выехать с ней в Берлин

[arbeka]

выехать с ней в Берлин

((Я понимаю, что мамские чувства творят чудеса.
Но выезд ПРОСТОЙ мамаши в веселом 1927 году за бугор, кажется одним из вариантов русских сказок.

Может где и статистика завалялась, кто, как и с какой тайной целью покидал пределы Союза
в этот год?))
.............
"Добавлю, что первый ребенок моих родителей — девочка,
умершая еще до моего рождения, — был так называемым “синим
ребенком”, т. е. страдал тяжелейшим пороком сердца. Мама умуд­
рилась в 1927 году —не знаю уж, на какие гроши, —выехать с ней в
Берлин, чтобы показать знаменитому профессору Черни, в клини­
ке которого, если мне не изменяет память, делались попытки опе­
раций на сердце. Профессор нашел случай безнадежным. Не дожив
до четырех лет, девочка погибла от первой же инфекции, хотя это
был всего лишь коклюш.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Даже в 1930-е годы советские инженеры стажировались у Форда, ездили в Германию поднабраться опыта. Можно насчитать десятки тысячи выезжавших. Для многомиллионной страны это капля в море, и все же общество не было закрытым. Да и иностранцы приезжали.

— Насколько активно?

— Например, только в 1923 году советские порты посетило почти 1500 иностранных судов (и более 10 тысяч моряков). За три года, 1925-1927-й, в СССР въехало 190 тысяч иностранцев, а выехало 170 тысяч.

https://www.kommersant.ru/doc/2538689

— Но власти старались уменьшить поток?

— Контролировать. Процесс ограничения контактов шел весьма неровно и явно без плана: сначала в сторону минимизации контактов (он достиг пика к концу 1930-х годов), а потом так же медленно и неровно двинулся в обратном направлении. В начале 1930-х вообще был взят курс на развитие иностранного туризма в России. Было даже постановление СНК от сентября 1931 года: в 1932 году ждали 75-80 тысяч туристов и 30 тысяч транзитных пассажиров. Рассчитывали получить значительную прибыль. Иностранный туризм рассматривался уже не как канал пропаганды для западного общества, а как источник валюты. Однако широкий прием туристов начался лишь в 1934 году.

[belkafoto.livejournal.com]

Тем не менее немало советских граждан в первой половине 1920-х выезжали за рубеж, как правило, к родственникам. До конца 1920-х выпускали на основании соответствующих прошений. В 1925-1927 годах из СССР выехали немногим более 140 тысяч человек, въехали около 130 тысяч (10 тысяч, видимо, эмигрировали).

[belkafoto.livejournal.com]

В 1928 году, например, членам ВКП(б) для частной поездки за границу стали требоваться разрешения партячейки, затем уездного или районного комитета, затем губкома и в качестве окончательной инстанции — одного из 9 крупнейших обкомов, ЦК компартии союзной республики или ЦК ВКП(б). Впрочем, инструкция 1928 года была уже не первой, но ее предшественниц я в архиве не отыскал. Беспартийные в командировки направлялись редко. В этом случае решение принимало руководство наркомата, которое и обращалось в комиссию ЦК по выездам. А та уже решала, стоит ли тратить валюту и надежный ли человек. Бывали ведь и невозвращенцы. С ними боролись... Луначарский, например, еще в мае 1921 года предлагал "установить для всех желающих выехать за границу артистов очередь при Главном художественном комитете, отпускать их по 3 или 5, с заявлением, что вновь отпускаться будут только лица после возвращения ранее уехавших".

[belkafoto.livejournal.com]

Официально круговую поруку не ввели. Неофициально так и было: после каждого невозвращения выдача разрешений на выезд прекращалась. Потом все возвращалось на свои места. В 1930-е годы граница не была полностью на замке, но по личной надобности почти перестали выезжать. В течение ряда лет невыездным был академик Евгений Тарле. В январе 1935 года он обратился к Вячеславу Молотову с письмом, в котором сообщал, что приглашен для чтения лекций в Сорбонну. Но нарком просвещения Андрей Бубнов счел эту поездку нецелесообразной: Тарле — "человек скользкий и политически притаившийся, хотя на словах он чуть ли не марксист". И академику отказали.

[belkafoto.livejournal.com]

Потихоньку сам факт пребывания за границей стал рассматриваться как порочащий человека. Уже в начале 1930-х годов ни в политбюро, ни на ключевых постах в правительстве почти не осталось большевиков, прошедших эмиграцию (исключение — нарком иностранных дел Максим Литвинов). В декабре 1931 года в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом Сталин (сделав исключение для Ленина) заявил, что большевики, не уезжавшие в эмиграцию, "конечно, имели возможность принести больше пользы для революции, чем находившиеся за границей эмигранты". Обосновывая движение в сторону закрытости общества, Сталин в феврале 1947 года на обсуждении второй серии фильма "Иван Грозный" сказал: "Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния... Петр I — тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустил онемечивание России..."

ограждая страну от проникновения иностранного влияни

[klausnick.livejournal.com]

Актуально.

Актуально.

[belkafoto.livejournal.com]

Бремя право-славных коммунистов.

[belkafoto.livejournal.com]

Надо сказать, что ни в среде студенчества, ни в отношениях
между нами и профессурой я никогда не сталкивалась с открыты­
ми проявлениями антисемитизма. Несомненным исключением
был Роман Михайлович Самарин. Все годы я чувствовала на себе
его “всевидящее око”. Он травил меня вполне откровенно —внача­
ле за “дело викторианцев”, потом —на всякий случай.
На каждом коллоквиуме и каждом экзамене по зарубежной ли­
тературе я чувствовала, как от Самарина исходит хищная радость
от возможной поживы. Продержав меня не менее часа, он ставил
мне очередную пятерку с видимым удовлетворением. Источник
этого удовлетворения мне остался неизвестен. Самарин был дале­
ко не бездарен и весьма образован. Он был отличным лектором —
если говорить о форме Что касается содержания, то никакие лек­
ции по диамату и истории партии не могли бы так растлевать умы,
как лекции Самарина по западной литературе. В этих лекциях
изящная словесность не существовала вовсе Она была средством
самой циничной, самой беспощадной борьбы всех против всех,
инструментом намеренного и подлого обмана невинных душ и
так далее Даже по тем временам его цинизм был чем-то вы­
дающимся.
Лекции Самарина были бы находкой для психоаналитика.

[belkafoto.livejournal.com]

Именно Самарин, как мы тогда считали, отправил в лагерь
Л.. Е Пинского, любимого профессора студентов романо-германс­
кого отделения. В 1966 году Самарин попытался баллотироваться в
члены-корреспонденты АН СССР. Это было уже слишком! Акаде­
мики Виноградов и Жирмунский, хоть и были оба бывшие
“сидельцы” и потому особо осторожные люди, выступили катего­
рически против. Других таких попыток Самарин уже не предпри­
нимал.

[belkafoto.livejournal.com]

Июль 1952 года я провела на даче под Орлом, где я гостила в
прежде незнакомой мне семье Н. Хозяйка дома — давняя мамина
приятельница, приветливая женщина лет сорока, —отвечала в Ор­
ле и области за всю медицину. Я скоро стала звать ее тетя Валя. Ее
муж был ответственным партийным работником в Орле. Мы при­
ехали из Москвы вместе с их дочерью Аидой, которая в том году
кончила философский факультет МГУ. Аида была неулыбчивая и
замкнутая девушка, с которой за три недели жизни на даче я так и
не смогла не то что подружиться, но даже поговорить как следует.
В очень просто обставленном деревянном доме жила бабушка —
мать тети Вали, еще какие-то родственники и домработница Вера
по прозвищу Чижик

[belkafoto.livejournal.com]

Впервые я видела семью, где столь явно сохранялся определен­
ный уклад с традициями старого русского гостеприимства. Как
гостья, я не только не должна была делить с хозяевами домашние
заботы, но была просто обязана ничего не делать Мне стелили в
лучшей комнате, ставили на ночь тарелку с клубникой, а за столом
стремились налить первой. В комнатах на деревянном полу были
постелены домотканые половики, и все ходили босиком. Я как гос­
тья должна была оставаться в обуви.

[belkafoto.livejournal.com]

Из Орла я вернулась внутренне распрямленной. Спустя месяц я
познакомилась с человеком, за которого через два с половиной го­
да вышла замуж Надо сказать, что меня как-то удачно миновали
бессодержательные романы. Моим излюбленным “жанром” были
безответные увлечения, которые — при благоприятных обстоя­
тельствах —я обращала в дружбу, часто — многолетнюю. Через 15
лет Бродский описал не раз испытанное мною чувство:
Как жаль, что тем, чем стало для меня
твое существование, не стало
мое существованье длятебя.
Впервые мне открылась возможность симметрии двух суще­
ствований. Этот было так значительно, что даже ликвидация ис

панского отделения не произвела на меня особого впечатления.
Однако через месяц-другой снаряды стали падать совсем близко.
Напомню, что до января 1953 года никакие сведения об арестах
— будь то члены Еврейского антифашистского комитета, врачи,
писатели или актеры — не попадали в печать Например, какой-
нибудь крупный московский инженер или юрист, если только он
не имел знакомств среди медиков, не знал, что еще летом 1952 года
был арестован ААБусалов — бывший начальник Лечсанупра
Кремля (его дочь я знала по школе). А ведь люди уровня Бусалова
пребывали почти что в ранге министров. Еще меньше было из­
вестно о профессуре.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды вечером, кажется, в октябре, я вернулась из универси­
тета. Мама открыла мне дверь и собралась что-то сказать — но у
нее пропал голос Наконец она выговорила шепотом: "Мирона по­
садили”. Семья М. С. Вовси, о котором я упоминала раньше, по­
следние несколько лет жила на нашей даче в поселке “Научные ра­
ботники” по Казанской дороге. Родители мои на даче не бывали, а
я провела в семье Вовси не то два, не то три лета. Не помню уже, в
какой последовательности я узнала об аресте других; нашего непо­
средственного соседа по даче Я Л. Рапопорта; другого соседа —
Б. Б. Когана, отца моего приятеля Лени; А И. Фельдмана —дедушки
Марины, в классе которой я была вожатой в 175-й школе. Сидел
В. Н. Виноградов, характерную речь которого так потрясающе
изображал Ираклий Андроников; Г. X.. Быховская, крупнейший
невропатолог, с которой мама была на “ты”; Я С. Темкин, который
однажды в метель пришел к нам домой, потому что я лежала в
сильном жару с нарывом в ухе; Б. С. Преображенский, который уда­
лял мне гланды; еще один сосед по даче —известнейший эндокри­
нолог Н. А Шерешевский, и даже В. Ф. Зеленин, который уже тогда
был “Зеленин, который капли”.

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то утром, уходя на работу, папа сказал: “Я знаю, что ты ве­
дешь дневник Пожалуйста, пока нас не будет, сожги его. И все за­
писные книжки тоже”. 13 января 1953 года соответствующие фа­
милии прозвучали по радио, а в “Правде” появилось сообщение
ТАСС “Арест группы врачей-вредителей”. Естественное для моего
возраста непосредственное переживание полноты обыденной
жизни, вернувшееся ко мне в хлебосольном доме под Орлом, ис­
чезло. Еще не забытый и совершенно животный страх охватывал
меня каждое утро. Я не знаю, чего я больше боялась — того, что за
нами придут, или того, что о моих “знакомствах” узнают в универ­
ситете Именно с тех пор у меня навсегда осталась привычка вздра­
гивать от позднего звонка в дверь

[belkafoto.livejournal.com]

Маму к тому моменту уже уволили с работы и послали проше­
ние о лишении ее звания Заслуженного врача РСФСР и персональ­
ной пенсии. Она добилась приема у какого-то ответственного ли­
ца в Минздраве, где просила о любой работе. По-видимому,
положение безработной для нее было естественной прелюдией к
аресту. Маме предложили Якутию. Ей было тогда 56 лет.

[belkafoto.livejournal.com]

Смерть Сталина 5 марта 1953 года повергла нашу семью в со­
стояние столбняка. Папа разрыдался. Я помню лишь ощущение,
что произошло нечто вроде конца света. От Маленкова, ставшего
после смерти вождя первым лицом, ожидали дальнейших пресле­
дований евреев.
Должна сказать, что до 1956 года —т. е. до доклада Хрущева —я
была знакома только с одним человеком, полностью отрицавшим
общество, в котором мы жили. Это был Алик Д, — о нем я надеюсь
сказать отдельно. Отец мой иногда говорил как бы вскользь, что
мы живем при диктатуре, но от меня это отскакивало. Мама, на­
против, высказывалась в том смысле, что я всем обязана советской
власти, поскольку она ликвидировала черту оседлости. Это я тоже
не готова была принимать во внимание. Задним числом меня по­
ражает моя неготовность к обобщениям — ведь даже при моем
ограниченном жизненном опыте я могла бы о некоторых вещах
задуматься.

[belkafoto.livejournal.com]

Человек, конечно, странно устроен. Почему совсем ребенком,
читая заключение комиссии Бурденко об эксгумации жертв рас­
стрела в Катынском лесу, я чувствовала, что здесь что-то не так?
Почему я скрыла (мне было лет тринадцать), что нашла зава­
лившееся за полку первое издание книги Сталина “Вопросы лени­
низма” с надписью: “Нина! Почитай, за умную сойдеш! М.” Я поня­
ла, что надпись эта — крамольная. Я догадалась, что книга была в
свое время подарена маме ее единственным близким другом —дя­
дей Мишей Кагановичем. Он был самоучкой и русской грамотой,
как видно, не слишком владел. Михаил Моисеевич Каганович был
братом “железного наркома” Л. М. Кагановича. Познакомились они
с мамой еще в Сураже, т. е. он был юношей, а она, скорее всего, поч­
ти девчонкой. Непосредственным свидетелем этой дружбы я была
недолго, когда весной 1940 года мама после тяжелейшего воспале­
ния легких увезла меня поправляться в Кисловодск

[belkafoto.livejournal.com]

Мы и дядя Миша жили там в знаменитом санатории им.
Орджоникидзе, в строительстве которого мама как-то участвовала.
М. М. Каганович был в то время замнаркома авиации. Меня дядя
Миша баловал и почему-то прозвал Кармен, хотя я была круглоли­
цей шатенкой. Когда я в Кисловодске заболела свинкой, он терпе­
ливо кормил меня, как маленькую, с ложечки. Вечерами они с ма­
мой слушали радиоприемник Немцы продолжали захватывать
Европу. С каждым днем дядя Миша мрачнел. Потом его вызвали в
Москву.
Перед войной его сняли с должности и отправили в Казань ди­
ректором завода. Когда туда пришло предписание срочно явиться
в Москву, он понял, что его ждет, и застрелился.

[belkafoto.livejournal.com]

Вместе с тем воспоминающий редко пишет об обидах, причи­
ной которых был лучший друг, о неразделенной любви, о бла­
женстве слушания музыки вместе с возлюбленной и о других пе­
реживаниях подобного рода. В конце концов, Пастернак сказал об
этом за всех нас в “Темах и вариациях”! Естественное целомудрие
побуждает умалчивать о том, что Ахматова считала “недостаточно
бесстыдным для стихов”.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня тогда были весьма
примитивные представления о женской красоте, в которые не
укладывалась ни “Девушка, освещенная солнцем”, ни растрепка и
непоседа Вера Мамонтова. Желание понять, что же в этих полот­
нах находят другие, было, однако же, очень настойчивым. Подоб­
6 83
ная настойчивость вообще была в моем характере. Я не была любо­
знательной в широком смысле никак нельзя сказать, что я интере­
совалась многим. Но непонимание как таковое я просто плохо пе­
реносила.

[belkafoto.livejournal.com]

В отличие от моей относительно спокойной жизни жизнь мое­
го друга сложилась необычно и трудно. В яркий день начала лета
1956 года мы случайно встретились на углу Петровки и Кузнецко­
го. Алик собирался в туристическую поездку в ГДР. Я порадовалась
тому, что он увидит Дрезденскую галерею. Домой Алик не вернулся.
Он увидел и Лувр, и Прадо, и Уффици — но, выражаясь словами
Грэма Грина, “ценой потери”. Мы же встретились только летом
84
1994 года — в Лондоне. Алик, конечно, все рассказанные выше ис­
тории забыл. Помнил он лишь “тургеневскую девушку”.

[belkafoto.livejournal.com]

К осени 1955 года я оказалась перед необходимостью искать
работу. При том, что спрос на иностранный язык был тогда неве­
лик, аспирантуры, а отчасти и работы не было именно для меня, и
никто этого не думал скрывать. Я впервые по-настоящему почув­
ствовала себя ущемленной именно как еврейка. Несмотря на все
события, описанные выше, я была к этому не готова. Мой мир про­
должал рассыпаться. Никогда прежде я так не следила за своей
внешностью.

[belkafoto.livejournal.com]

И никогда у меня не было столько времени, чтобы просто ду­
мать. Что-то разрушалось, менялось, но я не понимала что. Мои
родители откровенно страдали оттого, что я была безработной. Им
казалось, что это делает меня беззащитной перед властями. Я же
страдала оттого, что, живя в чужой семье, не могла заработать За­
работок, впрочем, вскоре появился. Цепочка рекомендаций приве­
ла меня в Госторгиздат —в этом издательстве налаживался выпуск
каких-то реферативных материалов по торговому оборудованию
и переработке продовольствия. Помню мои мучения с переводом,
85
который был своего рода тестом на профпригодность. Это была
статья под заглавием “Неферментационное побурение очищенно­
го картофеля”.Дома мы до сих пор вспоминаем эту историю, когда
вода с нарезанной сырой картошкой вдруг розовеет.

[belkafoto.livejournal.com]

Тогда же произошла со мной занятная история, своеобразно
иллюстрирующая времена и нравы. Еще до потрясений, связанных
с докладом Хрущева о “культе личности”, из лагерей понемногу
начали возвращаться люди. В Госторгиздате стала работать редак­
тором пожилая женщина, у которой на руке не было нескольких
пальцев. В прошлом она была сотрудницей чуть ли не в канцеля­
рии Ленина. Однажды я пришла в издательство с обручальным
кольцом. Обручальных колец тогда не носили и купить их было
негде. Мое сделали на заказ из царского червонца — это был пода­
рок родителей мужа к первой годовщине нашего брака. Бедная Ли­
дия Ивановна! Как она негодовала! Не берусь вспомнить, что
именно она говорила, но получалось, что “они” —т. е. ее поколение
— боролись именно за то, чтобы избавить “нас” от подобных
предрассудков

[belkafoto.livejournal.com]

Я была обижена, но мне не пришло в голову задуматься о том,
как же все-таки вышло, что со своей борьбой “они”, во-первых, соз­
дали лагеря, а во-вторых, отправили туда такую вполне пламенную
революционерку. Выходит, Лидия Ивановна с ее жизненным опы­
том и я со своим —мы в известном смысле стоили друг друга.

[belkafoto.livejournal.com]

Административно библиотека была подчинена двум учрежде­
ниям — ФБОН, т. е. основной гуманитарной академической би­
блиотеке, и институту, в здании которого наша библиотека поме­
щалась Заведовала библиотекой Надежда Петровна Дебец —
несомненно значительная личность и глубоко преданный своему
делу человек Надежда Петровна, или “ЭнПэ”, как за глаза звали ее
87
сотрудники, считалась работающей в Институте языкознания. Я и
другие библиографы были в ведении ФБОН. Это немаловажная де­
таль, потому что меня —с согласия Н.П., конечно, —на работу взял
В. И. Шунков, директор ФБОН. Виктор Иванович Борковский, тог­
дашний директор Института языкознания, этого бы ни за что не
сделал. И еще неизвестно, как в этом случае могла бы сложиться
моя дальнейшая судьба.

[belkafoto.livejournal.com]

В. И. Борковский, у которого я все-таки позже работала и, более
того, сохранила о нем самые добрые воспоминания, был антисе­
митом. О своей первой встрече с Борковским любила рассказывать
Надежда Петровна. Ко времени, к которому относится мой рассказ,
она разошлась с мужем, крупным ученым-антропологом
Г. Ф. Дебецем. Это обстоятельство побудило ее покинуть библиоте­
ку Института этнографии. Когда она пришла представиться Бор­
ковскому, тот посмотрел ее анкету и, просияв, воскликнул: “Как
приятно познакомиться с истинно русским человеком!” Надежда
Петровна едва не расхохоталась ему в лицо. Дело в том, что отец ее
был священником, в терминах анкеты — “служителем культа”. Для
его дочерей это означало ни более ни менее, как “лишенство”, т. е.
определенное поражение в правах В частности, они не могли по­
ступать в высшие учебные заведения непосредственно после за­
вершения среднего образования. И вдруг — на шестом десятке лет
жизни —кто-то счел это происхождение преимуществом.

[belkafoto.livejournal.com]

В библиотеку Г. С. Цвейг пришел в 1956 году —кажется, осенью.
Уних с Зорей был маленький сын, о котором Генрих говорил мно­
го и с нежностью. Именно от Генриха я впервые услышала расска­
зы о жизни в тюрьмах и лагерях. О своем прошлом он говорил до­
статочно подробно, но отстраненно, без всяких эмоций. Позже я
неоднократно задумывалась над тем, почему таким потрясением
стал для меня вышедший в 1963 году “Один день Ивана Денисови­
ча”. Казалось бы, за полтора года, что мы с Генрихом просидели
вместе между стеллажами в полуподвальной комнате, набежало
немало рассказов о подобных же днях...

[belkafoto.livejournal.com]

"Работа моя в библиотеке по напряженности напоминала кон­
вейер. Каждое утро на мой стол попадала стопка новых ино­
странных книг и журналов. Из них я должна была отобрать все, что
касалось лингвистики. Далее

. Он выхо­
дил ко мне в коридор, и мы часами беседовали.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня появилось чувство, что время уходит
сквозь пальцы. Я откровенно завидовала тем из моих однокашни­
ков, кто попал в аспирантуру. Э. А Макаев поощрял мои смутные
надежды и предложил попытаться через год-другой поступить в
аспирантуру к нему. Речь тогда почему-то шла об Институте ино­
странных языков.

[belkafoto.livejournal.com]

где, за неимением другого по­
мещения, работал Игорь Александрович Мельчук, мой давний то­
варищ по испанскому отделению МГУ. Он пришел в Институт
языкознания в 1956 году и занимался машинным (автоматичес­
ким) переводом, т. е. тем, из чего в дальнейшем выросла целая нау­
ка —компьютерная лингвистика.

И́горь Алекса́ндрович Мельчу́к (род. 19 октября 1932, Одесса) — советский и канадский лингвист, создатель лингвистической теории «Смысл ↔ Текст». Профессор Монреальского университета (на пенсии с 2009 года)[2]. Почётный доктор Института языкознания РАН (2020)[3].

Родители Игоря получили хорошее образование. Бабушка окончила Новороссийский университет, мама училась в Харьковском политехническом институте, первым директором института был Александр Юрьевич Мельчук, папа Игоря[2]. Игорь родился в Одессе, ещё маленького его перевезли в Москву[2].

Отец был директором «Взрывпрома», организовывал взрывное дело в Магнитогорске и на других больших стройках[2]. В конце 1936 года отец организовал экспедицию и вся семья уехала в Туву на два года, избежав тем самым репрессий[2]. «Всех его сослуживцев по „Взрывпрому“ — почти всех — перебили»[2]. Летом 1941 года семью отправили из Москвы в эвакуацию — сначала в Асбест, потом в Свердловск. От голодной смерти в Свердловске спасли родственники из Одессы, дважды в неделю сдававшие кровь за паёк[2].

Окончил испанское отделение филологического факультета МГУ, ученик А. А. Реформатского.

В 1976 году Мельчук, выступавший в поддержку Андрея Синявского и Юлия Даниэля, Андрея Сахарова и Сергея Ковалёва, был уволен из Института языкознания, после чего принял решение эмигрировать. Переехал в Канаду, в 1977—2008 годах — профессор кафедры лингвистики и перевода Монреальского университета.

[belkafoto.livejournal.com]

Алекса́ндр Алекса́ндрович Реформа́тский (4 (16) октября 1900, Москва — 3 мая 1978, там же)

Родился в семье профессора химии А. Н. Реформатского и Екатерины Адриановны, урождённой Головачевой (1871–1942)[2]. Его дядя С. Н. Реформатский тоже был известным химиком.

В 1918 году окончив гимназию А. Е. Флёрова, был зачислен в Московский университет. В 1920 году поступил в Театральную школу РСФСР № 1 при театре Мейерхольда, но вскоре вернулся в университет. Учился у Д. Н. Ушакова, занимался в литературоведческом семинаре М. А. Петровского. Окончил факультет общественных наук МГУ в 1923 году, учился в аспирантуре РАНИОН, однако ушёл оттуда в 1925 году.

Работал инструктором в трудколонии, рентгенотехником, корректором и техническим редактором в издательствах; с 1931 года — старший научный сотрудник НИИ ОГИЗ. С 1934 года преподавал в Московском городском пединституте, заведовал кафедрой русского языка в Литературном институте. В 1954—1959 годах работал на филологическом факультете МГУ, где создал Лабораторию экспериментальной фонетики. С 1950 года — в Институте языкознания АН СССР, заведующий сектором структурной и прикладной лингвистики (1958—1970), где под его руководством работали В. А. Виноградов, И. А. Мельчук, Р. М. Фрумкина и другие известные учёные. В 1971 году был отстранён от руководства сектором, оставшись консультантом[3].

Знаток русской культуры, истории, русского быта, страстный охотник, заядлый шахматист, мастер стихотворного экспромта, А. А. Реформатский был прежде всего лингвистом. Слушая оперные арии, он замечал особенности произношения, которые требовали лингвистических объяснений; из теории шахматной игры он заимствовал принцип «избыточной защиты» и использовал его при изучении структуры текста.

[belkafoto.livejournal.com]

Игорь те­
перь живет в Монреале, и мне уже не у кого это уточнить Актив
этот был средоточием деятельности группы одаренных ребят и
одержимых педагогов. Кроме того, Игорь был хорошим пианис­
том. Я помню музыкальные вечера, которые он устраивал в универ­
ситете. Его однокашник Паша Пичугин делал доклад о музыкаль­
ном произведении или стиле, а Игорь иллюстрировал это на
фортепиано.
Для большинства своих ровесников, и тем более для пришед­
шей вслед за нами молодежи, Игорь был, несомненно, харизмати­
ческой личностью. (Я пишу “был” не потому, что сам он изменился,
а потому, что в Монреале на эт у харизму не может быть спроса.)

[belkafoto.livejournal.com]

Ко мне часто заходил
Петр Саввич Кузнецов, который работал в основном в МГУ, но в
нашем институте бывал регулярно. Реформатский дружил с ним
всю жизнь. Он и Макаев звали Петра Саввича Петей, а мы — в знак
особой нежности —за глаза звали его Петя Саввич.
Петр Саввич был как бы немножко ребенок — в нем была не­
обыкновенная непосредственность. И еще он был как бы чудак —
потому что писал детективные романы и стихи. Последние он
охотно читал и иногда дарил. Я любила его стихотворение, начи­
нающееся строкой “Не оступитесь, лестница узка!”. Мне всегда
представлялось, что это как раз та узкая и очень крутая лестница,
которая вела вниз, в нашу библиотеку.
Петр Саввич был одним из основателей Московской фонологи­
ческой школы. Познания его были удивительны. В докладе по рус­
ской фонетике вполне можно было ожидать примера из суахили.
Мыслил он очень ясно и крупно, а рассказывал довольно-таки
сбивчиво. Самой интересной частью его докладов было введение.
Оно выглядело примерно так формулировалась главная тема и да­
лее перечислялись сюжеты и эпизоды, так или иначе с ней связан­
ные По поводу каждого из них Петр Саввич замечал: “Но об этом я
сегодня говорить не буду”. Мы так разбаловались, что иногда про­
сили: “Петр Саввич, расскажите, о чем вы сегодня не будете!..” Петр
Саввич выглядел очень пожилым человеком, хотя ему было немно­
гим за шестьдесят. У него была семья, но главой этой семьи был не
он, а его жена. В институте не было ни столовой, ни буфета, и я
обычно приносила с собой много еды с расчетом на долгое сиде­
ние Рядом с нашей комнатой был огромный кипятильник Я поила
Петра Саввича чаем и убеждала съесть хотя бы бутерброд, потому
101
что приезжал он к нам с Ленинских гор. Он раньше или позже со­
глашался, смущенно упоминая, что жена дает ему деньги только на
проездной билет.

[belkafoto.livejournal.com]

Не следует думать, что происходившие тогда в обществе про­
цессы “оттаивания” воспринимались всеми одинаково. В начале
лета 1965 года мы с мужем переехали в маленькую кооперативную
квартиру, где после десяти лет брака впервые зажили своим домом.
Осенью 1965 года мы раздобыли обеденный стол и стулья, что да­
ло возможность отметить новоселье Примерно полтора месяца
мы принимали друзей —всякий раз человек по пять-шесть

[belkafoto.livejournal.com]

Нашими гостями были известные и заслуженные люди — В.Г. и
Г.Л. Оба, кажется, начинали в ИФЛИ и оба прошли войну. Никто из
них никогда не был “верноподданным”. Спор шел о том, что пра­
вильнее — говорить хотя бы полуправду, раз нельзя сказать все,
или лучше молчать? (Самиздата тогда еще не было, а А Д Синявс­
кий был сотрудником Института мировой литературы и даже ру­
ководил дипломниками в Университете дружбы народов, где мы с
ним как-то вместе заседали на защите дипломных работ.)
Я не успела даже понять, сколь далеко зашло дело, как оба моих
гостя, будучи в здравом уме и ясной памяти, вскочили со своих
мест и буквально схватили друг друга за грудки. Жены — по срав­
нению со мной, почтенные дамы —бросились их разнимать. Тако­
го я не видела ни в одной компании и уж тем более — в собствен­
ном доме.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще в конце пятидесятых я подружилась с Лидией Николаевной
Булатовой, известным русистом и диалектологом. Она была стар­
ше меня лет на двенадцать Человек ясного и трезвого ума, Лидия
Николаевна поразила меня независимостью и вместе с тем не­
предвзятостью суждений. Ей я обязана тем, что стала заново заду­
мываться о некоторых вещах, которые прежде принимала как оче­
видности. Потомственная интеллигентка, Л.Н. первая побудила
меня усомниться в состоятельности тезиса о том, что интеллиген­
ция всегда в долгу перед народом. Более важным, с ее точки зрения,
было то, что интеллигент имел долги перед самим собой.
Из всех моих знакомых Лидия Николаевна была единственной,
кто не был в прошлом ни пионеркой, ни комсомолкой. Тем не ме­
нее в начале шестидесятых она два срока была председателем
месткома в Институте русского языка. И она же была первой, кто
сказал мне, что поступок Павлика Морозова бесчеловечен и амора­
лен. Я никогда не считала нормальным какое-либо доноситель­
ство, включая детские ябеды. Но в моих глазах — прежде всего бла­
годаря известной всем детям радиопередаче — Павлик Морозов и
его братишка были детьми, которых зарезали, когда они (обирали
клюкву. Пока я помнила о Павлике, я жалела его точно так же, как
невинноубиенного царевича Димитрия. К тридцати годам я успела
105
вообще забыть о Павлике Морозове. Но задуматься о некоторых
вещах было полезно.

[belkafoto.livejournal.com]

В I960 году Лидия Николаевна поехала по туристической пу­
тевке в Париж и привезла оттуда “Чуму” Камю. (Русский перевод
“Чумы”, сделанный для “Нового мира”, был рассыпан уже во време­
на весьма “вегетарианские”, чему мои молодые друзья верят с тру­
дом.) Камю я прочитала как откровение.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой рассказ о школе, где я училась, подтверждает, что мое по­
коление вынужденно росло в культурной изоляции. Но я все же и
сейчас думаю, что душеполезнее трепетно читать Бунина, который
впервые стал общедоступен в 1957 году, чем неповерхностно, но
бестрепетно читать Пруста. И уж вовсе грустно видеть, как то новое
поколение, которое вроде бы не выбирает.пепси, а учится в лицеях
и гимназиях, трепетно читает Толкиена, но в 15 лет все еще обхо­
дится без “Войны и мира”.

[belkafoto.livejournal.com]

Среди моих многочисленных друзей и знакомых до середины
60-х годов не было никого, кто бы снимал квартиру —в Москве для
этого просто не было свободной площади.

[belkafoto.livejournal.com]

У нас с Юрой свой дом появился, когда ему было сорок, а мне —
тридцать четыре Это было решающее для нашей жизни событие,
несравненно более значимое, чем защита диссертации.

[belkafoto.livejournal.com]

До всеобщего увлечения садовыми участками и уж тем более до
покупок изб в заброшенных деревнях оставалось, по меньшей ме­
ре, десятилетие В моем ближайшем окружении своя, т. е коопера­
тивная, дача была только у моих родителей. И именно поэтому мы
с мужем там никогда не жили: нам вполне хватало вынужденного
общества его родителей. Мама моя не могла постичь, почему пере­
ночевав, мы, вместо отдыха на всем готовом под нашими столет­
ними соснами, наутро уходили куда-то далеко с рюкзаками, в ко­
торых, кроме еды, надо было нести еще и питьевую воду.

[belkafoto.livejournal.com]

И еще долгие годы после победы
вдоль железных дорог стояли полуразрушенные здания вокзалов,
видны были ржавые остатки дебаркадеров, полусгоревшие вагоны
108
Не было денег, не было турбаз, не было мест в гостиницах, билетов
на поезд. Когда я была школьницей, то даже наш привилегирован­
ный “класс Е. М. Булганиной” никуда не ездил. В Ленинграде я
впервые смогла побывать только в 1953 году, потому что нашлась
подруга детства моей тетки, которая приютила меня на неделю.

[belkafoto.livejournal.com]

В1963 году я защитила кандидатскую диссертацию, в 1964-м у
меня вышла монография.

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 1964 года в Москву из Стокгольма приехал мой знако­
мый Ларе Эрнстер, биохимик с мировым именем. Ему тогда было
сорок четыре года. В одну из наших встреч он поинтересовался
моей зарплатой и был поражен ее мизерностью. Я же спросила его,
что он любит читать, и, в свою очередь, была поражена ответом.
“Знаете, — сказал он, — после четырнадцати часов за микроско­
пом...” Оказалось, что это его норма и что даже в воскресенье он
часто заезжает в свою лабораторию. А сколько я работаю? Услы­
шав, что часа четыре-пять, но тоже без выходных, он ответил мне
репликой, которую я запомнила буквально: “Да вы даже своей гро­
шовой зарплаты не заслуживаете!” Зарплата, конечно, была ни при
чем. Просто моему собеседнику сама ситуация показалась абсурд­
ной: если молодая женщина работает так мало, то ее место вовсе не
в науке. В таком случае, зачем же себя мучить?
Но я отнюдь не мучила себя. Напротив того, я испытывала от
своих занятий совершенно непосредственное удовольствие!

[belkafoto.livejournal.com]

Вянваре 1966 года мы с Юрой две недели прожили в Суханово —
подмосковном доме отдыха Союза архитекторов. Как-то раз я
зашла в библиотеку. Случайно в руках у меня оказался свежий но­
мер “Известий” (до 1985 года из газет я читала только
“Литературку”). Увидев там имена Синявского и Даниэля с ярлыка­
9 -1 9 4 5 129
ми изменников Родины, я отреагировала непосредственно и чисто
физиологически. У меня из-под ног стал уходить пол. К счастью,
рядом оказалось старинное глубокое кресло. В этом кресле я долго
сидела, зажав в руках газету, но не имея сил читать строки, изры­
гавшие —опять! — гнилой огонь. Признаюсь, что и через двадцать
с чем-то лет я не смогла прочитать до конца книгу “Цена метафо­
ры”, посвященную процессу Синявского и Даниэля. Это чтение
причиняет мне физическую боль, какая бывает, если начать стара­
тельно расцарапывать едва зажившую рану.
Именно эта статья в “Известиях” покончила, как я сейчас пони­
маю, с эпохой шестидесятых Разумеется, я не могла предвидеть, в
какой мере арест и судебный процесс двух людей, с которыми я
была довольно шапочно знакома, повлияет на мою собственную
жизнь Я не знала, началом чего это было, —но кожей почувствова­
ла, что это было несомненным концом. Разумеется, не формулируя
для себя, концом чего именно. Ведь как эпоха 60-е годы были
осознаны много лет спустя. Конец их теперь принято связывать с
нашим вторжением в Чехословакию в августе 1968 года Но я ду­
маю, что для определенной группы людей “конец прекрасной эпо­
хи” наступил уже в 1966-м.
Пожалуй, действительно знакома я была только с Даниэлем. Ан­
дрея Донатовича Синявского я встречала в сугубо академических
ситуациях, где нас друг другу по ходу дела представили. Юлик
(Юлий Маркович) Даниэль был мужем аспирантки Сектора струк­
турной лингвистики Института русского языка Ларисы Богораз.
Кроме того, он был другом одного дома, где мы часто
бывали.
У Елены Михайловны Закс, известной переводч

[belkafoto.livejournal.com]

Все знали, что Даниэль пишет стихи и переводит других поэтов
(мне запомнились его переводы из Ивана Драча, он читал их как-
то в институте). Что до прозы, то впоследствии Алена долго не
могла поверить, что Юлик действительно мог быть автором при­
писываемых ему объемных сочинений — ей казалось, что ему не­
достало бы усидчивости