Лоб наш,— отвечал он

"Родился я в «приемный день» моей бабушки, кн. М. П. Щербатовой, но, конечно, по случаю моего рождения прием был отменен.

По тогдашним обычаям, в великосветских домах швейцар вел книгу посетителей. В день моего рождения страница книги осталась пустая. Но дворецкий Осип приказал швейцару единственным посетителем записатьменя — полным моим именем — ив графе адреса записать «здесь». Впоследствии я сам видел эту запись в огромной, переплетенной книге. Этот поступок был типичен для Осипа: он любил порядок, форму и церемониал. Через несколько дней после моего рождения мой дед показал меня Осипу и спросил, на кого я похож. «Лобнаш,— отвечал он,— об остальном не могу доложить Вашему Сиятельству».«Наш» — означал Щербатовский:
......................
"Я принадлежу к последнему поколению, знавшемулично помещиков и крестьян, живших в эпоху крепостного права. Хотя эта личная связь была у меня лишь в детские годы, она позволяет мне не только понимать, но ипереживать тогдашнее время. Однако этой связи с прошлым мы нашим детям уже не можем передать: близкое и живое для меня время моих дедов — для них уже перешло в сухую Историю... Теперь, дай Бог, чтобы наши дети хотя бы отчасти, но живо, почувствовали столь близкое и вместе с тем столь далекое время нашего детства.

https://e-libra.ru/read/526079-minuvshee.html

чтобы носить штаны

Я еще не дорос до того, чтобы носить штаны

((Чем могло быть вызвано одевание маленьких мальчиков в одежду девочек?
Стремлением подчеркнуть, что престижного мужского рода ребенок еще не достиг?

Почему маленьких девочек нельзя было одевать в мальчиковую одежду?
Связано ли это было в какой-то степени с чистой физиологией, описаться проще в платье?
Есть ли связь с религиощными верованиями?
С какого времени стали старательно различать одежду по полу?))
......................
"Я ясно помню не только отдельные предметы обстановки, но даже освещение, падающее из окна. Я еще не дорос до того, чтобы носить штаны,— в те времена маленьких мальчиков долго одевали в платья, как девочек. Няня повязала мне поверх белого платьица широкий и жесткий темно-красный муаровый кушак и завязала его сзади бантом."

урождённая Филипсон

Княгиня Наталья Григорьевна Яшвиль (урождённая Филипсон; 28 декабря 1861, Санкт-Петербург — 12 июня 1939, Прага) — русская художница (иконописец) и общественная деятельница.

Наталья Григорьевна родилась в семье генерал-лейтенанта Григория Ивановича Филипсона, предки которого вышли из Шотландии, и Надежды Кирсановны Кирсановой, принадлежавшей к флотскому роду Морских-Кирсановых. Обучаясь дома и в пансионе, она получила разносторонее образование. Посещала Санкт-Петербургскую консерваторию, где обучалась пению, брала уроки живописи у П. П. Чистякова (1832—1919), среди учеников которого были В. М. Васнецов, М. А. Врубель, И. Е. Репин и другие. М. Н. Нестеров впоследствии писал: « … была и тут даровита, как всюду, к чему ни прикасались её ум и золотые руки… Она хорошо, строго, по-чистяковски рисовала акварелью портреты, цветы.[1]»

«Ты, Ваше Сиятельство»...

"Для нового поколения стоит, пожалуй, отметить то, что нам представлялось совершенно естественным и не могло быть иначе: всем старикам кучерам, буфетчикам и даже дворецкому Осипу мы говорили «ты». «Ты» же мы говорили всем крестьянам и вообще «простому народу». Нам говорили «Вы». Впрочем, в народе тогда еще сохранялись исчезающие следы патриархальности, и некоторые говорили «ты» не только нам, детям, но и нашим родителям и Дедушке, при этом была в ходу оригинальная формула: «Ты, Ваше Сиятельство»...
..............
Тебя, Бога, хвалим (лат.) — начало католической молитвы. «Те deum»

наше оклеветанное старое поместное дворянство

"Общественно-благотворительная деятельность Дедушки была очень широка: у него были для этого — исключительно горячее сердце и большие материальные возможности. Но пусть не думают поколения, не знавшие старой России, что Дедушка был в этом отношении каким-то единичным светлым исключением. Он был, наоборот, образчиком — правда выдающимся — того, чем всегда будет вправе гордиться наше оклеветанное старое поместное дворянство[1]. Дедушка во многом показывал путь, но по этому пути шел не он один, а многие. Нигде в Западной Европе я не видел более глубокого чувства социальной ответственности, чем то, которым были проникнуты у нас очень многие представители старого поместного дворянства. Даже совсем небогатые помещики считали своим совершенно естественным долгом — на свои счет строить церкви, народные школы и больницы.

Упадок светской жизни

"В отношении балов и вообще московской светской жизни я должен заметить, что мне пришлось выезжать в эпоху ее заката. Мне посчастливилось еще захватить «вечернюю зарю» и видеть ее последние лучи, но непосредственно за этим она совсем угасла: на долю моего брата, который всего на два года моложе меня, уже почти ничего не осталось. Это случилось еще до войны 1914—1918 годов.

В мое время старая светская Москва уже сильно клонилась к упадку. Та светская жизнь, которая когда-то била в ней ключом, почти совсем замерла или переходила в купеческие салоны. Настоящий «Большой Свет» постепенно делался в России монополией Петербурга; московские семьи начали вывозить там своих дочерей. Но и светский Петербург, ввиду крайней Несветскости Двора при последнем царствовании, тоже переживал заметный упадок.

в лице неизвестной нам курьерши

"В двадцатых числах января 1920 г. я был арестован. События, приведшие к моему аресту, развивались следующим образом. Значительно ранее (не помню точно — когда) по нашей линии сношений с Петербургом И.Финляндией—линии, за последнее время очень заброшенной,— пришла к нам в Москву неизвестная нам курьерша, женщина-врач Петровская. Она, по ее словам, работала раньше по связи нашей петербургской организации с армией генерала Юденича, а теперь перешла к английскому «Интеллидженс Сервис», работавшему, как говорила Петровская, в самом тесном контакте с русскими противобольшевицкими силами в Прибалтике и Финляндии. Последние, по ее словам, передали англичанам нашу линию связи. Этой линией ведал у нас С. М. Леонтьев, а его помощником в этом деле был Н. Н. Виноградский. По нашему предварительному сговору в организации, в случае провала их обоих, связь эта должна была перейти в мои руки, причем я должен был выступать там под именем Сергея Павловича. Эти организационные подробности имели потом значение в моем аресте и в следствии по нашему делу.

Когда Леонтьев сообщил нам, что по линии нашей «юденичской» связи к нам неожиданно прибыл английский агент, мы были этим очень недовольны и обеспокоены. Такая передача наших связей с их условными явками, паролями и т. п. в чьи-либо — тем более иностранные — руки, без нашего предварительного согласия, была, по меньшей мере, некорректна. Более того, она могла быть для нас очень опасна. Первое время мы весьма опасались, не с ВЧК ли имеем дело в лице неизвестной нам курьерши.