и новый академик-секретарь Отделения литературы и языка АН СССР Михаил Храпченко. Академическое начальство вообще предпочло выбрать новую тактику – стало всячески замалчивать учёного.

[belkafoto.livejournal.com]

Оксман пытался сохранить душевное равновесие. «Как-нибудь, – писал он 12 октября 1964 года, – проживу и без Союза, на правах Зощенко, Ахматовой, Пастернака. Не мне стыдно». Но силы уже убывали.

[belkafoto.livejournal.com]

Оксмана попробовал отстоять Корней Чуковский. Он подготовил обращение в высокие инстанции. Чуковский писал: «К известному советскому учёному Юлиану Гигорьевичу Оксману применена жестокая гражданская казнь: замалчивание. Очевидно, по распоряжению свыше его имя систематически вычёркивается из статей, помещаемых в повременной печати. Вместо того, чтобы патриотически гордиться тем, что в нашей стране есть такой первоклассный учёный, нам предлагают считать это имя постыдным и скрывать его от советских читателей. Мера эта чрезвычайно мешает плодотворной научной работе замечательного исследователя, и здесь большой убыток для нашей культуры. Скрыть его фактически невозможно, так как без знания фундаментальных работ Ю.Г. Оксмана нельзя обойтись никому, кто вздумает серьёзно изучать историю русской культуры. Нельзя понять восстание декабристов, революционную поэзию Рылеева, творческий путь Белинского, истоки «Записок охотника» Тургенева… – не изучив исследований Оксмана. Оксман один из первых применивших к своим исследованиям подлинный марксистский метод, очень далёк от вульгарного социологизма, который свирепствовал в те годы, когда Оксман начинал свою деятельность. Именно эту особенность оценил в его работах А.М. Горький, избравший его своим заместителем в Пушкинском Доме. Вычеркнуть такого крупного учёного из истории советской науки невозможно. У него есть своя школа, есть десятки учеников и последователей, к которым причисляем себя и мы, – и конечно, его имя не умрёт для потомства. Вообще сомнительна целесообразность таких насильственных замалчиваний того или иного из заслуженных наших писателей. Подмечено, что всякий писатель, которого обрекают на эту гражданскую казнь, приобретает вследствие этого удесятерённую славу. Замалчивали Пунина, Куприна, Ахматову, Сашу Чёрного, Зощенко, Булгакова, Бабеля, Заболоцкого, – и от этого их имена стали особенно дороги советским людям, которые патриотически гордятся, что в недрах нашей русской культуры возникли такие большие таланты. Пора бы убедиться: что эти методы расправы с писателями не оправдали себя. Замалчивание хороших писателей и раздувание плохих».

Однако по каким-то причинам Чуковский это письмо так никуда и не отправил.

[belkafoto.livejournal.com]

Изгнанный из ИМЛИ, Оксман тем не менее остался под контролем спецслужб. В июне 1965 года заместитель начальника 2-го Главка КГБ Филипп Бобков докладывал в ЦК КПСС, что отдельные представители творческой интеллигенции продемонстрировали недостойное поведение: «Наиболее характерными в этом отношении, – утверждал Бобков, – сотрудника Института мировой литературы им. Горького ОКСМАНА Ю.Г.*, доктора филологических наук, профессора, члена Союза писателей СССР (ранее ОКСМАН дважды привлекался к уголовной ответственности по обвинению в антисоветской агитации, впоследствии реабилитирован).

ОКСМАН на протяжении 1962 – первой половины 1963 года поддерживал связь с посещавшими нашу страну американскими учёными Мартином МАЛИА и Кэтрин ФОЙЕР, оказывал им содействие в завязывании знакомств с работниками творческой интеллигенции и сборе тенденциозных материалов о положении дел в советской науке, литературе и искусстве. Через них ОКСМАН установил нелегальную связь с проживающим в США белоэмигрантом Глебом СТРУВЕ, подозреваемым в принадлежности к американской разведке, и передавал ему клеветническую информацию. Реакционные элементы за рубежом использовали полученную от ОКСМАНА информацию для написания враждебных статей, а в ряде случаев переданные им клеветнические материалы опубликовали в белоэмигрантской печати под псевдонимом.

Имеется основание полагать, что опубликованные в 1963 году в белоэмигрантской печати клеветнические статьи «До новой оттепели далеко» и «Сталинисты среди советских писателей и учёных» принадлежат перу ОКСМАНА.

[belkafoto.livejournal.com]

На допросах ОКСМАН не отрицал, что переданные им МАЛИА и ФОЙЕР материалы могли быть использованы для написания враждебных Советскому Союзу статей.

Так, в одном из писем СТРУВЕ к ОКСМАНУ говорится: «Я приготовил для печати документ, который вы передали Мартину МАЛИА об ермиловых и самариных, и надеюсь, что он скоро будет опубликован, конечно, без всякого указания на вас».

В другом письме указано: «Сегодня дошли до меня вместе с разными материалами о Георгии МАСЛОВЕ, столь любезно собранными и пересланными вами, и воспоминаниями ЕМТ (вдова поэта Г.В. МАСЛОВА – Е.М. ТАГЕР) о МАНДЕЛЬШТАМЕ два ваши письма. Мне хотелось бы задать вам ещё много вопросов и о разных людях. Некоторые биографические данные (о МАНДЕЛЬШТАМЕ) мне уже стали известны, но сообщённые вами подробности были новы и читать их было жутко».

Переписка ОКСМАНА и СТРУВЕ осуществлялась через дипломатические каналы.

[belkafoto.livejournal.com]

По тем же нелегальным каналам ОКСМАН получил от СТРУВЕ антисоветские печатные издания мюнхенского, парижского и нью-йоркского белоэмигрантских центров: повесть Н.АРЖАКА «Говорит Москва», «Фантастические повести» Абрама ТЕРЦА и другие, содержащие злобную клевету на Великую Октябрьскую социалистическую революцию и советскую действительность. Указанная литература была изъята у ОКСМАНА при обыске. Отдельные издания он давал читать некоторым писателям и учёным.

Несмотря на наличие в действиях ОКСМАНА состава преступления, предусмотренного частью I статьи 70 УК РСФСР, учитывая возраст и состояние здоровья, было принято решение уголовное дело прекратить и вопрос о нём передать на решение общественности.

В октябре 1964 года на совместном заседании секретариата Союза писателей московской организации, Союза писателей РСФСР и секретариата правления Союза писателей СССР ОКСМАН был единогласно исключён из членов Союза писателей СССР, а впоследствии он был уволен из Института мировой литературы имени Горького Академии наук СССР».

[belkafoto.livejournal.com]

Когда страсти поуспокоились, два заведующих кафедрами Горьковского университета – Г.В. Краснов и В.В. Пугачёв помогли Оксману оформиться к ним на работу. Он должен был раз в месяц ездить на три-четыре дня читать лекции в Горький. «Университет, – признался учёный Покусаеву, – мне нравится, город – не меньше, гостиница прекрасная, рестораны позволяют забыть мою скучную домашнюю диету. Хожу в кино, собираюсь в Болдино, физически чувствую себя в Нижнем лучше, чем в Москве».

[belkafoto.livejournal.com]

Узнав о свалившихся на учёного бедах, Юрий Лотман предложил учёному место преподавателя в Тарту. «Хочу побеспокоить Вас, – писал Лотман 23 ноября 1967 года Оксману, – чтобы поделиться с Вами одним планом, который, возможно, покажется Вам странным или трудновыполнимым. Всё же прошу его обдумать. Дело в том, что один из членов нашей кафедры – П.С. Рейфман – с 1 декабря на два года уходит в докторантуру. Таким образом, на кафедре образуется на два года полная ставка. У нас есть кое-какие кандидаты, но всё же, в первую очередь, мне пришло в голову предложить это место Вам (место до сих пор было доцентское, но я не сомневаюсь, что для Вас мы бы смогли превратить его в профессорское). Мы бы Вас не перегрузили – Вам можно было бы дать кое-какие спецкурсы и курс журналистики. Если бы Вы могли приезжать в Тарту два раза в год (учебный), каждый раз на месяц-полтора, это был бы максимум. Павел Семёнович Рейфман читал середину XIX века и журналистику. Это можно было бы заменить разного типа комбинациями, о которых мы, бесспорно, договорились бы. Возможно ли это? Я, со своей стороны, вёл предварительные переговоры с ректором и получил согласие».

Но на переход в Тартуский университет Оксман так и не решился. После всего пережитого он стал слепнуть. Силы его уже иссякли.

[belkafoto.livejournal.com]

Умер Оксман 15 сентября 1970 года на своей московской квартире после длительного телефонного разговора от инсульта. После его смерти почти все материалы учёного к незавершённой монографии о Пушкине и декабристах были переданы в Горький профессору В.В. Пугачёву. Но из-за отсутствия финансов эти материалы остались неопубликованными.

https://litrossia.ru/item/6424-oldarchive/