Смолянка Денисьева

[arbeka]

Смолянка Денисьева уже ждала ребенка от поэта

(("Но я другому отдана и буду век ему верна", - сказано классиком.
Это - идеал поведения замужней дамы в начале 19 века.
Идеала поведения мачо не существовало.
Кроме одного: греши, но втихушку.

Но. Не согрешив, не покаешься.
Не покаявшись, не напишешь "Денисьевский цикл".
Кстати, почему "цикл"?))
...............
Правда, потом, уже много позже, она разгадала искусный "секрет" Эрнестины Феодоровны - та просто - напросто, не воспринимала ее всерьез!

Умудренной блестящим светским опытом госпоже Тютчевой*

(*Ее отец, брат и первый муж - барон Дернберг - всю жизнь состояли на службе при Баварском королевском дворе, и вообще, вся семья их сердечно дружила с фамилией самого короля Баварии, Людвига, на чьих придворных балах яркою звездой всегда блистала "милая Нестерле", как звали ее в семье. - автор.) думалось, что пылкий роман - увлечение ее "пиитического" мужа наивной молодой красавицей - смолянкой будет, хотя и бурным, но недолгим, и что он - гораздо безопаснее, чем все прежние безрассудные "вихри страстей" ee Theodora c великосветскими аристократками - красавицами. Любое из этих увлечений в одну минуту грозило перерасти в громкий скандал, и могло стоить ее мужу придворной и дипломатической карьеры.

А уж этого никак нельзя было допустить!

Но если бы искушенная в великосветских "обычаях" супруга дипломата - поэта только могла представить себе, какой пожар "возгорится" из маленькой искры обычного светского флирта!

Роман развивался пугающе - стремительно!

Александр Георгиевский, муж сводной сестры Елены, Марии Александровны, вспоминал в 1861 году, когда со дня первой - и роковой! - встречи влюбленных в приемной зале Смольного института, - туда Тютчевы приехали навестить дочерей в выходной - миновало десять лет : "Поклонение женской красоте и прелестям женской натуры было всегдашнею слабостью Феодора Ивановича с самой ранней его молодости, - поклонение, которое соединялось с очень серьезным, но, обыкновенно, недолговечным и даже очень скоро преходящим увлечением той или другою особою. Но в данном случае, его увлечение Лелей* (*домашнее имя Елены Александровны - автор.) вызвало с ее стороны такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником, до самой ее кончины!" И затем Александр Георгиевский добавляет с некоторой долей горечи, уже от себя лично: "Зная его натуру, я не думаю, чтобы он за это долгое время не увлекался кем - нибудь еще, но это были мимолетные увлечения, без всякого следа, Леля же несомненно привязала его к себе самыми крепкими узами":..

Елене Александровне в ту пору было двадцать пять лет, Тютчеву - сорок семь. О их бурной связи вскоре стало известно управляющему Смольного института, который напал на след квартиры, снимаемой Тютчевым неподалеку для тайных свиданий с Еленой Александровной. Скандал разгорелся в марте 1851 года, почтии перед самым выпуском и придворными назначениями. Смолянка Денисьева в ту пору уже ждала ребенка от поэта - камергера!

https://www.peoples.ru/family/mistress/denisieva/

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Но эти пометы напрашиваются на сопоставление с некоторыми намеками в письмах Эл. Тютчевой к ее русским родным. Для нее 1836 год «был очень тяжелым»; «все ложное и неприятное в положении Теодора», который то и дело «скучает и часто раздражителен», побуждает ее мечтать о поездке в Россию на всю зиму132. Есть основания думать, что весной 1836 года роман Тютчева получил некоторую огласку. В явной связи с этим Эл. Тютчева пыталась покончить с собой, нанеся себе несколько ран в грудь кинжалом от маскарадного костюма. В письме к И. С. Гагарину, рассказывая об этом происшествии, Тютчев выставляет в качестве его единственной причины «прилив крови к голове» и «непреодолимое желание» жены освободиться от охватившей ее «неизъяснимой тоски». Настаивая на том, что причина этого происшествия «чисто физическая», Тютчев пишет: «..я жду от вас, любезный Гагарин, что если кто-нибудь в вашем присутствии вздумает представлять дело в более романическом, может

91

быть, но совершенно ложном освещении, вы во всеуслышание опровергнете нелепые толки».

Пока положение мое становится все более и более фальшивым... Я не могу помышлять о возвращении в Россию по той простой и превосходной причине, что мне не на что будет там существовать; с другой стороны, у меня нет ни малейшего разумного повода упорно держаться службы, которая ничего не обещает мне в будущем. Боюсь, как бы недавнее злосчастное происшествие также не способствовало ухудшению моего положения. В Петербурге могут вообразить, что перемещением меня из Мюнхена они окажут мне очень большую услугу, но это вполне ошибочно. Я охотно покинул бы его при условии действительного повышения... Но довольно об этом. Стыдно, а главное весьма скучно столько говорить о себе»