скуки, доходящей до отупения.

[arbeka]

Довоенное детство

Мое довоенное детство прошло в пределах небольшого фраг­
мента центра Москвы.

Он ограничивался Страстной (Пуш­
кинской) площадью и Тверским бульваром, где мы иногда гуляли с
няней или папой, Тверской (улицей Горького), где мы жили, и Ни­
китской (улицей Герцена), где в Хлыновском тупике помещалась
моя первая школа. Тверская для меня тогда “кончалась” зданием
Центрального телеграфа и углом улицы Белинского. В прочие мес­
та — на Красную площадь, в Зарядье — я попадала изредка и с ро­
дителями.
О раннем детстве принято вспоминать как о поре особенно
счастливой, невозвратной и безоблачной. У меня же самые яркие
воспоминания о раннем детстве связаны с необыкновенно острым
ощущением скуки, доходящей до отупения.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Россия (https://www.livejournal.com/category/rossiya?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[klausnick.livejournal.com]

В этом пятачке я прожил 30 лет.

В этом пятачке я прожил 30 лет.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне подумалось, что это должно быть совсем рядом с Вашими местами.

RE: В этом пятачке я прожил 30 лет.

[klausnick.livejournal.com]

Любимые места.

[xaxam.livejournal.com]

Ххе. Я с года до трёх прожил у Никитских ворот, в доме-"Утюге" (это имя собственное, наверное можно погглить), в коммунальной квартире в подвальном этаже. Потом отец-"космопромовец" получил неслыханный подарок, — место в кооперативе у метро "Речной Вокзал" в хрущёбе, двушка на пятом этаже без лифта, безнмерное счастье, где немедленно родился мой младший брат.

Зато в старших классах я поступил в матшколу напротив Центрального телеграфа, и этот район навсегда остался "моим". Я знал там все парадные и те, из которых чёрные ходы вели во дворы.

Я знал там все парадные

[belkafoto.livejournal.com]

Этому в школах не учат... (смайл)

Re: Я знал там все парадные

[xaxam.livejournal.com]

Конечно. Это самостоятельная работа после уроков ;-)

Этот кусок Масквы — сущая прелесть. Там жили девочки-одноклассницы, в которых я был влюблён, там были кофейные, где за 8 копеек наливали чашку прекрасного кофе (16 — за двойной), где я знал содержимое всех полок всех букинистических магазинов, и не оставлял никакой надежды парочке моих одноклассников со схожими запросами...

Латинского квартала в Маскве не было, а вот этот пятачок, примыкающий к старым зданиям МГУ на Моховой, — был.

вот этот пятачок

[belkafoto.livejournal.com]

Пятачок, который "мы" потеряли. Наверное у каждого, кто жил в эту эпоху (и не только в столице) были такие любимые закоулки.

[belkafoto.livejournal.com]

Возвращаясь в 1966 год, я обнаруживаю, что из всего, что про­
изошло в период суда над Синявским и Даниэлем, я помню только
одну подробность. Поскольку требовалось доказать, что Терц и
Аржак — это псевдонимы именно Синявского и Даниэля, нужна
была научная экспертиза по атрибуции текстов. Эту экспертизу
предложили выполнить академику В. В. Виноградову, что в извест­
ной мере было логично: атрибуция по содержанию (т. е. не графо­
логическая) — это искусство. Виноградов, открывший среди про­
чих находок неподписанный текст Достоевского, был виртуозом
искусства атрибуции. Но он был еще и директором Института рус­
ского языка! Всего тремя годами ранее он председательствовал на
моей защите. Да и вообще мы были знакомы —в частности, в связи
с моей работой со “Словарем языка Пушкина”.
В соответствии с моими понятиями о чести, Виноградов обязан
был отказаться. Он согласился. Я выразила свое возмущение Лидии
Николаевне Булатовой, которая при Виноградове два срока была
председателем месткома. Она была иного мнения: от позиции Ви­
ноградова зависела судьба целого института, участь же Синявского
и Даниэля решали другие люди. А нужное экспертное заключение
Госбезопасность как-нибудь да обеспечит.
Жизнь показала, в какой мере Лидия Николаевна была права.

[belkafoto.livejournal.com]

Ятак и не познакомилась с Аликом. Получилось это случайно —
в день, когда Тамара намеревалась нас с Юрой туда повести, мне
подвернулись стулья — редкая удача по тогдашним временам. Это
было, скорее всего, осенью 1965 года, когда Мы только что въехали
в свою новую квартиру.

[belkafoto.livejournal.com]

На деньги, полученные в Совмине, я смог купить отличные чешские стулья — взамен стоявшего у нас старья. Когда мы вселялись в новую кооперативную квартиру, у нас не было мебели, и сердобольная сотрудница института, секретарь партбюро, недорого уступила нам свою подержанную мебель. К сожалению, вместе с мебелью мы завезли в квартиру ещё и клопов. На эту тему есть хороший анекдот (из серии так называемых абстрактных анекдотов):

Хозяйка предупреждает гостя: — Не садитесь на этот диван. Там масса клопов. — Почему же вы его не выбросите? — Мы выбрасывали, но они приносят его обратно.

[belkafoto.livejournal.com]

Одновременно пострадал еще один человек — В. Д Дувакин, до­
цент филфака, пожелавший выступить на суде общественным за­
щитником. Дувакин считался специалистом по советской литера­
туре Известен он был как страстный почитатель Маяковского.
Лекции Дувакина были необыкновенно популярны, и на них неиз­
менно набивались слушатели с других отделений. Он, безусловно,
выделялся своей эмоциональностью и влюбленностью в предмет.
Дувакин считал Синявского человеком высокой нравствен­
ности, который никогда не пошел бы на черное дело. Об этом Ду­
вакин и пришел заявить в суде. Характерологически Дувакин был
борцом за правду, и если и видел тогда возможные отрицательные
последствия своего поступка, то разве что для себя. Их он, безус­
ловно, не стал бы просчитывать. Но мог ли Виктор Дмитриевич
думать, что его выступление на суде окажется камнем, который вы­
зовет лавину немыслимых и непредсказуемых последствий?
Синявского и Даниэля приговорили к лагерям и ссылке на
большие сроки. Многие из нас, в особенности те, кто знали осуж­
денных лично, — лингвисты, филологи, писатели — решили, что
не могут остаться в стороне от случившегося. Я пытаюсь сейчас
вспомнить, почему протесты интеллигенции против этого приго­
вора (а позже —и других) приняли именно форму писем “наверх”.
Ответа я не нахожу. Думаю, что эта форма протеста была избрана
просто потому, что прочие были невозможны.

[belkafoto.livejournal.com]

Первым, кто показал мне проект письма на имя Брежнева в за­
щиту Синявского и Даниэля, был Игорь Мельчук Мне текст пока­
зался длинен, и я его слегка отредактировала. Когда же через
несколько дней мы с Игорем снова встретились в институте, то
оказалось, что письмо уже отправлено. Я крайне удивилась —а как
же моя подпись? Ответную реплику я намеренно ставлю в кавычки,
так как у меня были причины навсегда ее запомнить. “Ты слишком
больна”, —сказал Игорь. Кроме него, это письмо подписали Лидия
Николаевна Булатова, Юра Апресян, Эрик Хан-Пира и Наташа Есь­
кова. Апресян и Хан-Пира работали в том Секторе, где Лариса Бо­
гораз была аспиранткой, Булатова и Еськова — в других секторах
Института русского языка.

[belkafoto.livejournal.com]

Спустя некоторое время в нашей комнате, за столом А А Ре­
форматского я читала другое письмо — на имя ректора МГУ
И. Г. Петровского. Само письмо занимало не слишком много места,
но под ним лежало несколько страниц с десятками подписей. Это
было письмо в защиту В. Д Дувакина. Оказывается, наш филфак в
очередной раз отличился: не успел Дувакин выступить в суде, как
Ученый Совет факультета уволил его с должности.
Насколько мне известно, это письмо в общей сложности под­
писало более 500 человек —из МГУ, из Института мировой литера­
туры, из Института русского языка. Даже в нашем Институте языко­
знания, который в идеологическом аспекте был святее папы
римского, среди “нормальных” сотрудников — не членов партбю­
ро и т. п. — почти не нашлось людей, которые бы отказались это
письмо подписать Правда, кое-кто побежал отказываться от своей
подписи, едва высохли чернила. Впрочем, nomina sunt odiosa.
Кажется, это было единственное письмо, достигшее своей не­
посредственной цели. Иван Георгиевич Петровский был интелли­
гентным человеком и крупным ученым. Говорили, что, узнав о ре­
шении Ученого Совета филфака, он поморщился и сказал нечто
вроде “Что это они так поторопились?”. Достоверно же известно
следующее Петровский отменил решение Ученого Совета филфа­
ка, но отстранил Дувакина от преподавания и направил его в
должности старшего научного сотрудника в Научную библиотеку
МГУ, более известную как “Горьковка”. Там Дувакин без помех про­
работал много лет, создав уникальную фонотеку. Так, он сумел за­
писать свои разговоры с М. М. Бахтиным. Умер Дувакин, к счастью,
своей смертью и сравнительно недавно.

[belkafoto.livejournal.com]

Сейчас мало кто помнит, что любое учреждение, где было маш­
бюро или просто много пишущих машинок, регулярно посещал
специальный человек, который с каждой машинки снимал образец
шрифта. Ксерокс для лиц, не связанных с КГБ, просто не существо­
вал как устройство. Функции копира и множительного аппарата
могла выполнять либо пишущая машинка, либо фотопленка. Пи­
шущая машинка дома была у немногих
Несмотря на все, “Белая книга” была собрана. Она существовала,
как мне помнится, в трех или четырех экземплярах Точно же я
знаю только то, что один экземпляр Гинзбург сам передал в КГБ,
дабы показать, что сю ю деятельность он считает легальной. Об
этом его жесте (сегодня он даже мне представляется иррацио­
нальным, но легко быть умной задним числом) я узнала по теле­
фону от Тамары Казавчинской. То, что она мне сказала, сегодня
может показаться репликой из глупого шпионского фильма. Тогда
же это было, если угодно, следование элементарным правилам ги­
гиены. А услышала я следующее “Для Иры (невесты Алика — Р.Ф.)
книга Фейхтвангера “Успех” стала теперь вполне актуальна”.
Суть конфликта в этом романе в том, что еще в до-гитлеровской
Германии главный герой —писатель — за свою статью (или книгу

[belkafoto.livejournal.com]

пех” многие из нас перечитывали.
Позже рассказывали, что в КГБ Алику сказали: “Мы вас посадим,
Гинзбург. Но не за это”. И посадили. Это был обвал. Как я уже сказа­
ла, Алик и Людмила Ильинична жили открытым домом. Снобизм
этой семье был органически чужд. Поэтому двери там действи­
тельно были открыты для каждого. Так, с Аликом много лет дружи­
ла моя знакомая Галя 3. —славный человек и вообще “своя в доску”.
Ее особо не занимали ни политика, ни новые художественные те­
чения, так что посреди какого-нибудь спора о кубизме она могла
увести Алика на кухню со словами “Пойдем выпьем!”. Конечно, у
Алика был ее телефон —и сотня или сотни других
Было, таким образом, немало людей, которые любили Алика, а
позже — жалели его, Иру и его маму, но при этом они отнюдь не
были готовы к вызовам на Лубянку, обыскам и угрозам. Получалось,
что их вовлекли в “политику” помимо их воли. Особенно усложня­
лось дело тем, что, как всегда при бессудных расправах, послед­
ствия настигали многих вне сколько-нибудь очевидной логики,
как свалившийся на голову кирпич.
X. преподавала в школе, и из КГБ туда звонить не стали. У., ее то­
варищ по курсу, работал в Исторической библиотеке и по необхо­
димости имел доступ к “спецхрану”. Это уже было подозрительно,
и в библиотеку позвонили. Начальство откликнулось немедленным
увольнением с “волчьим билетом”. При этом ни X., ни У. не имели
отношения ни к “Белой книге”, ни к какой-либо иной деятель­
ности: они просто были дружны с Аликом со времен их общей сту­
денческой юности.
Подобные ситуации неизбежно порождали взаимные претен­
зии и ссоры. У. пытался хлопотать о восстановлении на работе —
друзья обвинили его в предательстве и карьеризме. Осторожность
приравнивалась к трусости, грань между смелостью и бравадой
была слишком тонка. Ни у кого еще не было того практического —
и трагического —опыта конспиративной деятельности, о котором
впоследствии писал Солженицын. Отсюда неблагообразие дисси­
дентской повседневности, где сочетались бескорыстие, безответ­
ственность и безбытность. Общий дух этого неблагообразна до­
вольно близко к действительности описан в романе В. Кормера
“Наследство”.

[belkafoto.livejournal.com]

Болезнь
Еще весной 1966 года я стала чувствовать какое-то недомогание
Мои жалобы “тянули” на хронический аппендицит. Поэтому
136
мама, которая в свои 69 все еще обладала железным здоровьем, все-
таки отправила меня к врачу, велев сделать анализ крови. Врачиха
посмотрела бумажку с результатами анализа, помяла мой живот и
ничего не нашла. Я пыталась убедить ее в том, что число белых
кровяных шариков (важнейший показатель воспалительного про­
цесса) для меня было необычно велико, хотя формально оно соот­
ветствовало верхней границе нормы. Она только фыркнула.

[belkafoto.livejournal.com]

В начале июля мы уехали в Прибалтику. Оттуда недели через две
Юра привез меня в Москву с сильнейшим кишечным кровотечени­
ем. Следующий месяц я помню смутно. В Боткинской диагноз мне
поставили сразу. Болезнь моя называлась “неспецифический яз­
венный колит”. Первое слово на языке простых смертных означа­
ло, что происхождение процесса неизвестно, последнее — указы­
вало на то, что поражен кишечник. Второе служило как бы
эвфемизмом — по тяжести это заболевание несопоставимо с
обычной язвенной болезнью. Я чувствовала, что дела мои плохи,
но не знала насколько. Из литературы вытекало, что — совсем. Все
это походило на дурной сон. Я лежала дома на диване и плакала.
Тем временем мама нашла научно-исследовательский институт,
где специально занимались этим сравнительно редким в нашей
стране заболеванием. (Позже я узнала, почему оно считалось у нас
редким — врачи склонны были ставить таким больным диагноз
“дизентерия”, и больные просто умирали.) Все, что мама могла, —
это отвезти меня на консультацию к кому-нибудь главному. Глав­
ной оказалась доктор Я., довольно молодая женщина, которая ле­
чила больных вроде меня хирургически.

[belkafoto.livejournal.com]

Я была эффектной молодой дамой: длинная шея, тонкие губы,
но равнодушные глаза. Погода была летняя, и свой отменно на­
крахмаленный белый халат в талию она носила непосредственно
поверх дорогого белья. У нее были резкие движения и манеры че­
ловека, привыкшего повелевать. Меня, как больную и просто чело­
века, она ни тогда, ни позднее не удостоила сколько-нибудь внима­
тельным взглядом, хотя при этом ее обращение имитировало
разговор на равных Дескать, я —ученый и ты —ученый, я доктор,
и ты из врачебной семьи, зачем нам лишние церемонии?

[belkafoto.livejournal.com]

Первый и, по существу, единственный разговор с ней предоп­
ределил слишком многое в моем мироощущении и жизненных об­
стоятельствах, чтобы я могла его забыть. Вот примерно то, что я
услышала: “Детей иметь нельзя. Абортов делать нельзя. Опериро­
вать тебя нельзя. Скорее всего, ты, конечно, умрешь. Пока что тобой
будет заниматься доктор Л.”

[belkafoto.livejournal.com]

Работать я не могла — у меня начиналась дистрофия. Даже чи­
тать было трудно. Я обнаружила это, когда меня попросили срочно
написать какую-то небольшую рецензию. Я ловила себя на мыслях
о том, что, привыкнув постоянно смотреть на часы, дабы не терять
попусту минуты, я теперь имею с лихвой время, которое не могу
толком использовать. Это запомнилось как одно из наиболее тяже­
лых переживаний.

[belkafoto.livejournal.com]

Разумеется, у меня оставались домашние обязанности — я все-
таки убирала и стирала, что-то штопала. Вынужденно много вре­
мени уходило на приготовление еды, потому что мне полагалось
есть каждые три часа. Вся одежда стала велика мне на два размера.
Сын моей подруги подарил мне подростковые рубашки, из кото­
рых он вырос Я всегда носила брюки, но они должны были на чем-
то держаться! Так самым необходимым предметом туалета для ме­
ня неожиданно оказались мужские подтяжки, которые в Москве
тогда нельзя было купить Ни о каком пальто не могло быть и речи
—оно ощущалось свинцовой тяжестью. Ближе к зиме по великому
блату мама достала мне японскую мальчиковую куртку.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1967 году его
призвали на военные сборы, где ему предстояло прыгать с пара­
шютом. Разумеется, до того он парашюта и близко не видел. Я
очень нервничала.
Перед самым Сашиным отъездом от инфаркта внезапно умер
мой отец Саша был с ним знаком и знал, чтб отец для меня значил.

[belkafoto.livejournal.com]

В январе 1967 года положение мое стало таково, что я все-таки
начала принимать салазопирин, хотя на курс его заведомо бы не
хватило. Спасение пришло неожиданно и было прямым результа­
том хлопот Игоря. У его приятельницы, математика Наташи Свет­
ловой, в Дании был друг по имени Пер, которому Наташа позвони­
ла. Пер добыл салазопирин в расфасовке, предназначенной,
вероятно, для больниц, —это была большая банка на 500 таблеток
Он отправился в порт и нашел судно, уходившее в Ленинград. Кто
доставил лекарство из Ленинграда —я не знаю.

[belkafoto.livejournal.com]

В один прекрасный день, уже зимой, мне позвонила Наташа. Я
много слышала о ней, но не была с ней знакома. Она отвергла мое
предложение прислать за лекарством Юру и привезла его сама.
Небольшого роста, крепко сбитая, свежая, круглолицая, с коротко
стриженными густыми каштановыми волосами, она вошла к нам
энергичной походкой, легко неся огромную дорожную сумку.
Помню ощущение, что прочее содержимое сумки предназначалось
другим страждущим. Это была наша единственная встреча. Позже я
видела Наташу только на фотографиях вместе с Солженицыным.
Они не передают ее живой мимики. Зато на телеэкране видно, что
время оказалось к ней благосклонно. Банку я сохранила как память

[belkafoto.livejournal.com]

Родилась 22 июля 1939 года в семье Дмитрия Ивановича Великородного (1904—1941, родом из ставропольских крестьян;

и Екатерины Фердинандовны Светловой (1919—2008, училась в Московском авиационном институте); арестованный за полтора года до рождения Наталии дед последней — Фердинанд Светлов — ранее был членом партии социалистов-революционеров (эсеров), затем сотрудником газеты «Известия», погиб в ГУЛАГе[7]. Отчим (с 1949 года) — статистик и экономист Давид Жак (1903—1973), автор ряда печатных трудов (в том числе монографий) по статистическому учёту.

Отец — Дмитрий Иванович Великородный (1904, с. Малая Джалга — 1941, Смоленская область), родом из ставропольских крестьян, окончил литературное отделение Института Красной профессуры, пропал без вести западнее Спас-Деменска в октябре 1941 года
Мать — Екатерина Фердинандовна Светлова (1919, Москва — 2008, Москва), училась в Московском авиационном институте

Первый муж — Андрей Тюрин, крупнейший специалист по алгебраической геометрии.

Второй муж — Александр Солженицын, писатель, эссеист, публицист, общественный деятель и диссидент.

Сыновья:

Дмитрий Тюрин (1962—1994) (от первого брака)
Ермолай Солженицын (род. 1970) (от второго брака)
Игнат Солженицын (род. 1972) (от второго брака)
Степан Солженицын (род. 1973) (от второго брака)

внуки:

дочь Дмитрия: Татьяна Тюрина
дети Ермолая, Игната, Степана: Иван Солженицын, Филипп Солженицын, Всеволод Солженицын, Андрей Солженицын, Дмитрий Солженицын, Анна Солженицына, Екатерина Солженицына

Андре́й Никола́евич Тю́рин (24 февраля 1940, Москва — 27 октября 2002, там же) — советский и российский математик,

Семья

Старшая сестра — математик Галина Николаевна Тюрина (1938—1970).

Был женат первым браком на Наталье Дмитриевне Светловой (впоследствии Солженицыной):
Сын Дмитрий (1962—1994), от него внучка.

Вторая жена — Софья Абрамовна Тюрина (род. 1941). Дети:
Николай Андреевич (математик, доктор физико-математических наук),
Юлия Андреевна (PhD, GIT),[источник не указан 2178 дней]
Галина Андреевна (кандидат исторических наук),
Ольга Андреевна (физик, кандидат физико-математических наук).[источник не указан 2178 дней]

[belkafoto.livejournal.com]

Но и интересы мои резко изменились. Я уже
давно занималась тем, чем среди лингвистов не занимался никто.
Это было тем более весомо, что организующим центром в тогдаш­
ней молодой лингвистике был Игорь Мельчук и группа людей, ко­
торые с ним работали. Если ты не работал с ними и не ходил с ни­
ми в походы, то выпадал из компании незаметно, но неизбежно.

[belkafoto.livejournal.com]

Соответственно сказанному в нашей среде талантливые люди
как бы априори считались людьми этически безупречными. Один
блестящий ученый поступил откровенно бесчестно. И почему-то
окружающие закрыли на это глаза. Менее одаренному подобный
поступок не простили бы. Действовал, таким образом, двойной
стандарт. Мне двойной стандарт всегда был ненавистен, но я не
сумела бы убедительно объяснить, что могло происходить внутри
159
человека, который поступил по принципу “а мне —можно”. Уменя
просто не было умственного инструментария для обсуждения си­
туаций этического конфликта как глубинного противоречия меж­
ду целями и ценностями.

[belkafoto.livejournal.com]

Костя ясно мыслил и ясно писал. Что касается рукомесла, то
Костя умел все, делал это как нечто само собой разумеющееся и не
пытался никого уверить, что в этих умениях самих по себе есть не­
кая великая правда (распространенная тогда позиция или поза). У
Кости было трое детей. Однажды я спросила его, как они с Таней
(Т. М. Великановой) справляются. На что Костя спокойно ответил
“А мы не справляемся”.

[belkafoto.livejournal.com]

Татья́на Миха́йловна Велика́нова (3 февраля 1932 — 19 сентября 2002, Москва) — советский диссидент, участница правозащитного движения в СССР,

1 ноября 1979 года Татьяну Великанову арестовали по обвинению в «антисоветской пропаганде». В августе 1980 года Московский городской суд приговорил её к 4 годам лишения свободы и 5 годам ссылки. Заключение она отбывала в Мордовии, ссылку — в Западном Казахстане (Мангышлакская область). Пребывание Великановой в заключении описано в повести «Серый — цвет надежды» Ирины Ратушинской[1].

Татьяна Великанова была освобождена из ссылки в 1987 году, в эпоху перестройки. Жила в Москве, работала учительницей математики в школе № 57.

Константин Иосифович Бабицкий (15 мая 1929, Москва — 14 сентября 1993, Москва) — советский и российский лингвист, правозащитник, бард.

[belkafoto.livejournal.com]

амеченным.
В течение многих последующих лет молодые люди не раз зада­
вали мне два вопроса: 1) Почему эта демонстрация была так мало­
1 6 2
численна? 2) Почему она была единственным организованным вы­
ступлением?
Уменя нет хорошего ответа на эти вопросы. Но как свидетель —
пусть с ограниченным кругозором, но зато небезразличный к
участникам — я могу сказать вот что. Если доверять близким моим
знакомым, а не доверять им я не имею оснований, демонстрация
25 августа не была организованным выступлением в том смысле,
который принято придавать этому словосочетанию. Не было ор­
ганизации, которая решила, что форма протеста должна быть та­
кой, а не иной, что выйти надо именно на Лобное место, что лучше
выйти, допустим, X, a Y, напротив, надо остаться дома, поскольку у
нее грудной ребенок, и т.п.
Зато был жертвенный порыв нескольких человек, стоящий,
с моей точки зрения, в том же ряду, что и потрясшее всех самосо­
жжение Яна Палаха.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда в сентябре 1968 года мы собрались на первый в сезоне
семинар, Н. попросил мой магнитофон и, не предупредив меня,
включил пленку с записью пер(едачи не то ВВС, не то еще какого-то
из “Голосов”. Запись была посвящена рассказу о том, как мы вошли
в Прагу. Я была в бешенстве в то время почти на каждом семинаре
11 163
появлялся кто-то новенький. В каких выражениях я предложила Н.
прекратить —забылось. Кажется, я напомнила полушутливое заме­
чание, которое ограничивало достойные обсуждения темы: “Здесь
говорят обо всем, кроме секса, религии и политики”. (Эта форму­
лировка была мне некогда “подарена” Сашей Полторацким, кото­
рый предварял ею свои занятия разговорной практикой со студен-
тами-англистами.)

[belkafoto.livejournal.com]

Поистине, гордиться могла тишайшая и незаметная Татьяна
Сергеевна Ходорович. Неожиданно для всех она послала обраще­
ние в ООН! Ее тоже выгнали, хотя была она вдовой с тремя детьми.
Все эти расправы растянулись во времени на довольно дли­
тельный срок Здание на углу Волхонки и бульвара, где в 1956 году
я начинала работу в библиотеке, где мы смеялись на капустниках,
танцевали на елках и однажды даже все вместе праздновали масле­
ницу, стало для меня проклятым местом. Еще в 1968 году один за
другим умерли Петр Саввич Кузнецов и Владимир Николаевич Си­
доров. Исключили из партии и вынудили уйти Владимира Давыдо­
вича Левина, замечательного специалиста по истории русского
литературного языка, одного из авторов “Словаря языка Пушкина”.
Примерно так же поступили с крупнейшим русистом и специа

[belkafoto.livejournal.com]

Татья́на Серге́евна Ходоро́вич (23 августа 1921 — 12 июня 2015) — лингвист-диалектолог, участница правозащитного движения в СССР, член Инициативной группы по защите прав человека в СССР[1], автор «самиздата»[2], участник

Внучатая племянница художника М. А. Врубеля и внучка адмирала А. В. Немитца[1].

6 ноября 1977 года Т. С. Ходорович с младшими дочерьми и сыном уехала из СССР во Францию[1]. Работала в Библиотеке современной документации (фр. Bibliothèque de documentation internationale; BDIC) в Нантере. Участвовала в жизни Русского студенческого христианского движения, выступала на его собраниях с докладами. В 1979 году принимала участие в православном русском семинаре по проблемам духовного возрождения в Гренобле. В том же году в Брюсселе награждена международной премией Dominique Pire (за взаимопонимание, солидарность и взаимное уважение)[3].

Скончалась на 94-м году жизни во Франции[5].

[belkafoto.livejournal.com]

Следующим необходимым документом
была характеристика за подписью “треугольника” — директора,
секретаря партбюро и председателя месткома.
Роль этой бумажки в жизни советского гражданина можно со­
поставить разве что с пропиской. Главное назначение характери­
стики было — служить справкой о благонадежности. Поэтому с
помощью характеристики можно было манипулировать людьми
самым изощренным образом. Разумеется, это касалось преимуще­
ственно интеллигенции, но напакостить можно было любому, от
медсестры до профессора. Самым же распространенным спосо­
бом лишить человека чего-нибудь, будь то поездка за границу по
профсоюзной путевке или возможность держать экзамены в аспи­
рантуру, был отказ в характеристике
Мне отказали. И это еще не все Наш тогдашний замдиректора
по науке, Ю. С. Елисеев, велел инспектору по кадрам передать мне,
что, пока он жив, никакой диссертации у меня не будет. Кадрами
ведала милая женщина Мария Алексеевна, которая была нашим
добрым ангелом, хотя сделать она мало что могла. (Не помню, в ка­
ком году при очередной замене удостоверений Мария Алексеевна
вписала в мою не существующую тогда должность “научный со­
трудник”:ей было совестно написать “младший”.)

[belkafoto.livejournal.com]

В этой связи замечу, что при всем желании мне нельзя было
приписать не только поступков, которые могли бы считаться не­
лояльными по отношению к властям, но даже слов Фронда как та­
ковая мне всегда была чужда в силу особенностей моего личност­
ного склада. Возможно, это не делает мне чести, но здесь я считала
нужным быть последовательной. Я работала в государственном уч­
реждении, да еще в науке, которая по тем временам считалась
идеологически нагруженной. Тем самым я принимала некоторые
условия игры я-то знала, у кого я работаю!

[belkafoto.livejournal.com]

После 1968 года сама я по возможности дистанцировалась от
всего, что происходило в институте. Я игнорировала все Ученые
Советы, в том числе и в тех случаях, когда получала специальное
приглашение Я не посещала защит, если в этом не было прямой
необходимости. Если я получала бумагу с распоряжением дирек­
тора “Просьба ответить по существу”, я отвечала. Если меня проси­
ли принимать аспирантские экзамены, я соглашалась Я исправно
выполняла план, который сама же и составляла, а институт, надо
сказать, формально не препятствовал изданию моих плановых ра­
бот. В соответствии с обычным механизмом, мои книги попадали в
издательство “Наука” и выходили немалыми даже для тех времен
тиражами.

[belkafoto.livejournal.com]

Об эмиграции в Израиль я никогда не думала, не чувствуя в се­
бе внутреннего долга по отношению к этому государству. (Сегодня
подобные суждения выглядят анахронизмом, но в 1970 году я раз­
мышляла именно в этих категориях.) В СШАу меня были коллеги и
некоторое имя. Мне казалось, что это обеспечило бы мне возмож­
ность нормально работать Но что там будет делать Юра, у которо­
го имя и положение были только здесь? И в таком случае, что это
будет за семья?

[belkafoto.livejournal.com]

Меня вызвали на партбюро. Дальнейшее выглядело одновре­
менно как продуманное издевательство и как театр абсурда, где ак­
теры к тому же не выучили реплики. Вначале одна рыхлая дама по­
требовала подтвердить, что письмо в защиту Дувакина
подписывать мне не следовало. При том, что Виктор Дмитриевич
уже семь лет спокойно работал в Горьковке, я могла позволить себе
вяло согласиться. Затем другая особа пыталась уточнить, каковы
мои отношения с Мавловым и едет ли со мною муж. Длилось это
довольно долго.
В результате мне вернули бланк ОВИР со всеми нужными под­
писями. Зато в графе “Характеристика” жирным шрифтом были
вп(ечатаны мои “прегрешения”, перечисленные в деталях
“политически незрелый поступок., письмо в защиту Дувакина, ко­
торый выступил в защиту Синявского и Даниэля, которые...".
Первая реакция моя была: “Допрыгалась!” Ведь эта формули­
ровка могла отныне сопровождать меня хоть до могилы. Это уже
было, так сказать, “дело”.
Я поехала домой и сделала две вещи, помогающие мне в подоб­
ном состоянии: выпила кофе и залезла в ванну. Юра счел, что те­
рять уже решительно нечего, и в приемный день мы отправились в
отделение милиции, где тогда принимали документы для передачи
в городской ОВИР. Мои бумаги взял некто майор Яковлев, которо­
го я запомнила потому, что у него одного из всех чиновников
ОВИР —а я потом перевидала многих —было нормальное челове­
ческое выражение лица. Это был плотный и почти лысый немоло­
дой человек, который, подняв на меня внимательный взгляд, спро­
сил: “Так это вы совершили политически незрелый поступок?”

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1977 года, когда
я была на даче, а Юра в городе, нам домой позвонил ученый секре­
тарь ЛГУ — довольно крупное должностное лицо. По профессии
он был, как я потом выяснила, юристом и никакого отношения к
сути дела иметь не мог. Юре он сказал, что вокруг моей работы
складывается отрицательное мнение, и потому лучшее, что он мне
советовал бы сделать, —это снять диссертацию с рассмотрения.
Резон в таком совете был —если соискатель снимал работу сам,
он мог ее же, без всяких переделок, подавать повторно. Но меня это
решительно не могло касаться, и я отказалась. Этот звонок сыграл
ту же роль, что стук палкой об пол, возвещавший в старинном те­
атре начало спектакля. Все дальнейшее могло бы быть названо
“Театром Кафки", если бы Кафка писал пьесы.
В сентябре того же года умерла мама

[belkafoto.livejournal.com]

С этим уже можно было идти непосредственно в Прокуратуру,
не затрагивая вопрос о том, как обращаются с жалобами трудя­
щихся. Попасть на прием в Прокуратуру Союза составляло отдель­
ную задачу, ибо с частными лицами там, как правило, дела не
имели. Когда я по заказанному заранее пропуску вошла в здание на
Пушкинской, то была поражена любезностью гардеробщицы,
охранявшей пустые вешалки.
Разговор мой с прокурором интересен тем, что из всех офици­
альных лиц, с которыми мне пришлось сталкиваться в связи с мо­
им “процессом”, это был единственный человек, который вел себя
адекватно обстоятельствам. Первый вопрос его был: “Скажите, у вас
есть враги?” Я была несколько ошарашена и ответила, что враги,
наверное, есть у всех, но своих я не знаю. А не предшествовали ли
моей защите какие-либо конфликты и кляузы? Нет. А как мне рабо­
тается? Все нормально. И тогда он сказал: “Дайте, пожалуйста, вашу
жалобу”. На что я честно ответила, что жалобу не принесла, потому
что никогда их не писала.

[belkafoto.livejournal.com]

Первой — по сигналу из райкома партии —уволили Лиду Иор­
данскую, жену Игоря. Лида была в Институте русского языка на од­
ном из самых позорных разгромных заседаний. Тогда Ученый Со­
вет проголосовал за увольнение Л. Н. Булатовой как “подписантки”.
Л. Н. Булатова была в расцвете сил и считалась одной из самых
сильных русистов среднего поколения. После заседания Лида по­
дошла к тогдашнему секретарю партбюро, Л. И. Скворцову, в
прошлом — ее однокурснику, и сказала, что она о нем думает.
Скворцов тут же позвонил в райком.
Когда Лиду вызвали на наше партбюро, то она сказала: “Это вам
не тридцать седьмой год”. Котов откликнулся фразой наподобие
“Вам это даром не пройдет”. Лида была права: это был уже не трид­
цать седьмой, и потому ее всего лишь уволили. Для этого Ярцева, не
задумываясь, аннулировала только что подписанный ею же прото­
кол о Лидином недавнем переизбрании по конкурсу.

[belkafoto.livejournal.com]

Помню, как в 1973-м в Институте русского языка проходила переаттестация «неугодных» сотрудников Пожарицкой, Булатовой и Еськовой. Их забаллотировали — благодаря, в основном, усилиям секретаря партбюро Льва Ивановича Скворцова (когда-то он был нашим другом). После оглашения решения Учёного совета в зале стояла мёртвая тишина.

И тут Лида Иорданская, сотрудница другого института (языкознания), присутствовавшая на этом заседании, крикнула: «Позор!». А потом подошла к Скворцову и сказала ему пару ласковых слов («Какая же ты сволочь!»). За «грубое вмешательство в дела чужого института» её уволили, и она поступила на работу в Информэлектро (о нём речь впереди).

Еще до того, в 1971-м, у мужа Лиды, Игоря Мельчука, тоже была переаттестация в Институте языкознания АН СССР.

В своё время он подписал письмо в защиту гонимого сотрудника МГУ Дувакина и наше «письмо 13-ти» (о нём тоже речь впереди). И что бы вы думали? — прошёл переаттестацию!

[belkafoto.livejournal.com]

Помню, мы встретились с ним у Главпочтамта, и он мне сказал: «Ты смотри — не выгнали! Придётся придумать что-нибудь ещё». Не только словá — место точно помню — у Главпочтамта. Потом Мельчук переслал в Нью-Йорк Таймс резкое письмо в защиту Сахарова и Ковалёва, и на следующей переаттестации (в 1976-м) его провалили. Я не сомневаюсь, что письмо Мельчука было продиктовано сочувствием к гонимым и возмущением советской системой. Но, собственно, он ничем особенно не рисковал — он всё равно ведь уже решил уехать из страны. Мельчук мог и после изгнания из Института языкознания устроиться на работу в Информэлектро (как сделала раньше его жена Лида Иорданская и три других «изгнанника» — Юра Апресян, Лёня Крысин и я), но он уехал. Быстро освоился в Канаде, помню, кричал: «Да нет у меня никакой ностальгии!» А вот другие изгнанники, наши Энн-Арборские друзья — Виталий Шеворошкин и Галя Баринова, испытывали тоску по России. Даже в речи дистанцировались от Америки, говорили об Америке и американцах: они, у них.

[belkafoto.livejournal.com]

Игорь говорил о том, что ему никогда не дадут защитить док­
торскую, что положение безвыходное, что его здесь удерживают
только некоторые личные обстоятельства, но увольнение Лиды —
это первая ступенька к принятию им окончательного решения
Однако хотел бы он уехать вместе с Юрой, Аликом, со мною.
Ю. Д Апресян, тоже уволенный из Института русского языка, тогда
работал в своеобразной организации “Информэлектро”. (Именно
там он создал свой знаменитый семинар, который продолжает со­
бираться и по сей день.) С Ю. Д Апресяном и А К. Жолковским
Игоря давно связывало теснейшее научное сотрудничество. Нас же
объединяло только общее прошлое. Для меня это было очень мно­
182
го, для Игоря — едва ли. Сделанное мне “предложение” было эмо­
циональным порывом — Игорь был на грани нервного срыва, а
мне можно было довериться.

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре после увольнения Игоря меня и Сашу Василевича, даже
не уведомив, перевели в другой сектор — в Сектор психолингви­
стики. Ярцевой же скандал с Мельчуком стоил директорского мес­
та. Новым директором стал Георгий Владимирович Степанов.
На моей памяти после Борковского это был единственный наш
директор, который выглядел человеком на своем месте. Внешность
его была европейская —высокий, статный, худощавый, безупречно
одетый и столь же безупречный в манере себя держать Я познако­
милась с ним, как только он появился в нашем институте в Секторе
романских языков. Степанов был испанистом и еще в довоенные
времена учился в ЛГУ вместе с Э. К Левинтовой, у которой я в МГУ
занималась испанским. Он воевал в Испании, был ранен в руку (эта
рана всегда его мучила), сидел в тюрьме в Испании, потом — в
СССР

[belkafoto.livejournal.com]

Гео́ргий Влади́мирович Степа́нов (9 апреля 1919, Бийск — 28 октября 1986, Москва) — советский лингвист-романист, автор трудов по испанскому языку Испании и Латинской Америки, испанской литературе, переводов с испанского. Член-корреспондент АН СССР с 26 ноября 1974 года по Отделению литературы и языка, академик с 29 декабря 1981 года.

Среднюю школу окончил в Ленинграде; в 1937 году поступил на романо-германское отделение филологического факультета ЛИФЛИ, однако уже в июне 1938 года был направлен на двухмесячные курсы испанского языка для подготовки военных переводчиков; с октября 1938 по апрель 1939 года принимал участие в гражданской войне в Испании (Южный фронт, Андалусия). После поражения республиканцев был эвакуирован в Оран (Алжир), где попал в тюрьму. Осенью 1939 года вернулся в Ленинградский университет; в 1941 году добровольцем ушёл на фронт, был ранен под Ленинградом, попал в немецкий госпиталь и несколько месяцев провёл в плену. Бежал из концентрационного лагеря на территории Эстонии; воевал в партизанском отряде.

Дочь — лингвист Л. Г. Степанова (1941—2009)[2]; зять — филолог Г. А. Левинтон.

Гео́ргий Ахи́ллович Левинто́н (род. 15 ноября 1948, Ленинград) — советский и российский литературовед, фольклорист. Кандидат филологических наук,

[belkafoto.livejournal.com]

К нам Степанова перевели из Ленинграда с явной целью воз­
нести в дальнейшем на академическую верхушку. Позже, оставаясь
нашим директором, он стал академиком-секретарем Отделения
литературы и языка Академии наук Г. В. Степанов не был масштаб­
ным ученым. Но он был интеллигентным и культурным человеком,
проницательным и наделенным хорошим научным вкусом. Он
полностью разделил судьбу своего поколения — видел тюрьму,
войну и лагерь Зачем ему была нужна такая ноша, как директор­
ство в нашем институте, и тем более должность академика-
секретаря, я никогда не могла понять