Дневник Николаева

[arbeka]

Дневник Николаева был рассекречен

((Ну, в сталинские времена могли засекретить приготовление хлеба из муки.
Но в хрущевское время почему не был опубликован дневничок?
Не подтверждалось участие главного злодея?))
.............
"Выдвигалась версия об убийстве Кирова на почве ревности[28][29].

По Ленинграду ходили слухи, что Киров имел близкие отношения с Мильдой Драуле — женой Николаева. Сергей Миронович пользовался популярностью у женщин, особенно балерин Мариинского театра. Однако Сталин не был заинтересован в данной версии, Мильда Драуле была допрошена и вскоре приговорена к расстрелу[30].

По словам участвовавшего в расследовании убийства Генриха Люшкова, «Николаев безусловно не принадлежал к группе Зиновьева. Он был ненормальный человек, страдавший манией величия. Он решил погибнуть, чтобы войти в историю героем. Это явствует из его дневника».

Сын Л. П. Берии Серго отмечал: «Когда убили Кирова, отец работал в Грузии, но позднее рассказывал, что никакого заговора, как писали газеты, не было. Убийца — одиночка. Уже возглавив НКВД, отец, разумеется, возвратился к этой трагической истории и попытался восстановить детали случившегося, но каких-либо документов, позволяющих трактовать смерть Сергея Мироновича иначе, не нашел»[31].

Дневник Николаева был рассекречен 1 декабря 2009 года. Согласно записям в нём, Николаев решил отомстить Кирову за своё увольнение из Института истории партии, после которого он стал безработным. Сам Николаев сравнивал себя с Андреем Желябовым, который убил Александра II[32]."

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Дневник занимает 56 листов.

Николаев застрелил Кирова 1 декабря 1934 года; убийца был приговорен к смерти. Власти заявили, что партийный деятель пал жертвой заговорщиков - "троцкистско-зиновьевского центра"; якобы возглавлявшие его Лев Каменев и Григорий Зиновьев были казнены в 1936 году. Убийство Кирова дало толчок массовому террору и репрессиям, пик которых пришелся на 1937 год.

Выдвигались альтернативные версии преступления. Так, по одной из них, убийство Кирова мог заказать Сталин: таким образом он устранял соперника и получал повод обвинить других своих врагов в заговоре. По другой, убийство было совершено на почве ревности: Киров якобы состоял в связи с женой Николаева.

[belkafoto.livejournal.com]

Станислав Францевич был искренне рад моему приезду, держал себя со мною так же просто, как и прежде, когда я работал у него в 1933 году в Московской области — начальником 6-го отделения. Вглядываясь в его лицо, я радовался, видя его не изменившимся, и гнал от себя мысли о том, что это тот самый Реденс, под руководством которого Радзивиловский с компанией начинал свою страшную работу по уничтожению руководящих партийных и советских работников Москвы и области.

[belkafoto.livejournal.com]

Станисла́в Фра́нцевич Ре́денс (польск. Stanisław Francewicz Redens; 17 мая 1892 — 12 февраля 1940)

Родился 17 мая 1892 года в семье сапожника в городе Мазовецк (Тыкоцин) Ломжинской губернии. Поляк. Рано остался без отца. С 1907 работал на Днепровском металлургическом заводе (Каменское). Окончил начальное училище.

В ноябре 1938 года был снят с поста наркома внутренних дел Казахской ССР и 21 ноября 1938 года арестован.

На предварительном следствии и в судебном заседании Реденс признал факты применения им необоснованных репрессий в отношении многих советских граждан. Расстрелян 12 февраля 1940 года.

Реабилитация

В 1957 году по ходатайству вдовы Реденса — А. С. Аллилуевой (сестра Н. С. Аллилуевой, второй жены Сталина) о пересмотре дела мужа, была проведена проверка, однако в реабилитации было отказано. Реабилитирован 16 ноября 1961 года после очередного обращения Аллилуевой и прямого указания Н. С. Хрущёва.

В 1988—1989 годах Прокуратура СССР в результате дополнительной проверки установила, что Реденс за совершение фальсификации уголовных дел был реабилитирован необоснованно, однако, в связи с тем, что с момента принятия решения о реабилитации прошло 27 лет, юридической возможности отменить это решение нет[4].

[belkafoto.livejournal.com]

Поговорив с Реденсом, я отправился к начальнику главного управления милиции Казахской ССР Кролю, которого должен был сменить. Еще в Москве я узнал, что его снимали с работы как не справляющегося со своими обязанностями. С Кролем я не был знаком, но слышал о нем как о старом заслуженном большевике, члене партии с 1905 года.

Приехав в главное управление милиции, размещавшееся в трехэтажном старинном доме с какими-то темными лестницами и переходами, я был неприятно поражен запущенностью здания как снаружи, так и внутри. Коридоры и лестницы был заплеваны и замусорены, никаких вахтеров нигде я не встретил, кто угодно мог свободно ходить по всем комнатам и кабинетам управления. У входа в коридоре лежали несколько пьяных, спящих мертвым сном… Войдя в кабинет Кроля, я представился и вручил ему мои документы. Кроль оказался хилым человеком болезненного вида, видимо, очень добрым и душевным. Он выразил удивление и даже обиду, что я сразу с вокзала поехал к Реденсу и не известил его о приезде, чтобы он мог меня встретить.

[belkafoto.livejournal.com]

Ефим Моисеевич Кроль (1887—1940) — сотрудник органов охраны правопорядка, начальник Управления рабоче-крестьянской милиции по Казахской ССР, майор милиции (1936).

Родился в еврейской семье служащих. Получил среднее техническое образование. Член РКП(б) с 1918, с того же года в органах государственной безопасности и охраны правопорядка

Уволен из органов 17 мая 1938 и вскоре арестован. В дальнейшем репрессирован по списку осуждаемых к ВМН от 16 января 1940.[1][2] Осуждён ВКВС СССР 19 января 1940 к расстрелу, приговор был приведён в исполнение через 2 дня.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы поговорили с ним об общих знакомых, товарищах по 1919 году. Не помню, в тот же вечер или на другой день я заходил к нему домой, на улицу Фрунзе. Кроль был холостяком и жил в маленьком одноэтажном особнячке совершенно один. Какая-то пожилая женщина приходила к нему делать уборку и готовить, но тем не менее в домике был ужасный беспорядок и неприятный запах, так как Кроль держал в квартире трех кошек, которых очень любил.

Почувствовав ко мне расположение, Кроль сказал, что ожидает ареста, поскольку слышал, что на отозванного в Москву и, по имеющимся у него сведениям, уже арестованного там бывшего наркомвнудела Казахской ССР Залина собран большой компрометирующий материал, а он с Залиным проработал здесь довольно большой период. Я попытался разуверить его, но известие об аресте Залина, которого я знал с самой лучшей стороны, огорчило меня.

в Алма-Ате в то время не было паспортного режима

[belkafoto.livejournal.com]

Положение с уголовной преступностью в Казахстане было таким же тяжелым, как к моему приезду в Иванове или в Новосибирске. Как в управлении, так и на местах накопилось огромное количество нераскрытых дел по убийствам, вооруженным грабежам и квалифицированным кражам. Это тяжелое положение частично объяснялось тем, что на территории Казахстана находился огромный Карагандинский лагерь и такие же лагеря были расположены в граничащих с Казахстаном Новосибирской и Алтайской областях. В те годы уголовники довольно часто совершали массовые побеги, а поскольку в Алма-Ате в то время не было паспортного режима, большинство уголовного элемента оседали в столице Казахстана.

[belkafoto.livejournal.com]

Через несколько дней после моего приезда начальник санотдела управления милиции Фролов (прекрасный врач, с большой любовью относящийся к своим обязанностям), докладывая о положении дел, пожаловался, что его подчиненная женщина-врач, член партии (фамилии не помню), наблюдающая за камерами предварительного заключения при главном, а также при всех городских отделениях милиции, несмотря на неоднократные его требования и предложения, бездельничает и не выполняет элементарных правил санитарии и гигиены. Я вызвал при Фролове этого врача, и мы все вместе отправились обследовать состояние тюрем. То, что представилось моим глазам, намного превосходило описания доктора Фролова. В камерах была неописуемая грязь, невыносимая вонь, у многих арестованных была чесотка, многие жаловались на боли в желудке, некоторые арестованные обовшивели и т. п. Аналогичное положение было и в других камерах предварительного заключения в пяти или шести городских отделениях милиции, которые мы в тот день осмотрели. Когда я начал распекать эту женщину-врача, спросив, как она, врач и член партии, могла допустить подобное безобразие, и пригрозил, что отдам ее под суд, она высокомерно заявила:

— Я переживаю здесь третьего начальника, и все были довольны моей работой. А вы хотите создать какой-то рай для «врагов народа» и преступников.

Это ваша работа скорее напоминает действия настоящего врага народа, — оборвал ее я и тут же поручил начальнику отдела кадров составить приказ об ее увольнении и о передаче материала в парторганизацию для разбора ее деятельности. (Проводилось ли это разбирательство, я не проследил, но с этой женщиной мне довелось позднее встретиться при совершенно иных обстоятельствах.)

[belkafoto.livejournal.com]

Поскольку в Алма-Ате, как я уже упомянул, было огромное количество уголовников, ЦК и правительство Казахстана еще до моего приезда ходатайствовали перед ЦК и Совнаркомом СССР о необходимости введения в Алма-Ате паспортного режима. Однако решение этого вопроса затягивалось, и я, ознакомившись с положением дел, специальной докладной описал В. В. Чернышеву катастрофическое положение с преступностью и просил ускорить введение режима.

Вскоре после этого был получен приказ наркомвнудела о введении в Алма-Ате паспортного режима, ответственность за выполнение которого была возложена персонально на меня.

[belkafoto.livejournal.com]

Не знаю, было ли известно инициаторам из ЦК и Совнаркома Казахстана о всех вытекающих из этой меры последствиях. Во всяком случае, я, поддерживая это ходатайство в своей докладной на имя Чернышева, имел в виду очищение города от уголовных элементов. Но оказалось, что большая половина лиц, подлежащих высылке, относилась не к уголовникам, а, увы, к местным специалистам и интеллигенции. Дело в том, что в 1926–27 годах и в более позднее время в Алма-Ату высылали ученых, инженеров, врачей, агрономов и других специалистов, в прошлом судимых на небольшие сроки (3–5 лет) или сосланных на поселение. Почти у всех из них эти сроки давным-давно истекли, но теперь, с вводом паспортного режима, по нелепому указанию свыше требовалось снимать их с насиженных мест и выселять в районные центры.

От этого непродуманного мероприятия страдала вся республика, так как ее столица теряла наиболее видных ученых, город лишался знаменитых профессоров и врачей, прекрасных инженеров-строителей, многие из которых давно были зачислены в штат НКВД или в штаты руководящих органов республики.

[belkafoto.livejournal.com]

За три с половиною месяца совместной работы я, присутствуя почти на всех оперативных совещаниях УГБ, не раз был свидетелем того, как Реденс себя вел. Он старался уклониться даже от санкции на арест тех или иных руководящих работников, взваливая эти обязанности на своего заместителя по УГБ Володько.[54]

Вообще в тот период Реденс старался как можно меньше работать, устраивая для себя различного рода проверки и инспекции, чтобы побольше поездить по городу, по пригородам, и постоянно уговаривал меня ехать вместе с ним.

[belkafoto.livejournal.com]

Из обрывков разговоров Викторова и других следственных работников НКВД между собой, которые мне приходилось слышать, я знал, что они, так же как и в Иванове, избивают арестованных и добиваются от подследственных нужных им показаний, но открыто об этом не говорилось.

Более того, однажды я своими ушами слышал, как Реденс на оперативном совещании руководящего состава наркомата, где я присутствовал, заявил:

— До меня дошли сведения, что кое-кто из работников отдела Викторова применяет физические методы во время допросов. Предупреждаю, что буду отдавать под суд любого работника за такие дела.

[belkafoto.livejournal.com]

Лев Бори́сович За́лин (настоящее имя Залман Маркович Леви или Зельман Маркович Левин, 1897 — 22 января 1940) — высокопоставленный сотрудник советских разведывательных служб. Комиссар государственной безопасности 2-го ранга (26 ноября 1935). Входил в состав особой тройки НКВД СССР. Расстрелян[1].

Родился в местечке Сморгонь Виленской губернии в семье приказчика. Еврей. Состоял в еврейских молодёжных организациях. Член партии Поалей Цион. Работал учителем

С марта по июнь 1938 — начальник 9 отдела 1-го Управления НКВД СССР (чекистское наблюдение за торговлей, заготовками и сельским хозяйством).
Арест и расстрел
В июне 1938 года уволен из НКВД и исключён из партии. 7 июня арестован по обвинению в «участии в заговоре НКВД, шпионаже и подготовке терактов». 21 января 1940 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла Залину смертный приговор. Расстрелян 22 января 1940 года. По сообщению историка Н. В. Петрова, реабилитирован решением Главной военной прокуратуры от 8 ноября 2012 года[4][5]. 12 декабря 2013 года Верховный суд признал Залина не подлежащим реабилитации.

[belkafoto.livejournal.com]

Семён Николаевич Бурдаков (31 января 1901, Тургенево, Симбирская губерния — 19 февраля 1978, Москва) — народный комиссар внутренних дел Казахской ССР, комиссар государственной безопасности 3-го ранга, генерал-лейтенант (1945).

Родился в селе Тургенево (ныне — в Ардатовском районе Мордовии) в семье крестьянина-бедняка (позже отец стал служащим). Русский. В ВКП(б) с июля 1924.

С 3 января 1939 года нарком внутренних дел КазССР.

С 8 октября 1940 года начальник Управления топливной промышленности ГУЛАГ НКВД СССР.

С 26 февраля 1941 года начальник Управления Лагерей топливной промышленности НКВД СССР.

С 8 мая 1941 года начальник Управления Ухто-Ижемского ИТЛ, начальник Ухто-Ижемского комбината НКВД — МВД.

С февраля 1947 года управляющий трестом «Башнефтестрой».

С 16 декабря 1947 года начальник Туймазинского ИТЛ, г. Октябрьск.

С 6 июля 1948 года начальник Управления Строительства № 16 и ИТЛ (Китойский ИТЛ) МВД.

С марта 1956 года начальник Строительства № 76 п/я 35, г. Мелекесс.

С марта 1958 года пенсионер.

С декабря 1960 года по май 1961 года заместитель управляющего ремонтно-строительного треста (Москва).

С сентября 1961 года по декабрь 1962 года заместитель начальника Управления подводно-технических работ (Москва).

С декабря 1962 года по декабрь 1963 года заместитель начальника отдела Министерства строительства РСФСР.

С июля 1964 года по январь 1965 года старший консультант Президиума АН СССР.

С марта 1966 года по август 1967 года директор Дирекции строительства зданий Госплана СССР.

С марта 1968 по март 1972 года старший инженер диспетчерского отдела «Союзгазификации» (Министерство газовой промышленности СССР).

[belkafoto.livejournal.com]

Жену Реденса — Анну Сергеевну Аллилуеву (младшая ее сестра, Надежда Сергеевна, была женой Сталина) — я знал раньше. В Москве один период (1927–29 годы) я и семья Реденса жили в одном доме в Варсонофьевском переулке, № 4, но подружились мы семьями в короткий алма-атинский период.

Младший сын Реденса Володя был почти ровесником нашему Мише, и они часто играли вместе, старший сын, Леонид, был значительно старше всех: ему было лет девять.

Как и в Иванове, у нас здесь постоянно бывали гости. Мы угощали своих гостей замечательно вкусными алма-атинскими яблоками, а с первых чисел мая — необыкновенно крупной черешней и клубникой. Материальное положение нашей семьи по сравнению с ивановским периодом значительно улучшилось, и мы могли позволять себе то, что ранее было недоступным.

[belkafoto.livejournal.com]

Во второй половине апреля в Алма-Ату приехал бывший начальник одного из отделений угрозыска в Иванове Кондаков. Оформляя в Москве свой перевод, Кондаков получил выделенную для меня Чернышевым автомашину «ЗИС-101». Как только бежевый красавец «ЗИС» (бывший тогда новинкой) появился на улицах Алма-Аты, он вызвал восхищение и зависть всех руководящих работников. Реденс, Мирзоян, Исаев и еще кто-то наперебой предлагали мне поменяться с ними, обещая за «ЗИС» две легковые машины, но я меняться не захотел и очень гордился своей замечательной машиной.

[belkafoto.livejournal.com]

К концу обеда вдруг зазвонил телефон. Реденса соединили с Москвой. Видимо, разговор был заказан заранее. Все мы приумолкли и невольно вслушивались в разговор Реденса в соседней комнате. Поздравляя кого-то с праздником (не называя имени), Реденс сказал, что мы только что пили за его здоровье. Затем собеседник Реденса, видимо, спросил, как идет дело Мирзояна, на что Станислав Францевич ответил: «Сегодня носили на демонстрации его портреты размером в человеческий рост! Приехавшие из Москвы товарищи сами это видели» (имея в виду группу Скворцова). Завершил разговор Реденс сообщением, что «на днях все будет закончено». (Поскольку, как тогда полагалось, мы первый тост пили за Сталина, у меня сначала создалось впечатление, что Реденс говорил со Сталиным, но много лет спустя Анна Сергеевна, бывшая у нас дома, утверждала, что Реденс из Алма-Аты ни разу не говорил по телефону со Сталиным, так как тогда у них уже были испорчены отношения. За Ежова мы не пили, да и Реденс, судя по его высказываниям, явно его недолюбливал, а Ежов, как говорили, побаивался Реденса, как родственника Сталина. Скорее всего, думаю я теперь, Реденс говорил тогда с Кагановичем.)

Через день или два из Москвы поступило решение ЦК за подписью Сталина об освобождении Мирзояна от должности первого секретаря ЦК КП Казахстана. Мирзоян был отозван в распоряжение ЦК ВКП(б). На его место был рекомендован прибывший ранее из Москвы Н. А. Скворцов.

Мирзоян тут же уехал в отдельном вагоне в Москву. От Реденса я узнал, что по дороге в Москву он был арестован.

[belkafoto.livejournal.com]

Примерно 10 мая 1938 года пришло известие из Москвы об аресте 30 апреля двоюродного брата моей жены, студента предпоследнего курса МАИ Олега.

(Впоследствии мы узнали, что поводом к аресту Олега послужила его дружба с детьми арестованного ранее наркомзема Чернова, соседа по даче в Барвихе. «Дело» Олега, по которому он получил 5 лет лагеря, называлось «Осколки». Сам Олег называл это «дело» «бредом сивой кобылы».)

[belkafoto.livejournal.com]

(Много позднее я узнал на своем горьком опыте и из рассказов ряда товарищей по заключению, что не последнюю роль в тогдашнем «следствии» играло лживое заверение следователей в том, что, подписывая клевету на себя и своих сослуживцев и товарищей, арестованный, мол, «помогает» партии. И хотя-де сам он не виноват, но поскольку попал в организацию, где орудовали «враги народа» и террористы, то в интересах партии и лично товарища Сталина должен подписать ложные показания, чтобы помочь стране избавиться от «врагов, мешающих строительству социализма и коммунизма», и, главное, избавить себя от пыток, поскольку, мол, все уже предрешено и остальные сослуживцы, находящиеся под следствием, свои показания о вражеской деятельности уже подписали.

Впоследствии мне приходилось встречать нескольких коммунистов, которые, поддавшись на эту «удочку», подписывали заведомо клеветнические показания на себя. Конечно, не исключено, что немаловажную, если не основную роль тут играло желание избежать избиения и пыток, но тем не менее лично я уверен, что в отдельных случаях, когда следствие вели опытные работники, обладающие даром убеждения, этот метод мог иметь большое влияние. Но я никогда и нигде не читал ничего подобного в приказах и распоряжениях. Видимо, это было изобретение, передававшееся от одного следователя к другому устно, в порядке «повышения квалификации».)

[belkafoto.livejournal.com]

Все мы остановились переночевать у начальника лагеря.

В Карагандинском лагере (в основном, сельскохозяйственном) были хорошие скотоводческие и молочные фермы. Представители лагерной администрации рассказывали о положении в лагере и о том, что здесь уже очень много политзаключенных.

Как своего рода сенсацию мне рассказали, что одна известная московская балерина работает у них дояркой, а старик профессор-пушкинист — сторожем. Многие политзаключенные работали экономистами и техническими работниками в управлении Карлага. Все это были грустные рассказы. Но, во всяком случае, тогда в Карлаге условия содержания заключенных были относительно хорошими. Администрация лагеря была заинтересована, чтобы заключенные лучше работали, и, естественно, старалась создать для них более или менее нормальные условия жизни, что далеко не всегда делалось в тот период в других лагерях. Правда, само собой разумеется, что сельскохозяйственные работы вообще несравненно легче, чем работы где-либо в шахтах, на лесоповале, в каменоломнях и т. п.

[belkafoto.livejournal.com]

Около 12 часов дня мне позвонил Реденс, справился, благополучно ли я съездил, и попросил, чтобы я сейчас же приехал к нему.

В хорошем и бодром настроении я отправился в Управление НКВД к Реденсу, который встретил меня, как и всегда, очень приветливо и предложил позавтракать с ним.

Во время завтрака я рассказывал ему о своей поездке, а когда завтрак подошел к концу, Реденс вдруг спросил:

— Ты помнишь наш разговор с тобой о «Ежике»? С этими словами он протянул мне телеграмму:

— На, полюбуйся.

Текст телеграммы гласил: «Расшифровать немедленно. Немедленно арестуйте доставьте строгим спецконвоем Москву замнаркомвнудела Казахстана Шрейдера Михаила Павловича повторяю Шрейдера Михаила Павловича. Ежов».

Ошеломленный, я не верил своим глазам и в первое мгновение с надеждой подумал, что все это шутка.

— Бросьте меня разыгрывать, — сказал я.

— Нет, Михаил, к сожалению, это не розыгрыш, — со вздохом ответил Реденс.

— Станислав Францевич, вы давно знаете меня, вы — шурин Сталина. Я прошу вас, напишите Ежову и Сталину, что тут, видимо, какая-то ошибка, чтобы с моим делом внимательно разобрались.

[belkafoto.livejournal.com]

Я остался один в кабинете наркома. При себе у меня было два пистолета: карманный «стеер» и маузер на боку. На столе у Реденса находилось несколько телефонов, вплоть до кремлевского. Я имел возможность позвонить домой жене, но не сделал этого. Мне нечего было добавить к тому, о чем мы с нею много раз уже говорили.

Я имел возможность застрелиться. (Не исключено, что и Реденс, оставляя меня с оружием, думал об этом.) Ведь меня, как и всех других, ожидали избиения и пытки. Но в то же время я подумал, что если застрелюсь, то обо мне скажут, как писали и говорили о Томском, Гамарнике и других, что они покончили жизнь самоубийством, желая скрыть свои преступления. А сам я, несмотря ни на что, продолжал в глубине души надеяться, что смогу доказать свою невиновность и что, как только меня привезут в Москву, там разберутся и меня освободят.

[belkafoto.livejournal.com]

(В эти мгновения я видел Реденса в последний раз. Козина же встретил в 1947 году. Отдыхая на Рижском взморье, я узнал, что Козин работает в латвийском НКВД заместителем начальника управления. Я позвонил ему по телефону, и, когда назвал себя, он очень обрадовался, что я остался жив. Я зашел к нему, он принял меня очень хорошо, приглашал домой обедать и представлял всем входящим в кабинет как своего бывшего начальника и замнаркома Казахской ССР. Когда Козин из секретарей выдвинулся в руководящие работники, не знаю. В 1956–64 годы слышал от А.С.Аллилуевой, что она бывала у Козина, находящегося на пенсии в Москве. Она была рада повидать любого, с кем можно было поговорить о Станиславе Францевиче.)

[belkafoto.livejournal.com]

Начальник тюрьмы, когда мы остались с ним наедине, вызвал вахтеров, которые сорвали с меня орден Красной Звезды, знак «Почетный чекист», знак «Почетный работник милиции», а также петлицы со знаками различия и бросили все это в мусорную корзину. Затем меня отвели в одиночную камеру.

[belkafoto.livejournal.com]

И тогда перед всеми нами вставал страшный неразрешимый вопрос: во имя чего? зачем? по чьей злой воле уничтожаются лучшие сыны старой ленинской гвардии, цвет и гордость нашей партии?

[belkafoto.livejournal.com]

Все вахтеры, вплоть до раздатчицы пищи, были подобраны из самых махровых и отъявленных мерзавцев. Еще не было известно, виновен или не виновен человек, а они уже грубили всем нам, ругались нецензурными словами, а в случаях малейшего протеста обзывали всех нас «фашистской сволочью» или «врагами народа».

[belkafoto.livejournal.com]

На первых порах произошел смешной случай, давший некоторую разрядку нашему подавленному состоянию.

Ночью в камеру втолкнули «в стельку» пьяного полковника, как мы потом узнали, главного санитарного врача Наркомата обороны СССР. Еле ворочая языком, он пытался заверить нас, что забыл дома курортную путевку и поэтому просит пока принять его без таковой, а находящаяся где-то поблизости его жена может подтвердить, что путевка у него действительно имеется… Как нам ни было в тот момент тяжело и горько, мы не могли не смеяться.

Наутро, когда полковник, выспавшись и отрезвев, огляделся и спросил, где находится, кто-то сначала в шутку ответил, что «в санатории», в который у него есть путевка. Когда же потом ему сказали правду, он, против всех ожиданий, отнюдь не был ошеломлен трагическим известием и принял его с философским спокойствием, заявив, что давно ожидал чего-либо подобного.

Полковник оказался остроумным и жизнерадостным человеком и без конца веселил нас, отвлекая от грустных мыслей разными смешными историями. Когда его спросили, каким образом он умудрился попасть в тюрьму совершенно пьяным, полковник рассказал, что незадолго до его ареста жена уехала на курорт, забрав почти все деньги, так как он страдал запоями. В день ареста, не имея денег на выпивку, он собрал всю имеющуюся в доме стеклянную посуду, сдал ее и взамен купил литр водки. Водку ему по его просьбе перелили в чайник, предусмотрительно захваченный для этой цели, ибо в квартире не осталось ни одной стеклянной емкости.

Минут через десять после его возвращения из магазина к нему пришли с обыском. Квартира у него была большая, обыск продолжался довольно долго, и он попросил разрешения выпить воды. Ему разрешили, и он сел к столу, на котором стоял чайник. Обыскивающие, естественно, не подозревали, что в чайнике может быть водка. И вот, пока шел обыск, полковник прикончил весь литр без закуски и больше ничего уже не помнил. Слушая этот рассказ, мы не могли не смеяться.

[belkafoto.livejournal.com]

Накануне моего поступления в камеру Петерса вызвали на «суд», проходивший в самом здании НКВД. Приговор ему не объявили, но в тот же день его увели вторично. Уходя, он, видимо, понимал, что это последние часы его жизни, и сказал остающимся:

— Прощайте, товарищи! Если кто-нибудь из вас выйдет на свободу, сообщите ЦК партии, что тут творилось.

[belkafoto.livejournal.com]

После этого его долгое время на допрос не вызывали. Но вдруг, уже при мне, его снова вызвали на допрос, как оказалось, для уточнения, из какого оружия он должен был стрелять и как это оружие выглядит. А так как он понятия не имел вообще о каком бы то ни было оружии, то он попросил следователя отпустить его, чтобы вспомнить. И, возвратившись в камеру, стал просить нас объяснить ему, как выглядит то или иное оружие. И вот всем нам пришлось помогать ему в выборе оружия для убийства Сталина и Ежова. Мы решили использовать этот случай для проверки, действительно ли следователи способны на такие фальсификации. Я сказал музыканту, чтобы он настаивал на том, что у него был револьвер — браунинг № 2, а описали мы ему внешний вид нагана с барабаном, куда входит 7 пуль.

На следующем допросе музыкант так и сделал, рассказав, что у него был браунинг № 2, и при этом описал, как выглядит наган, причем еще сказал, что оружие ему дал представитель какой-то иностранной разведки, (немецкой или английской, не помню). Следователь, не разобравшись, записал в протокол все, что он сказал, и побежал докладывать об этом начальнику.

[belkafoto.livejournal.com]

— Я категорически отказался от дачи ложных показаний. В это время в кабинет вошел Минаев и спросил Ильицкого:

— Ну что, эта фашистская б… все еще не дает показаний?

— Ты сам фашистская сволочь, — вне себя заорал я. — Ты же лучше других знаешь меня как работника, пре данного делу партии.

— Не смей говорить о партии, фашистский гад, — закричал Минаев, снова изо всей силы ударил меня по лицу, а затем сказал: — Обработайте его так, чтобы он не мог узнать свою собственную задницу.

Тут же появились несколько молодцов. Избиение было настолько сильным, что обратно в камеру я уже идти не мог и меня, окровавленного, в полубессознательном состоянии, отволокли туда вахтеры…

(Больше ни Ильицкого, ни Минаева я никогда не видел. Позднее кто-то из вновь арестованных сотрудников, находившихся вместе со мною в камере, рассказывал, что Ильицкий, боясь ареста, покончил с собой. Хорошо зная, какие пытки и избиения его ожидают, он предусмотрительно, прежде чем застрелиться, выехал на лодке на середину реки в расчете на то, что в случае, если не убьет себя, то утонет. О судьбе Минаева ничего не слыхал.)

[belkafoto.livejournal.com]

Александр Матвеевич Минаев-Цикановский ( Шая Мошкович Цикановский) (февраль 1888, Одесса — 25 февраля 1939[1], Москва)

Родился в Одессе в еврейской семье служащего. Получил домашнее образование. С 14 лет — чёрнорабочий на одесском мыловаренном заводе. В 16 лет вступил в партию эсеров, состоял в боевой дружине в 1904—1906 годах. Тогда же взял себе псевдоним Александр Матвеевич Минаев ( по ряду данных, имя погибшего товарища по партии).

Отличался высокими показателями по арестам «врагов народа» в области. С апреля 1937 г. — заместитель начальника 3-го (контрразведывательного) отдела ГУГБ НКВД СССР. С 11 июля 1937 г., после самоубийства начальника отдела В. М. Курского, и. о. начальника 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР, до конца марта 1938 г. возглавляет советскую контрразведку (приказ об утверждении в должности начальника отдела так и не был согласован Н. И. Ежовым в высших партийных инстанциях). Как начальник КРО несет ответственность за массовые убийства граждан СССР по национальному признаку (немецкая, польская, латышская, финская, корейская, эстонская, бессарабская, иранская, китайская операции, сотрудники КВЖД и уроженцы Маньчжурии). Как начальник отдела несет ответственность за аресты всех сотрудников НКВД и подведомственных им служб в 1937—1938 гг. и осуждение в т. н. «особом порядке». После реорганизации наркомата в марте 1938 г. был назначен начальником 8-го отдела (оперативная работа в промышленности) 1-го Управления НКВД СССР. С 10 июля 1938 г. — заместитель наркома тяжёлой промышленности СССР. Избирался членом ЦИК СССР.

5 ноября 1938 г. был освобождён от работы[3], на следующий день арестован. «Следствие» по «делу» Минаева--Цикановского вел Борис Родос. Внесен в список Л.Берии-А.Вышинского от 15 февраля 1939 г. по 1-й категории. На заседании ВКВС СССР «вину признал». 25 февраля 1939 г. приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян вместе с наркомом здравоохранения СССР М. Ф. Болдыревым, руководящими сотрудниками НКВД М. А. Волковым-Вайнером, Э. Я. Фурманом, А. П. Павловым и др. Место захоронения — могила невостребованных прахов № 1

[belkafoto.livejournal.com]

Был женат на Ревекке Ратнер (сменила имя на Риту Яковлевну Родос после замужества), имел троих детей — дочь Нелю, сына Валерия, автора мемуаров «Я — сын палача» (М., 2008)[7][8] и младшую дочь Светлану.

Валерий Борисович окончил МГУ, преподавал логику в Томском университете, после публикаций об отце был вынужден эмигрировать в США. У него трое детей[9].

28 февраля, находясь в Бутырской тюрьме, Родос написал ходатайство о помиловании, в котором утверждал, что был «слепым орудием в руках Берии и его сообщников», но отрицал наличие в своих действиях «контрреволюционного умысла» и просил сохранить ему жизнь: «Ради ни в чём неповинных моих детей, старушки-матери и жены я умоляю Президиум Верховного Совета СССР сохранить мне жизнь для того, чтобы я мог употребить свои силы на частичное хотя бы искупление самоотверженным трудом в любых условиях своей вины перед партией и народом».

17 апреля 1956 г. Президиум Верховного Совета СССР отклонил ходатайство Родоса о помиловании, и 20 апреля 1956 г. Б. В. Родос был расстрелян.

Похоронен на Донском кладбище.

На допросах Родос зверски избивал арестованных[2].

[belkafoto.livejournal.com]

Среди прочих, избивал на допросах своего давнего (ещё со Средней Азии) друга и коллегу Михаила Шрейдера.

На сентябрь 1938 года — помощник начальника 3 отдела (контрразведывательного) 1 управления НКВД СССР.

3 сентября 1938 года после беседы с Л.П. Берия, катаясь на лодке по Яузе, в предчувствии близкого ареста и возмездия, покончил с собой, выстрелив в район сердца: «Ильицкий, боясь ареста, покончил с собой. Хорошо зная, какие пытки и избиения его ожидают, он предусмотрительно, прежде чем застрелиться, выехал на лодке на середину реки в расчете на то, что в случае, если не убьет себя, то утонет»[4].

Иосиф Исаакович Ильицкий

[belkafoto.livejournal.com]

6 июля я уже почти целый день был без сознания. Помню только, что еще раз увидел пришедшую женщину-врача и затем очнулся уже в помещении Бутырской тюремной больницы. (Во внутренней тюрьме больницы не было. Как и на чем меня туда перевозили — абсолютно не помню.)

В Бутырской больнице находилось человек четырнадцать. Большинство лежали после сильных избиений, кто с переломанными ребрами, кто с отбитыми почками, легкими и другими внутренними органами. Несколько человек, как и я, лежали с диагнозом «дизентерия», но мне думается, что все мы страдали кровавым поносом не от дизентерии, а от страшных ударов в область желудка и кишечника.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я пришел в себя, первым ко мне подошел один из немногих «ходячих» больных — бывший чекист (кажется, Бадмаев), по национальности монгол. Он рассказал свою историю. В группе, возглавляемой заместителем Ежова Фриновским, он выезжал в Улан-Батор, где было арестовано большое количество руководящих работников Монгольской партии труда, в том числе — несколько министров республики. Нетронутыми оставались Чойболсан и незначительная группа. С его слов, после вооруженного конфликта с Японией на Халкин-Голе НКВД представило в высшие руководящие органы материалы о том, что чуть ли не все члены правительства Монголии являются японскими шпионами. Большинство арестованных были доставлены в Москву, и Бадмаев участвовал при ведении следствия в качестве переводчика в Лефортовской тюрьме. На его глазах били и пытали монгольских руководящих партийных работников. Ежов на оперативном совещании отметил его хорошую работу, и вдруг неожиданно его арестовывают и обвиняют в шпионаже в пользу Японии и в тесной связи с арестованными «врагами народа» — монгольскими товарищами. (Видимо, его решили «убрать» как нежелательного свидетеля следствия.) Его долго били в Лефортовской тюрьме, в результате чего он и попал в больницу.

[belkafoto.livejournal.com]

По рассказам Феди, в течение 10 суток его не выпускали из кабинета: следователи менялись, а он от избиений неоднократно терял сознание. Садист Журавлев применял к Феде, видимо, им самим изобретенную пытку под названием «утка»: Феде закидывали за спину и связывали руки и ноги, затем двое помощников разжимали Феде зубы, и Журавлев мочился ему в рот. После этого у Феди, естественно, начиналась рвота. Доведя его почти до невменяемого состояния, его бросили в карцер. И в один из моментов, когда он был почти без сознания, ему подсунули на подпись какую-то бумагу, которую обманным путем заставили подписать. Видимо, это и были показания на меня.

[belkafoto.livejournal.com]

Меня ввели в один из кабинетов, где находился следователь лет тридцати пяти, брюнет, выше среднего роста, по фамилии, как я потом узнал, Алешинский. Ранее я никогда его не видел, но из разговора с ним понял, что он переведен в Москву с Украины.

Этот следователь был единственным светлым пятном в истории моего более чем двухлетнего нахождения под следствием. Пригласив меня сесть, он вежливо спросил, почему я просился на допрос. Я рассказал ему, что меня посадили в одну камеру с моим однодельцем Чангули, давшим на меня ложные показания. Он был поражен и тут же, сняв трубку, справился у кого-то, как это могло случиться. Не знаю, что ему ответили, но, видимо, распорядились перевести меня в другую камеру.

Затем Алешинский стал говорить со мною. Он не кричал, не оскорблял меня, не ругался, а спокойно спрашивал о сути дела. Я стал рассказывать ему подробно о допросе у Ильицкого и Минаева, о пытках, о больничной обстановке.

[belkafoto.livejournal.com]

Алешинский, Зиновий Ильич

Алешинский, Зиновий Ильич. Родился 07.02.1901; место рождения — Могилевская обл., м. Н. Журавичи. Смерть: в 1953 году (похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве).

[belkafoto.livejournal.com]

Помню одного руководящего работника Наркомпищепрома (кажется, главного инженера), который под страшными пытками в числе других оклеветал как «врага народа» А. И. Микояна. Оправившись после пыток и избиений, он ужасно терзался своим вынужденным предательством и все время пытался покончить жизнь самоубийством. Несколько раз мы вытаскивали его из-под нар, где он пытался задушить себя. Но покончить с собой в тех условиях было крайне трудно, даже невозможно, так как в каждой камере сидели наблюдатели и провокаторы, да и стража была сверхбдительна.

Кстати сказать, почти в каждой камере были своего рода рационализаторы и изобретатели методов самоубийства. Некоторые рекомендовали удушать себя связанными носовыми платками или другими тряпками, что вряд ли было выполнимо, и лично я подобных случаев «удачного удушения» не наблюдал.

[belkafoto.livejournal.com]

Среди подследственных в камере находились пятнадцатилетние ребята, один из которых, кажется, по фамилии Зархи, был сыном работника газеты «Известия». Его обвиняли в том, что он состоял в группе ребят, сформировавших организацию «Месть за отцов». Они от руки писали какие-то листовки, призывающие к борьбе с беззакониями, арестами и пытками. Возглавлял эту группу шестнадцатилетний юноша без ноги, с которым я позднее встретился в другой камере.

Вспоминая о них теперь, я должен признаться, что они являлись подлинными борцами против произвола и беззакония и держались в тюрьме довольно мужественно.

Они могли послужить хорошим примером для многих из нас.

[belkafoto.livejournal.com]

Помню, какое страшное впечатление произвел на меня один старый профессор, возвратившийся в камеру после нескольких суток «выстойки». Ноги у профессора были огромной толщины, как у больного слоновой болезнью. Вахтеры втолкнули его в камеру, и он рухнул на руки товарищей. Опытные камерные старожилы сейчас же положили его на спину, поддерживая ноги в вертикальном положении, одновременно всовывая ему в рот маленькие кусочки сахара, сушек и т. п. На меня это зрелище произвело столь тягостное впечатление, что позднее, когда мои следователи пытались поставить меня «на стойку», я немедленно садился на пол. Правда, меня за это начинали избивать, но тем не менее стоять я ни за что не хотел. Тем арестованным, которые имели дело с любителями применять «выстойку», при уходе на допрос старались сунуть в карман сахар, сушки или какие-либо другие питательные вещи.

[belkafoto.livejournal.com]

Большинство товарищей по камере чутко относились к возвращающимся из карцера, старались помочь, чем могли, и, главное, делились продуктами. Правда, отзывчивость и щедрость товарищей нередко навлекали наказание на них самих: находящиеся в камере стукачи немедленно доносили тюремному начальству обо всем, что делалось. Но нужно сказать, что группы «взаимопомощи» в камерах состояли часто из большевиков — в прошлом подпольщиков, которые сразу же расшифровывали большинство стукачей и делали все необходимое так организованно и ловко, что не к чему было придраться.

[belkafoto.livejournal.com]

В этой камере тоже сидели старейшие большевики, высшие командиры Красной Армии, участники гражданской войны и Октябрьской революции. Естественно, что все мы были воинствующими атеистами, не верили ни в бога, ни в черта, но после страшных пыток, избиений, морально подавленные, униженные, отданные на расправу любому вахтеру, мы невольно начали поддаваться суевериям.

[belkafoto.livejournal.com]

Ива́н Алекса́ндрович Черно́в (1906, дер. Дилялево, Вологодская губерния[1] — 1991, Москва) — советский чекист, один из активных участников сталинских репрессий, начальник секретариата МГБ СССР[2], полковник.

В декабре 1954 года приговорён к 15 годам тюрьмы. Освобождён в 1966 году. Реабилитирован Главной военной прокуратурой РФ 21 февраля 1992 года.

После этого примерно три — три с половиной недели меня на допросы больше не вызывали. Чернова я больше никогда не видел. (Через несколько месяцев, сидя в общей камере в Бутырской тюрьме, я узнал от арестованного, доставленного из Лефортова, что он сидел в одной камере с бывшим следователем Александром Черновым, которого страшно били и, по-видимому, приговорили к расстрелу. О Морозове больше никогда ничего не слыхал и его судьбы не знаю.)

[belkafoto.livejournal.com]

Третьего я не узнал, но он вдруг обратился ко мне и едва слышно произнес:

— Как, и ты тоже попал?

А потом, видя, что я недоумевающе смотрю на него, добавил:

— Ты что, не узнал меня? Я — Мирзоян! — и заплакал.

Присмотревшись внимательно, я обомлел: передо мною сидел на койке согнувшийся старик, худой, как скелет, обросший седой щетиной, с провалившимися глазами. Это был первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Леон Исаевич Мирзоян, с которым мы последний раз виделись в Алма-Ате на 1 мая 1938 года. Тогда он был здоровым и цветущим человеком, веселым, жизнерадостным, преданным партии и Сталину. Когда я взял Мирзояна за руку, то почувствовал, что у него не было сил ответить на мое рукопожатие.

[belkafoto.livejournal.com]

Лево́н Иса́евич Мирзоя́н (14 ноября 1897 — 26 февраля 1939) — советский

Родился в Шушинском уезде Елизаветпольской губернии в крестьянской семье, армянин

В выступлениях Сталина и Маленкова на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года Мирзоян в числе некоторых других региональных руководителей был подвергнут критике за раздувание своего местного «культа личности» и кумовство. Так по инициативе Мирзояна самую высокую гору республики Хан-Тенгри переименовали в «пик Мирзояна». Как отмечает Баберовски, эта критика поддерживала политику на личные союзы феодального толка, на которых основывалось господство Сталина, в то время как Мирзоян всё время расширял сферу своей личной власти, вместо того чтобы поставить её на службу центру[11]. По воспоминаниям чекиста М. Шрейдера в Казахстане по официальным праздникам на зданиях вывешивали портреты Мирзояна, в несколько раз превосходящие размерами официальные изображения Сталина[12][11].

Зимой 1938 года Мирзоян высказался против распоряжения о перемещении ссыльных корейцев с юга на север Казахстана, где они не могли заниматься рисосеянием. 15 мая 1938 года Мирзоян получил от Сталина телеграмму с требованием выехать в Москву, а 16 мая ЦК КП Казахстана освободил его от обязанностей первого секретаря. 23 мая, по дороге в Москву, Мирзоян был арестован и помещён в Лефортово[9][12]. 26 февраля 1939 г. он был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР. Похоронен в Москве на Донском кладбище в «могиле для невостребованных прахов»[18]. Реабилитирован в 1958 году[19].

[belkafoto.livejournal.com]

Обернувшись к Кобулову, распорядился:

— Продолжайте допрос! — и вышел из кабинета. Ко булов набросился на Мирзояна с оскорблениями и побоями. Кобулову помогали человек пять здоровенных парней, которые били Мирзояна резиновыми палками, причем, зная, что у него больные почки, нарочно били по пояснице и другим самым уязвимым местам. Снимали с него ботинки и били по голым пяткам. (Это, кстати сказать, был один из новых методов избиения, введенный Берией, видимо, заимствованный из китайской практики. Удары по пяткам вызывали острую боль и не оставляли никаких следов.) Несколько раз вызывали какого-то подлеца врача, который, проверив пульс, цинично заявлял: «Можно про должать!»— и уходил.