Смолянка Денисьева

[arbeka]

Смолянка Денисьева уже ждала ребенка от поэта

(("Но я другому отдана и буду век ему верна", - сказано классиком.
Это - идеал поведения замужней дамы в начале 19 века.
Идеала поведения мачо не существовало.
Кроме одного: греши, но втихушку.

Но. Не согрешив, не покаешься.
Не покаявшись, не напишешь "Денисьевский цикл".
Кстати, почему "цикл"?))
...............
Правда, потом, уже много позже, она разгадала искусный "секрет" Эрнестины Феодоровны - та просто - напросто, не воспринимала ее всерьез!

Умудренной блестящим светским опытом госпоже Тютчевой*

(*Ее отец, брат и первый муж - барон Дернберг - всю жизнь состояли на службе при Баварском королевском дворе, и вообще, вся семья их сердечно дружила с фамилией самого короля Баварии, Людвига, на чьих придворных балах яркою звездой всегда блистала "милая Нестерле", как звали ее в семье. - автор.) думалось, что пылкий роман - увлечение ее "пиитического" мужа наивной молодой красавицей - смолянкой будет, хотя и бурным, но недолгим, и что он - гораздо безопаснее, чем все прежние безрассудные "вихри страстей" ee Theodora c великосветскими аристократками - красавицами. Любое из этих увлечений в одну минуту грозило перерасти в громкий скандал, и могло стоить ее мужу придворной и дипломатической карьеры.

А уж этого никак нельзя было допустить!

Но если бы искушенная в великосветских "обычаях" супруга дипломата - поэта только могла представить себе, какой пожар "возгорится" из маленькой искры обычного светского флирта!

Роман развивался пугающе - стремительно!

Александр Георгиевский, муж сводной сестры Елены, Марии Александровны, вспоминал в 1861 году, когда со дня первой - и роковой! - встречи влюбленных в приемной зале Смольного института, - туда Тютчевы приехали навестить дочерей в выходной - миновало десять лет : "Поклонение женской красоте и прелестям женской натуры было всегдашнею слабостью Феодора Ивановича с самой ранней его молодости, - поклонение, которое соединялось с очень серьезным, но, обыкновенно, недолговечным и даже очень скоро преходящим увлечением той или другою особою. Но в данном случае, его увлечение Лелей* (*домашнее имя Елены Александровны - автор.) вызвало с ее стороны такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником, до самой ее кончины!" И затем Александр Георгиевский добавляет с некоторой долей горечи, уже от себя лично: "Зная его натуру, я не думаю, чтобы он за это долгое время не увлекался кем - нибудь еще, но это были мимолетные увлечения, без всякого следа, Леля же несомненно привязала его к себе самыми крепкими узами":..

Елене Александровне в ту пору было двадцать пять лет, Тютчеву - сорок семь. О их бурной связи вскоре стало известно управляющему Смольного института, который напал на след квартиры, снимаемой Тютчевым неподалеку для тайных свиданий с Еленой Александровной. Скандал разгорелся в марте 1851 года, почтии перед самым выпуском и придворными назначениями. Смолянка Денисьева в ту пору уже ждала ребенка от поэта - камергера!

https://www.peoples.ru/family/mistress/denisieva/

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Литература (https://www.livejournal.com/category/literatura?utm_source=frank_comment), Отношения (https://www.livejournal.com/category/otnosheniya?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

"Младший из трех сыновей Н. А. Тютчева от брака с орловской дворянкой Пелагеей Денисовной Панютиной Иван Николаевич обучался в петербургском Греческом корпусе, затем служил в гвардии. Выйдя в отставку в чине поручика, он перешел на гражданскую службу и дослужился до скромного чина надворного советника. В 1798 году он женился на Екатерине Львовне Толстой. В двенадцатилетнем возрасте лишившаяся матери, Е. Л. Толстая была воспитана теткой — графиней А. В. Остерман. Таким образом, И. Н. Тютчев породнился с сановной фамилией Остерманов.

И. Н. Тютчев унаследовал от родителей подмосковное имение Троицкое и большое благоустроенное поместье в Брянском уезде Орловской губернии — село Овстуг с окружающими деревнями, земельными и лесными угодьями. Там 23 ноября 1803 года у И. Н. и Е. Л. Тютчевых родился сын Федор, будущий поэт.

Кроме него, в семье было еще двое детей — старший сын Николай, впоследствии полковник Главного штаба, и дочь Дарья, в замужестве Сушкова5, но общим баловнем и любимцем был «Феденька». Он рос, окруженный заботами матери и горячо привязанного к нему дядьки Николая Афанасьевича Хлопова, вольноотпущенного крепостного Татищевых. Хлопов поступил в дом Тютчевых, когда мальчику было четыре года.

[belkafoto.livejournal.com]

По словам И. С. Аксакова, И. Н. Тютчев был «человеком рассудительным, с спокойным, здравым взглядом на вещи», отличался «необыкновенным благодушием, мягкостью, редкою чистотою нравов», но «не обладал ни ярким умом, ни талантами». Тот же биограф характеризует мать поэта как «женщину замечательного ума, сухощавого, нервного сложения, с наклонностью к ипохондрии, с фантазией, развитою до болезненности»8. Духовно мало походивший на отца, Ф. И. Тютчев унаследовал многие черты внутреннего облика матери.

[belkafoto.livejournal.com]

С 1813 года его учителем русского языка, одновременно руководившим и общим воспитанием мальчика, был молодой поэт Семен Егорович Амфитеатров, известный в литературе под фамилией Раича16. Сын сельского священника, за несколько лет до того окончивший Севскую семинарию, Раич не принял духовного сана, так как мечтал учиться в Московском университете17. Между Раичем и Тютчевым скоро установились дружеские отношения. «Необыкновенные дарования и страсть к просвещению милого воспитанника изумляли и утешали меня, — вспоминает Раич в автобиографии, — года через три он уже был не учеником, а товарищем моим, — так быстро развивался его любознательный и восприимчивый ум»18.

Страстный поклонник Державина и Дмитриева, хороший знаток латинской и итальянской классической поэзии, Раич познакомил своего питомца с лучшими произведениями русской и мировой литературы. «С каким удовольствием вспоминаю я о тех сладостных часах, — писал он впоследствии, — когда, бывало, весною и летом, живя в подмосковной, мы вдвоем с Ф. И. выходили из дому, запасались Горацием, Виргилием или кем-нибудь из отечественных писателей, и, усевшись в роще, на холмике, углублялись в чтение и утопали в чистых наслаждениях красотами гениальных произведений Поэзии»19.

В доме Тютчевых Раич принялся за свой первый большой труд — перевод Вергилиевых «Георгик». Скрывая свою работу от

12

посторонних, Раич показывал ее только Тютчеву. Выбор его в качестве единственного судьи и советчика был обусловлен полным доверием учителя к вкусу ученика: «Необыкновенно даровитый от природы, он был уже посвящен в таинства Поэзии и сам con amore (с увлечением — К. П.) занимался ею...»20.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако из всех молодых людей, одновременно с Тютчевым обучавшихся на словесном отделении, только с одним у него установились дружеские отношения, поддерживавшиеся

21

и в дальнейшем. Это был разночинец, сын вольноотпущенного дворового человека и домоправителя графа И. П. Салтыкова Михаил Петрович Погодин. Он был на три года старше Тютчева и годом раньше его поступил в университет. Трудолюбивейший студент, окончивший в 1821 году курс со степенью кандидата и золотой медалью, Погодин не раз выручал гораздо менее прилежного Тютчева: писал за него ответы на экзамене по всеобщей истории, снабжал книгами и конспектами. В записках к Погодину Тютчев называл его своим «благодетелем», а себя «постоянным просителем». И все же отношения двух студентов были далеки от тех братских отношений, которые существовали между Пушкиным и любым из его товарищей-лицеистов. В обращении Тютчева и Погодина друг к другу задушевное «ты» так и не сменило холодновато-официального «вы».

[belkafoto.livejournal.com]

Восхищаясь способностями Тютчева и считаясь с его мнением, Погодин, однако, находил его слишком самоуверенным: «Тютчев имеет редкие, блестящие дарования, но много иногда берет на себя и судит до крайности неосновательно и пристрастно...»41 То же впечатление сдержанности, которое ощущается в некоторых высказываниях Погодина о Тютчеве, производят и записки Тютчева к нему. Читая их, с трудом веришь, что в них студент обращается к студенту, товарищ к товарищу. «Обстоятельства, любезнейший Михайло Петрович, эта самодержавная власть в нашем бедном мире, не позволили мне все это время видеться с вами, — так начинается записка, посланная Тютчевым из Троицкого в соседнее Знаменское, где летом 1820 года Погодин жил в качестве домашнего учителя в семье Трубецких. —... Сердечно сожалею, что ваше соседство более, до сих пор, для меня удовольствие отвлеченное, чем положительное. Надеюсь, однако, что не замедлю приятную мысль превратить в приятную существенность»42.

сделайте одолжение ...одолжить

[belkafoto.livejournal.com]

В другой раз, зайдя к Погодину в Москве и не застав его дома, Тютчев оставил ему записку такого содержания: «Услышав сегодня, что вы в Москве, тотчас поехал к вам, любезный Михайло Петрович. Но как поймать удовольствия с первого разу довольно трудно, а должно наперед за ними гоняться, то и не удивило меня, что я не застал вас дома. — Приезжайте, сделайте одолжение, сегодня, если вам можно и если вам хочется одолжить вашего покорного Тютчева»43.

[belkafoto.livejournal.com]

Впоследствии Погодин описал Тютчева таким, каким он запомнился ему со времени их студенческих встреч: «Молоденький мальчик с румянцем во всю щеку, в зелененьком сюртучке, лежит он, облокотясь на диване и читает книгу. Что это у вас? Виландов Агатодемон»44.

[belkafoto.livejournal.com]

Курс обучения в университете был во времена Тютчева трехгодичным. Таким образом, ему надлежало бы закончить его в 1822 году. Между тем еще летом 1821 года, т. е. по истечении двухлетнего срока пребывания на словесном отделении, Тютчев возбуждает ходатайство о разрешении ему держать выпускные экзамены. Намерение ли поступить на государственную службу и открывшиеся для него возможности, нежелание ли слушать лекции по тем предметам, которые он уже усвоил в бытность свою вольнослушателем университета, определило решение Тютчева закончить курс на год раньше установленного срока, — на это мы не находим ответа ни в архиве университета, ни в семейных бумагах Тютчевых. Так или иначе, 9 августа 1821 года Погодин писал одному из своих приятелей: «Тютчеву, кажется, вышло разрешение на экзамен. Князь Андрей Петрович Оболенский (попечитель

37

Московского учебного округа. — К. П.) был у графини Остерман-Толстой, тетки Тютчева, и сказывал ей, что дело идет уже из Питера...»94.

[belkafoto.livejournal.com]

По представлению Совета Московского университета попечителю учебного округа 23 ноября 1821 года, как раз в день своего рождения, восемнадцатилетний Тютчев был утвержден «в кандидатском достоинстве». 5 декабря он подал прошение об «увольнении» из университета с «надлежащим аттестатом». Для включения в аттестат потребовались сведения о предметах, которые он слушал у профессоров других отделений, и Тютчев получил от профессора Шлецера свидетельство на латинском языке о прослушанных у него лекциях по политической экономии, естественному и частному гражданскому праву. В том же месяце Тютчеву был выдан отпечатанный в типографии и скрепленный университетской печатью аттестат98.

Студенческие годы Тютчева закончились... 5 февраля 1822 года он в сопровождении отца и дядьки Николая Афанасьевича приехал в Петербург и был зачислен на службу в Государственную коллегию иностранных дел99.

В Петербурге Тютчев нашел приют в доме своего богатого и влиятельного родственника графа Александра Ивановича Остермана-Толстого100, которому вскоре довелось сыграть видную роль в его жизненной судьбе.

[belkafoto.livejournal.com]

Приблизительно через месяц после отъезда Тютчева из Москвы русский посланник в Мюнхене граф Воронцов-Дашков доносил своему начальнику в Петербург: «Новый атташе при моей миссии г-н Федор Тютчев только что приехал. Несмотря на малое количество дела, которое будет у этого чиновника на первых порах его пребывания здесь, я все же постараюсь, чтобы он не зря потерял время, столь драгоценное в его возрасте»1.

Двадцать два года провел Тютчев вне России, лишь изредка приезжая на родину в отпуск. «Странная вещь — судьба человеческая! — восклицал поэт в одном из позднейших писем к родителям. — Надобно же было моей судьбе вооружиться уцелевшею Остермановою рукою, чтобы закинуть меня так далеко от вас!»2.

Впоследствии Тютчев признавался, что он «не умел» служить3. Он намекал при этом на свойственное ему нерадивое отношение к своим служебным обязанностям. Но верно и то, что поэт не умел выслуживаться. По этим причинам он и не достиг сколько-нибудь высокого положения на дипломатическом поприще.

[belkafoto.livejournal.com]

Для уяснения политических настроений молодого Тютчева очень важно его стихотворение «14-ое декабря 1825», написанное за границей по получении известия о приговоре декабристам. К осужденным у поэта не нашлось слова сочувствия. Но вместе с тем он был далек и от апологии торжествующего самодержавия.

Его стихотворение представляет собой своего рода ораторскую речь, обращенную к декабристам. Оно состоит из двух строф. В первой дается как бы политическая оценка восстания 14 декабря:

Вас развратило Самовластье,
И меч его вас поразил, —
И в неподкупном беспристрастье
Сей приговор Закон скрепил.
Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена —
И ваша память от потомства,
Как труп в земле, схоронена.

интересами сохранения государственной целостности Ро

[belkafoto.livejournal.com]

Столь же внутренне противоречивый характер носит и стихотворный отклик Тютчева на подавление польского восстания — «Как дочь родную на закланье...» (1831). Отношение Тютчева к этому событию во многом сходно с отношением Пушкина. «Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, — писал Пушкин Вяземскому 1 июня 1831 года, — старинная, наследственная распря; мы не сможем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был впрочем наш образ мыслей»13. Эта же точка зрения выражена и в стихотворении Пушкина «Клеветникам России». Подобно Пушкину, Тютчев не склонен был связывать восстание в Польше с общеевропейским революционным движением. В глазах поэта взятие Варшавы русскими войсками оправдано прежде всего интересами сохранения государственной целостности России.

[belkafoto.livejournal.com]

До первого приезда Тютчева из-за границы в Россию в 1825 году при нем неотлучно находился его дядька Николай Афанасьевич Хлопов. «В Мюнхене старик остался верен всем русским обычаям, — рассказывает Аксаков, — и в немецкой квартире Тютчева устроил себе уютный русский уголок с иконами и лампадою, словно перенесенный из какого-нибудь московского прихода Николы на Курьих Ножках или в Сапожках. Он взял в свое заведывание хозяйство юного дипломата и собственноручно готовил ему стол,

53

угощая его, a порою и его приятелей-иностранцев произведениями русской кухни»21.

Находясь в Мюнхене, Николай Афанасьевич вел постоянную переписку с матерью поэта, сообщая ей все, что касалось жизни ее Феденьки в далеком и чужом городе22. В семье Тютчевых сохранилось воспоминание о том, как старый дядька ворчливо уведомлял Екатерину Львовну, что Федор Иванович обменялся часовыми цепочками с юной красавицей, графиней Амалией Лерхенфельд, в которую был влюблен, причем в обмен на золотую получил всего лишь шелковую. Невольно приходит на память пушкинский Савельич, и лишний раз поражаешься жизненности этого литературного образа!

[belkafoto.livejournal.com]

Из остальных надписей, сделанных Хлоповым на иконе, в особенности любопытны две: «Генваря 19 1825 года Федор Иванович

54

должен помнить, что случилось в Минхене от его нескромности и какая была опасность» и «20 генваря, то есть на другой же день, кончилось благополучно». По дошедшему до нас устному семейному преданию, записи эти относятся все к тому же увлечению Тютчева Амалией Лерхенфельд: будто бы из-за нее поэту грозила дуэль. В том же 1825 году счастливым соперником Тютчева оказался его сослуживец по мюнхенской миссии барон А. С. Крюденер, женившийся на «прекрасной Амалии».

лолита

[belkafoto.livejournal.com]

Чувство, внушенное Тютчеву «младой феей» (когда в 1822 году он впервые встретился с А. Лерхенфельд, ей было четырнадцать лет), запечатлелось в душе поэта как одно из самых светлых воспоминаний «золотого» времени его жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

5 марта 1826 года Тютчев женился на вдове Элеоноре Петерсон, рожденной графине Ботмер. Род Ботмеров принадлежал к наиболее старинным аристократическим родам Баварии. Первый муж Э. Ботмер Александр Петерсон был русским дипломатом, занимавшим пост поверенного в делах в Веймаре.

Тютчев был на четыре года моложе жены. О красоте и женственности Элеоноры Тютчевой свидетельствуют ее портреты. Ее письма к родителям поэта и к деверю Н. И. Тютчеву рисуют ее как женщину любящую, чуткую, боготворившую мужа, но, по-видимому, серьезные умственные запросы были ей чужды. Деловая и хозяйственная сторона семейной жизни Тютчевых лежала всецело на ней. Не раз приходилось ей выступать в нелегкой роли «покровительницы или пестуна» своего мужа — и всегда с неизменным успехом. Чем была для Тютчева его жена, можно судить по его собственному признанию в одном из позднейших писем к родителям: «...я хочу, чтобы вы знали, что никогда человек не был столь любим другим человеком, сколь я любим ею. Я могу сказать, удостоверившись в этом почти на опыте, что в течение одиннадцати лет не было ни одного дня в ее жизни, когда, дабы упрочить мое счастье, она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня. Это нечто весьма возвышенное и весьма редкое, когда оно не фраза»24.

Разговоры всегда велись по-французски.

[belkafoto.livejournal.com]

Прочитав в 1874 году биографию Тютчева, написанную И. С. Аксаковым, И. С. Гагарин писал одной из своих знакомых: «Было бы серьезной ошибкой воображать, что Тютчев, проведший двадцать два года в Мюнхене, был в течение всего этого времени погружен в германскую стихию. Несомненно, он прочитал изрядное количество немецких писателей, в течение нескольких месяцев часто видался с Гейне, беседовал иногда с Шеллингом, но по обществу, среди которого жил, по чтению, которое его увлекало, и по всем навыкам своего ума он был гораздо доступнее французским влияниям, нежели немецким. Близость Италии и Франции живо ощущалась в столице Баварии, и, не говоря о дипломатическом корпусе, отличавшемся более или менее космополитическим характером и составлявшем основу общества, которое мы наиболее усердно посещали, в самом баварском обществе были элементы французские и итальянские, которые, не нарушая немецкого благодушия, весьма способствовали устранению из общественных отношений всякой чопорности и придавали мюнхенским гостиным особенно любезный и изящный характер. Разговоры всегда велись по-французски. Были осведомлены о всем, что печаталось в Париже, особенно читали парижские газеты, а германская печать,

56

германская литература, германские дела очень мало интересовали это общество»26.

по невыясненным причинам

[belkafoto.livejournal.com]

Растущая известность Гейне побудила мюнхенского издателя барона Котту предложить ему редактирование газеты «Politische Annalen» («Политические летописи»). Казалось бы, редактирование умеренно либеральной газеты мало подходило для такого страстного противника социального зла во всех его проявлениях, каким был Гейне, но он принял предложение Котты, так как надеялся, что это откроет ему путь к профессуре в мюнхенском университете. В конце ноября 1827 года Гейне прибыл в Мюнхен, где и оставался до июля 1828 года.

«...Знаете ли вы дочерей графа Ботмера..? — писал Гейне 1 апреля 1828 года К. А. Фарнгагену фон Энзе. — Одна уже не очень молодая, но бесконечно очаровательная, состоящая в тайном браке38 с молодым русским дипломатом и моим лучшим другом Тютчевым, и ее очень юная красавица-сестра — вот две дамы, с которыми я нахожусь в самых приятных и лучших отношениях. Они обе, мой друг Тютчев и я, мы часто обедаем partie carrée39, a по вечерам, когда я встречаю у них еще несколько красавиц, я болтаю сколько душе угодно, особенно про истории с привидениями. Да, в великой пустыне жизни я повсюду умею найти какой-нибудь прекрасный оазис»40. Свояченица Тютчева Клотильда Ботмер на некоторое время овладела сердцем и вдохновением Гейне. Ряд стихотворений, позднее вошедших в цикл «Neue Frühling» («Новая весна»), навеян «приятными» часами, проведенными в ее обществе.

Это место в письме Гейне представляется загадочным. По-видимому, по невыясненным причинам, женитьба поэта долгое время не оглашалась.

[belkafoto.livejournal.com]

Дружеское общение Тютчева с Гейне прервалось летом 1828 года. Издание «Politische Annalen» прекратилось, и Гейне уехал в Италию, исторические и художественные памятники которой давно уже манили его к себе46. Он надеялся по возвращении в Мюнхен занять обещанную ему кафедру в университете и при отъезде заручился покровительством баварского министра внутренних дел, посредственного стихотворца и драматурга Эдуарда фон Шенка. Однако личное расположение к нему Шенка натолкнулось на озлобленное противодействие клерикально-католической клики, начавшей ожесточенную антисемитскую травлю Гейне в печати. Не догадываясь об этом и не имея никаких сведений о ходе своего дела, Гейне вспомнил о своем «лучшем» мюнхенском друге и обратился к его посредничеству.

Родился 13 декабря 1797 года в Дюссельдорфе, в семье обедневшего еврейского купца Самсона Гейне (1764—1829), торговавшего тканью. При рождении назван Хаим, в семье его называли Гарри. Кроме него в семье росли ещё трое детей — Шарлотта (1800—1899), Густав (1803—1886) и Максимилиан (1804—1879). Первоначальное воспитание Генрих получил в местном католическом лицее, где ему была привита любовь к пышности католического богослужения. Воспитанием сына серьёзно занималась мать Бетти (Пейра; 1770—1859). Образованная и мудрая женщина, она хотела обеспечить Генриху хорошее образование. С детства он высоко ценил собрание стихов и песен «Волшебный рог мальчика», выделяя его из всех других творений немецких романтиков[8]. Некоторые стихи и песни из сборника (например «Rewelge»[9]) стали основой для произведений самого Гейне.

[belkafoto.livejournal.com]

В этой главе образ месяца, бледнеющего на небе при солнечном восходе, настолько поразил поэтическое воображение Тютчева, что дважды, в своеобразном творческом переосмыслении, возник под его пером в одновременно написанных стихотворениях: «В толпе людей, в нескромном шуме дня...» и «Ты зрел его в кругу большого света...».

В толпе людей, в нескромном шуме дня
Порой мой взор, движенья, чувства, речи
Твоей не смеют радоваться встрече —
Душа моя! о, не вини меня!..
Смотри, как днем туманисто-бело
Чуть брезжит в небе месяц светозарный,
Наступит Ночь — и в чистое стекло
Вольет елей душистый и янтарный!
1827 г.

[belkafoto.livejournal.com]

Встречался Тютчев со своим бывшим университетским товарищем М. П. Погодиным, но, насколько можно судить по записям погодинского дневника, между молодым дипломатом и сыном крепостного крестьянина наметилось некоторое отчуждение. «Увидел Тютчева, приехавшего из чужих краев, — пишет Погодин, — говорили с ним об иностранной литературе, о политике, образе жизни тамошнем и пр. Мечет словами, хотя и видно, что он там не слишком много занимался делом; он пахнет двором»58. Этот внешний налет дворцового лоска, усвоенный Тютчевым в придворно-аристократических гостиных Мюнхена и меньше всего отвечавший внутренней сущности поэта, обусловил предубежденное отношение Погодина к своему бывшему однокашнику. Тогда же он заносит в дневник и такую запись: «Смотрел на

67

маленькое кокетство Александры Николаевны Трубецкой, которой, как говорит, не нравится Тютчев, но она говорит с ним беспрестанно.

[belkafoto.livejournal.com]

Н. М. Рожалин, сын служащего Мариинской больницы в Москве, литератор-разночинец, переведший на русский язык «Страдания молодого Вертера» Гёте. В письме к А. П. Елагиной от 9 мая 1830 года Рожалин не без раздражения пишет о П. В. Киреевском: «Он поминутно нас гоняет к Тютчевым, у которых я был четыре раза, четыре раза не сказал ни слова

70

хозяйке и к которым поэтому едва ли еще пойду»71. Отъезд Тютчевых на несколько месяцев в Россию послужил для Рожалина удобным поводом к тому, чтобы не поддерживать с ними прерванного знакомства. Но в конце года, вопреки желанию Рожалина, ему пришлось вновь встретиться с Тютчевым. В двадцатых числах декабря 1830 года в Мюнхене произошли студенческие волнения, вследствие чего иностранцам, слушающим лекции в университете, было предложено покинуть Мюнхен. «...Что было для меня всего досаднее, — признается Рожалин в письме к А. П. Елагиной, — так это то, что я должен был идти кланяться Тютчеву, чтобы узнать, надо ли мне выезжать вместе с другими иностранцами. К счастью, король отменил приказ... Но увы, следствием первого принужденного визита к Тютчевым было то, что я вчера ходил к нему с поздравлением, да потом на обед! Тут он был русским министром72 и русским дворянином, я русским нищим, и этот день наполнил меня таким унынием, что я следы его чувствую еще сегодня: ничем не могу заняться и точно как болен»73.

[belkafoto.livejournal.com]

особенно важное место в биографии Тютчева этого периода занимает его дружба с князем Иваном Сергеевичем Гагариным.

Сын богатых и знатных родителей, И. С. Гагарин получил домашнее воспитание и семнадцати лет был зачислен в «архивны юноши», т. е. поступил на службу в московский Архив Министерства

73

иностранных дел. Выдержав через год экзамен при университете, он в середине 1833 года занял должность атташе при русской миссии в Мюнхене. Здесь Гагарин и сблизился с Тютчевым.

«Мне было девятнадцать лет, — вспоминал Гагарин впоследствии, — когда я оставил Россию с чувством живейшего отвращения к крепостничеству или рабству и вообще к злоупотреблению силой. В то время я совсем не знал света; я много размышлял, никому не сообщая моих мыслей; я жил в некоем идеальном мире, в мире утопий. Впоследствии я видел много утопий, появлявшихся открыто и стремившихся к осуществлению. Я не видал ничего, что превосходило бы смелостью те утопии, которыми питалось мое воображение, но в основе всего этого заключалась ненависть к силе, к злоупотреблению силой. Когда я приехал в Мюнхен, мне открылось зрелище житейской действительности; я принялся читать газеты, это было в 1833—1835 годах, между прочим, читал «National» и «Tribune», и я не замедлил обнаружить, к великому моему удивлению, что французские республиканцы в сущности призывали силу, возлагали свою надежду на силу и были всецело расположены пожертвовать всеми правами, чтобы обеспечить торжество своей партии. С этого времени началось мое отчуждение от республиканцев, которым, как мне всегда казалось, недоставало искренности. Я понял, что все революционные учения ставят силу выше права.

[belkafoto.livejournal.com]

См. письмо И. С. Гагарина к А. Н. Бахметевой от 15/27 ноября 1874 г.: «Он говорил мне: „Есть бесконечное множество милых женщин, и каждая из них обладает особым обаянием. Представьте себе мужчину, способного различать и оценивать то, что есть чарующего в каждой из них, наделите его соответствующей силой, и вы получите дон Жуана“». (Подлинник по-французски. — Славянская библиотека в Париже).

[belkafoto.livejournal.com]

Из числа литературных новостей, которыми Гагарин счел нужным поделиться с Тютчевым, на первом мосте стояло появление нового «истинного и глубокого таланта» — Бенедиктова, только что выпустившего первое издание своих стихотворений. Значение этого литературного факта преувеличивал не один Гагарин. Восторженно встретили стихи Бенедиктова Жуковский, Вяземский, Грановский, И. С. Тургенев и многие другие. Среди шумных похвал, расточавшихся по адресу Бенедиктова, резко отрицательное отношение к нему Пушкина вызывало к себе известное недоверие. Предполагая в великом поэте на самом деле чуждое ему по отношению к кому бы то ни было чувство зависти, Гагарин сообщал Тютчеву: «Пушкин, который молчит при посторонних, нападает на него в тесном кругу с ожесточением и несправедливостью, которые служат пробным камнем действительных достоинств Бенедиктова»

[belkafoto.livejournal.com]

«Вы просили меня прислать вам мое бумагомаранье, — писал Тютчев Гагарину 3 мая 1836 года. — Я поймал вас на слове. Пользуюсь случаем, чтобы от него избавиться. Делайте с ним, что хотите. Я питаю отвращение к старой исписанной бумаге, особливо исписанной мной. От нее до тошноты пахнет затхлостью»111. Характерно, что только под конец длинного письма, которое он писал в течение двух дней (2—3 мая), Тютчев вспомнил о просьбе Гагарина. Подчеркнутая пренебрежительность, с какой он отозвался о своих стихах, и впредь, за редкими исключениями, будет свойственна высказываниям поэта о своем творчество.

Рукописи тютчевских стихотворений были доставлены в Россию Амалией Крюденер, муж которой в это время получил новое служебное назначение.

[belkafoto.livejournal.com]

В письме к Тютчеву, рассказывая о «приятнейших часах», проведенных за чтением его стихов, Гагарин писал: «Мне недоставало одного: не с кем было разделить своего восторга, и меня страшила мысль, что я ослеплен дружескими чувствами. Наконец, намедни, я передаю Вяземскому некоторые стихотворения, старательно разобранные

83

и переписанные мною. Через несколько дней захожу к нему невзначай около полуночи и застаю его вдвоем с Жуковским за чтением ваших стихов и вполне увлеченных поэтическим чувством, которым они проникнуты. Я был в восхищении, в восторге, и каждое слово, каждое замечание — Жуковского, в особенности, — все более убеждало меня в том, что он верно понял все оттенки и всю прелесть этой простой и глубокой мысли. Тут же решено было, что пять или шесть стихотворений будут напечатаны в одной из книжек пушкинского журнала, то есть появятся через три или четыре месяца, а затем будет приложена забота к выпуску их в свет отдельным небольшим томом. Через день ознакомился с ними и Пушкин. Я его видел после того, и, говоря об них со мною, он дал им справедливую и глубоко прочувствованную оценку.

Я счастлив, что могу сообщить вам эти новости. По-моему, мало что может сравниться со счастьем внушать мысли и доставлять умственное наслаждение людям с дарованием и вкусом.

Поручите мне почетную миссию быть вашим издателем, пришлите мне еще что-нибудь и постарайтесь придумать подходящее заглавие»

шли около месяца

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо Гагарина помечено 12/24 июня 1836 года. Из России в Мюнхен письма в то время шли около месяца. Следовательно, Тютчев должен был получить это сообщение в начале июля. Ответное письмо поэта датировано 7/19 июля, т. е. написано с необычной для него поспешностью. Тютчев не скрывает от Гагарина «особого удовольствия», которое он испытал при чтении его письма. Но, сохраняя обычную небрежность тона, усвоенную по отношению к своим стихам, тут же прибавляет: «И тем не менее, любезный друг, я сильно сомневаюсь, чтобы бумагомаранье, которое я вам послал, заслуживало чести быть напечатанным, в особенности отдельной книжкой»

[belkafoto.livejournal.com]

На дипломатическом поприще Тютчев был неудачником. За пятнадцать лет, что он находился в Мюнхене, на его глазах сменялись посланники, чиновники миссии повышались по службе и получали новые назначения, а он из сверхштатного атташе был произведен во вторые секретари127, да так и остался в этой должности до конца своего пребывания в Мюнхене. «Мой удел при этой миссии довольно странен. Мне было суждено пережить здесь всех и не наследовать никому», — иронизирует Тютчев в письме к родителям128. Между тем семья поэта увеличилась: у него было три дочери129. Тютчевы постоянно испытывали материальные затруднения; долги росли с каждым годом. Одновременно семейная жизнь поэта осложнилась и обстоятельствами иного рода.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще в начале 1833 года во время карнавала приехал в Мюнхен барон Фриц Дёрнберг со своей женой. Отцом Эрнестины Дёрнберг был баварский дипломат барон Христиан Гюбер Пфеффель, родом эльзасец, племянник известного баснописца Готлиба Конрада Пфеффеля. Овдовев, когда дочь была еще ребенком, он женился вторично — на гувернантке своих детей — и по долгу службы жил преимущественно за границей; девочка воспитывалась в пансионах Парижа и Страсбурга. Атмосфера родительского дома не была сладкой для Э. Пфеффель, что и побудило ее, главным образом, выйти замуж за нелюбимого ею Ф. Дёрнберга. В Мюнхене перед четой Дёрнбергов тотчас же распахнулись двери придворных и аристократических гостиных, и молодая женщина заняла одно из первых мест в ряду мюнхенских красавиц.

Первая встреча Тютчева с Э. Дёрнберг произошла на балу в феврале того же 1833 года. Поэт уже был ранее знаком с ее братом Карлом. Как впоследствии рассказывала она сама, ее муж в этот вечер внезапно почувствовал себя нездоровым и, предложив

ей остаться на балу, уехал. Прощаясь с Тютчевым, он сказал: «Поручаю вам мою жену»130. Эти вскользь брошенные слова приобрели неожиданно знаменательное значение.

Через несколько дней Ф. Дёрнберг умер от брюшного тифа. Многое осталось от нас скрытым в истории отношений Тютчева с Э. Дёрнберг. Она уничтожила переписку поэта с нею за эти годы, а также свои письма к брату — ближайшему другу, от которого у нее никогда не было никаких тайн. Но и то, что уцелело в виде загадочных дат под сухими цветами альбома-гербария, постоянного спутника жизни Э. Пфеффель-Дёрнберг, в виде случайно невычеркнутых ее старательной рукой намеков в позднейших письмах к ней Тютчева, в виде глухих отголосков в переписке и дневниках немногих свидетелей интимной жизни поэта, наконец — и в особенности — в некоторых стихах его, которые в свете этих данных приобретают глубокое автобиографическое значение, — свидетельствует о том, что это не было чуждое «взрывам страстей» и «слезам страстей» увлечение, подобное любви-дружбе к «прекрасной Амалии». Нет, это была та самая «роковая» страсть, которая, по словам Тютчева, «потрясает существование и в конце концов губит его».

[belkafoto.livejournal.com]

Но эти пометы напрашиваются на сопоставление с некоторыми намеками в письмах Эл. Тютчевой к ее русским родным. Для нее 1836 год «был очень тяжелым»; «все ложное и неприятное в положении Теодора», который то и дело «скучает и часто раздражителен», побуждает ее мечтать о поездке в Россию на всю зиму132. Есть основания думать, что весной 1836 года роман Тютчева получил некоторую огласку. В явной связи с этим Эл. Тютчева пыталась покончить с собой, нанеся себе несколько ран в грудь кинжалом от маскарадного костюма. В письме к И. С. Гагарину, рассказывая об этом происшествии, Тютчев выставляет в качестве его единственной причины «прилив крови к голове» и «непреодолимое желание» жены освободиться от охватившей ее «неизъяснимой тоски». Настаивая на том, что причина этого происшествия «чисто физическая», Тютчев пишет: «..я жду от вас, любезный Гагарин, что если кто-нибудь в вашем присутствии вздумает представлять дело в более романическом, может

91

быть, но совершенно ложном освещении, вы во всеуслышание опровергнете нелепые толки».

Пока положение мое становится все более и более фальшивым... Я не могу помышлять о возвращении в Россию по той простой и превосходной причине, что мне не на что будет там существовать; с другой стороны, у меня нет ни малейшего разумного повода упорно держаться службы, которая ничего не обещает мне в будущем. Боюсь, как бы недавнее злосчастное происшествие также не способствовало ухудшению моего положения. В Петербурге могут вообразить, что перемещением меня из Мюнхена они окажут мне очень большую услугу, но это вполне ошибочно. Я охотно покинул бы его при условии действительного повышения... Но довольно об этом. Стыдно, а главное весьма скучно столько говорить о себе»

[belkafoto.livejournal.com]

начальник Тютчева князь Г. И. Гагарин ходатайствовал перед вице-канцлером Нессельроде о переводе его из Мюнхена: «Это письмо будет вручено вашему сиятельству г-ном бароном Крюденером. Умоляю вас, граф, оказать ему самое благосклонное внимание, когда он будет говорить вам о г-не Тютчеве, об его несчастном и отчаянном положении и о самой настоятельной необходимости извлечь его из этого состояния. Г-н Тютчев при своих замечательных способностях и столь же просвещенном, сколь и выдающемся уме, вследствие неприятного и ложного положения, в которое он поставлен своим роковым браком, не в состоянии в настоящее время исполнять обязанности секретаря миссии, и во имя христианского милосердия я умоляю ваше сиятельство извлечь его отсюда, что, однако, может быть сделано лишь при условии денежного вознаграждения в 1000 р. на уплату долгов: это было бы большим счастием для него и для меня»134.

Еще больше года после этого письма пробыл поэт в Мюнхене. Внешне как будто ничего не изменилось в семейном быту Тютчевых. Поиски выхода из денежных затруднений и заботы о детях, казалось, поглощали все внимание Эл. Тютчевой. Но хлопоты по дому и игры с детьми не могли отвлечь жену поэта от ее основной заботы. Весной 1837 года она пишет Е. Л. Тютчевой

о своем муже: «Если бы вы могли его видеть таким, каким он уже год, удрученным, безнадежным, больным, затрудненным тысячью тягостных и неприятных отношений и какой-то нравственной подавленностью, и не будучи в состоянии от этого отделаться, вы убедились бы, так же как и я, что вывезти его отсюда волею или неволею — это спасти его жизнь. Что сказать вам еще? Есть тысяча вещей, говорящихся с трудом и совсем не пишущихся...». Далее она признается, что для нее самой, несмотря на столько «уз дружбы», связывающих ее с Мюнхеном, пребывание в нем стало «невыносимо»135.

В начале мая 1837 года, получив четырехмесячный отпуск, Тютчев с семьей выехал в Россию. Он покидал Мюнхен с намерением больше туда не возвращаться.

[belkafoto.livejournal.com]

«У меня не тоска по родине, но тоска по чужбине». — В том же письме к А. Н. Бахметевой от 9 ноября 1874 г. (МА), в котором Гагарин цитирует эти слова Тютчева, он рассказывает, что Тютчев находился в Петербурге во время процесса Дантеса, и в связи с этим приводит одну остроту поэта, в которой выражена его «тоска по чужбине»: «...однажды я встречаю Тютчева на Невском проспекте. Он спрашивает меня, какие новости; я ему отвечаю, что военный суд только что вынес приговор Геккерену. — „К чему он приговорен?“ — „Он будет выслан за границу в сопровождении фельдъ-эгеря“. „Уверены ли вы в этом?“ — „Совершенно уверен“. — „Пойду, Жуковского убью“». (Подлинник по-французски, кроме последней фразы. Цит. по кн.: «Тютчевиана. Эпиграммы, афоризмы и остроты Ф. И. Тютчева». М., 1922, стр. 21). Сообщение Гагарина внушает серьезные недоумения, ибо Дантес покинул Петербург 19 марта 1837 г., за два месяца до приезда Тютчева в Россию.

[belkafoto.livejournal.com]

3 августа 1837 года состоялось назначение Тютчева на пост старшего секретаря русской миссии в Турине139. Ранним утром 8 августа, временно оставив семью в Петербурге, поэт отправился к месту своего нового назначения. Он ехал морем до Любека, затем сухим путем, через Берлин и Мюнхен.

В Турин Тютчев приехал в начале октября140. «Одним из самых грустных и угрюмых городов» на свете, несмотря на свои живописные окрестности, показалась ему столица Сардинского королевства, и это первое впечатление осталось неизменным. Приходилось утешаться тем, что Турин — «один из лучших служебных постов», что восемь тысяч рублей, составляющих оклад старшего секретаря миссии, достаются здесь гораздо легче, чем где бы то ни было, ибо и дела-то в Турине собственно нет никакого.

Дипломатический корпус в Турине был малочислен и держался в стороне от нерадушного местного общества. На первых порах Тютчеву оставалось довольствоваться обществом русского посланника при сардинском дворе Александра Михайловича Обрезкова и его жены. В конце года прибыл в Турин новый атташе русской миссии Эрнест Том-Гаве, по словам Тютчева, «добрый малый, высокий, несгибающийся, простодушный, несколько слабогрудый и чувствующий себя несчастным, как и полагается человеку, свалившемуся с неба в Турин»

[belkafoto.livejournal.com]

Тема стихотворения — последнее прощание с любимой женщиной.

Прости... Чрез много, много лет
Ты будешь помнить с содроганьем
Сей край, сей брег с его полуденным сияньем,
Где вечный блеск и долгий цвет,
Где поздних бледных роз дыханьем
Декабрьский воздух разогрет.

Содержание стихотворения перестало быть загадочным благодаря двум сухим цветкам (бессмертник и анютины глазки), обнаруженным в альбоме-гербарии Э. Дёрнберг, под которыми по-французски проставлена дата: «Генуя, 24 ноября 1837». По всей вероятности, дата обозначена по новому стилю и, следовательно, Тютчев выехал из Турина в Геную в середине ноября старого стиля. Отсутствовал он не более двух недель.

С пребыванием Тютчева и Э. Дёрнберг в Генуе связано также стихотворение «Итальянская villa». О прогулках с нею «вдоль стен Генуи, в виду прекрасных Средиземных волн, то мирных, то бунтующих» вспоминал поэт в одном из позднейших писем144.

Третьим стихотворением, которое, судя по его общей тональности, можно отнести к Э. Дёрнберг, является стихотворение «С какою негою, с какой тоской влюбленной...».

Много лет спустя в одном из писем к той, с которой он навсегда было простился в Генуе, поэт признался, что из всего написанного им он больше всего ценит «два или три стихотворения», некогда посвященные ей145

[belkafoto.livejournal.com]

Эл. Тютчева выказала во время этой катастрофы полное самообладание и присутствие духа. «Можно сказать по всей справедливости, что дети дважды были обязаны жизнью матери», которая «ценою последних оставшихся у нее сил смогла пронести их сквозь пламя и вырвать у смерти»148, — так характеризует Тютчев поведение жены в выпавшем на ее долю испытании.

И. С. Тургенев в своем очерке «Пожар на море» пишет: «В числе дам, спасшихся от крушения, была одна г-жа Т..., очень хорошенькая и милая, но связанная своими четырьмя дочками и их нянюшками; поэтому она и оставалась покинутой на берегу, босая, с едва прикрытыми плечами. Я почел нужным разыграть любезного кавалера, что стоило мне моего сюртука, который я до тех пор сохранил, галстука и даже сапог...»149. Надо думать, что речь идет именно об Эл. Тютчевой. Тургенев ошибся только в одном: с нею было не четыре, а три дочери.

«Мы живы! дети невредимы — только я пишу вам ушибленной рукой... Мы сохранили только жизнь... Бумаги, деньги, вещи — все потеряли всё, но погибших — всего пять человек! Никогда вы не сможете представить себе эту ночь, полную ужаса и борьбы со смертью!» — в таких словах извещала Эл. Тютчева свою русскую родню о катастрофе парохода «Николай I»150.

Со своими «голыми и лишенными всего» детьми Эл. Тютчева, больная, добралась до Мюнхена, где 11 июня и встретилась с мужем.

[belkafoto.livejournal.com]

Полученное ею, так же как и остальными пострадавшими, пособие в 200 луидоров (4000 рублей ассигнациями) все ушло на покрытие дорожных расходов и на приобретение самого необходимого.

По приезде в Турин Тютчевы оказались в крайне стесненном материальном положении. Поселились они в предместье, так как квартира в самом городе была им не по средствам. Несмотря на 800 червонцев (8480 рублей ассигнациями), выданных Тютчеву из казны «в уважение убытков», понесенных при пожаре парохода «Николай I», поэту, по-видимому, приходилось очень туго.

Жена его ходила по торгам, стараясь по мере возможностей благоустроить свой домашний очаг. Поэт в этом отношении был для нее плохим помощником. Да и она сама, замечая «раздражительное и меланхолическое настроение» мужа, сознательно оберегала его от мелких треволнений их мало-помалу налаживающейся жизни. Однако переутомление, простуда и сильное нервное потрясение, от которого так и не могла оправиться Эл. Тютчева, сломили ее и без того хрупкое здоровье. 27 августа / 9 сентября 1838 г. она умерла, по словам Тютчева — «в жесточайших страданиях»151.

маленький человек в очках

[belkafoto.livejournal.com]

Эмилия Элеонора София Луиза Кристина фон Ботмер родилась 19 октября 1800 года[1] в семье немецкого дипломата, графа Карла-Генриха-Эрнеста фон Ботмера (1770—1845) и его жены Анны, урождённой баронессы фон Ганштейн (1777—1826). Элеонора была старшим ребёнком, у неё было восемь братьев и три сестры.

Семья часто путешествовала по роду службы отца — в Италию, Францию и Швейцарию. Все дочери графа получили классическое домашнее воспитание. К шестнадцати годам Элеонора превратилась в красивую светскую барышню с безупречными манерами, свободно говорившую на немецком и французском языках. Многие считали Элеонору «бесконечно очаровательной».

В 1818 году Элеонора стала женой русского дипломата, секретаря российской миссии в Мюнхене Александра Христофоровича Петерсона. В 1825 году она овдовела и осталась с четырьмя сыновьями на руках. У Элеоноры был скромный дом в Мюнхене на Каролиненплатц, как раз напротив здания русской миссии. На вечерах, даваемых этой миссией молодая, прелестная графиня — вдова в феврале 1826 года познакомилась с Федором Тютчевым, прибывшим в баварское посольство сверхштатным помощником секретаря. Сближение происходило стремительно. Элеонора влюбилась в Тютчева сразу и беззаветно.

В марте 1826 года 25-летняя Элеонора Петерсон тайно обвенчалась с 22-летним Фёдором Тютчевым. Ещё два года многие в Мюнхене, по свидетельству Генриха Гейне, не знали об этой свадьбе (юридический брак Фёдора Тютчева с Элеонорой Петерсон состоялся лишь 27 января 1829 года). Таким образом, Тютчев породнился разом с двумя старыми аристократическими фамилиями Баварии (Ботмер и Ганштейн) и попал в целый сонм немцев-родственников.

Брак был счастливым. В лице Элеоноры Тютчев обрел любящую жену, преданного друга и неизменную опору в трудные минуты жизни. Фёдор Иванович спустя годы признавался[2]:
« Никогда человек не стал бы столь любим другим человеком, сколь я любим ею, в течение одиннадцати лет не было ни одного дня в её жизни, когда, дабы упрочить мое счастье, она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня. »

В 1830 году Элеонора провела полгода в России, где её сердечно приняла вся семья Тютчевых. В это время Долли Фикельмон записала в своём дневнике[3]:
« Забыла упомянуть о встрече с одной красивой женщиной – мадам Тютчевой... Она всё ещё молода, но такая бледная, хрупкая, с таким печальным видом, что её можно принять за прекрасное видение. Она умна и мне кажется с некоторым притязанием на остроумие, что плохо вяжется с её эфирным видом; её муж - маленький человек в очках, весьма некрасивый, но хорошо разговаривает.

[belkafoto.livejournal.com]

В феврале 1833 года, на балу, произошла первая встреча Фёдора Тютчева с его будущей второй женой, баронессой Эрнестиной Дёрнберг, занимавшей одно из первых мест в ряду мюнхенских красавиц. В Эрнестине поэт нашёл, помимо красоты, ума, блестящей образованности, глубокую духовную близость. Она совершенно затмевала милую и обаятельную, по общему признанию, но неяркую Элеонору.

Графиня Да́рья Фёдоровна Фикельмо́н (фр. de Ficquelmont, урождённая графиня Тизенга́узен, нем. Tiesenhausen; 14 октября [26 октября][1] 1804, Санкт-Петербург, Российская империя — 10 апреля 1863, Венеция [или Вена], Австрийская империя[2]) — внучка фельдмаршала Кутузова, дочь Е. М. Хитрово, жена австрийского дипломата и политического деятеля К. Л. Фикельмона. Часто упоминается как Долли Фикельмон. Известна как хозяйка петербургского салона и автор обстоятельного «светского дневника», в записях которого особый интерес у пушкинистов вызывают фрагменты, касающиеся Пушкина и его жены, и подробный отчёт о дуэли и смерти Пушкина[⇨]. С 1920-х годов существует предположение о том, что у Фикельмон была связь с Пушкиным. Версия имеет как сторонников, так и противников[⇨].

[belkafoto.livejournal.com]

Через несколько дней по отсылке этого письма Тютчев встретился с Жуковским на озере Комо. «Горе и воображение» — такими словами определяет Жуковский тогдашнее состояние поэта154. Они вместе катались на пароходе по озеру; Жуковский рисовал, а Тютчев делился с ним своими переживаниями. Эти встречи немало сблизили поэтов. «Я прежде знал его ребенком, а теперь полюбил созревшим человеком... Он человек необыкновенно гениальный и весьма добродушный, мне по сердцу», — писал тогда же о Тютчеве Жуковский тетке поэта Н. Н. Шереметевой155. Но «Светлана»-Жуковский не мог своей «голубиной» душой постичь

99

полную противоречий натуру Тютчева. И не без изумления заносит он в свой дневник следующие слова о полюбившемся ему собеседнике: «Глядя на север озера, он сказал: „За этими горами Германия“. Он горюет о жене, которая умерла мученической смертью, а говорят, что он влюблен в Мюнхене»156.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды, уже после возвращения в Россию, оставшись вдвоем со старшей восемнадцатилетней дочерью Анной в Красной гостиной своей петербургской квартиры, Тютчев предался воспоминаниям о своем первом супружестве. На следующий день А. Ф. Тютчева постаралась дословно воспроизвести в дневнике рассказ отца. Запись эта и по своему содержанию представляет исключительный интерес и, кроме того, как бы доносит до нас живой голос поэта: «Вчера вечером я осталась одна с отцом: он сидел в большом кресле возле камина, я — на маленькой скамеечке у его ног; он казался грустным и подавленным. Никто из нас не говорил: я боялась нарушить его думы. Отец первым прервал молчание: „Итак, — сказал он мне, — одно поколение следует за другим, не зная друг друга: ты не знала своего деда158, как и я не знал моего. Ты и меня не знаешь, так как не знала меня молодым. Теперь два мира разделяют нас. Тот, в котором живешь ты, не принадлежит мне. Нас разделяет такая же резкая разница, какая существует между зимой и летом. А ведь и я был молод! Если бы ты видела меня за пятнадцать месяцев до твоего рождения... Мы совершили тогда путешествие в Тироль — твоя мать, Клотильда, мой брат и я. Как все было молодо тогда, и свежо, и прекрасно! А теперь это лишь сон. И она также, она, которая была для меня жизнью. — больше, чем сон: исчезнувшая тень... А я считал ее настолько необходимой для моего существования, что жить без нее мне казалось невозможным, все равно как жить без головы на плечах. Ах, как это было давно; верно, тому уже тысяча лет! Придет день, Анна, когда ты вспомнишь о своей юности и вспомнишь, быть может, то, что я говорю тебе сейчас. Ты подумаешь: это было в Красной комнате возле камина...“ Он помолчал, затем заговорил снова: „Ах, как ужасна смерть! Как

100

ужасна! Существо, которое любил в течение двенадцати лет, знал лучше себя самого, которое было твоей жизнью и твоим счастьем, — женщина, которую видел молодой, прекрасной и смеющейся, нежной и любящей, — и вдруг... мертва, недвижна, обезображена тлением. Да ведь это ужасно, ужасно! Нет слов, чтобы передать все это. Я только раз в жизни видел, как умирают... Смерть ужасна! — Первые годы твоей жизни, дочь моя, годы, которые ты едва припоминаешь, были для меня самыми прекрасными, самыми полными годами страстей. Я провел их с твоей матерью и Клотильдой. Эти дни были так прекрасны, мы были так счастливы! Нам казалось, что они не кончатся никогда, — так богаты, так полны были эти дни. Но годы промелькнули быстро, и все исчезло навеки.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще перед самым приездом Тютчева в Турин между русским посланником Обрезковым и сардинским министром иностранных дел произошло серьезное, хотя и глубоко смехотворное по своему существу столкновение. Яблоком раздора, повлекшим за собой обмен колкими дипломатическими нотами, послужил... дамский головной убор! Жена Обрезкова дважды появилась во дворце в таком головном уборе, который считался «исключительной привилегией

101

королевы и принцесс» королевской крови. Циркуляр министра иностранных дел обстоятельно разъяснил дипломатическому корпусу, в каком именно головном уборе могут приезжать ко двору остальные дамы. Обрезков счел себя лично оскорбленным в лице своей жены и переслал в Петербург всю свою переписку с сардинским министром по поводу злополучного головного убора. При этом, уязвленный в своем достоинстве чрезвычайного посланника и полномочного министра его величества императора всероссийского, он просил об отставке.

Вице-канцлер Нессельроде представил эти «дипломатические» документы Николаю I. Царь признал все это дело сущим вздором, однако же нашел, что «мало любезный» образ действий сардинского министра «заслуживает урока». Император решил отозвать Обрезкова и «уклониться» от назначения его преемника.

[belkafoto.livejournal.com]

Скучая в Турине, Тютчев ждал благоприятного повода, чтобы с ним расстаться: 1 марта 1839 года он обратился с письмом к Нессельроде, прося его разрешить ему вторично вступить в брак — с Эрнестиной Дёрнберг. Свое решение он оправдывал «необходимостью ухода и надзора» за детьми, временно находившимися на попечении тетки в Мюнхене. В том же письме Тютчев просил предоставить ему отпуск на несколько месяцев173.

В ответном письме к поэту вице-канцлер писал, что со стороны министерства препятствий к вторичному вступлению его в брак не имеется; что же касается отпуска, то Тютчеву предлагается дождаться приезда в Турин только что назначенного посланника Н. А. Кокошкина174.

Тютчев не посчитался с этим предписанием начальства. В мае он свиделся со своей будущей женой и ее братом во Флоренции; в начале июня, судя по дате двух подписанных им дипломатических

107

депеш, был в Генуе175. Дальнейший образ действий Тютчева остается не вполне ясным.

[belkafoto.livejournal.com]

Следующий рассказ И. С. Аксакова, хотя и консультировавшегося в процессе своей работы над биографией поэта с его второй женой, грешит явными неточностями: «Исправляя, за отсутствием посланника, должность поверенного в делах и видя, что дел, собственно, не было никаких, наш поэт в один прекрасный день, имея неотложную надобность съездить на короткий срок в Швейцарию, запер дверь посольства и отлучился из Турина, не испросив себе формального разрешения. Но эта самовольная отлучка не прошла ему даром. О ней узнали в Петербурге, и ему повелено было оставить службу, причем сняли с него и звание камергера...»176.

Несколько иначе передает те же сведения Е. П. Казанович со слов человека «слышавшего этот рассказ из уст самого Тютчева» (вероятно, С. П. Фролова): «Намереваясь жениться, этот „поверенный в делах“ самопроизвольно эти дела покинул и, взяв с собою дипломатические шифры, отправился в Швейцарию со своей будущей женой..., с нею там обвенчался, а шифры и другие важные служебные документы — в суматохе свадьбы и путешествия потерял»177.

В официальных делах, касающихся службы Тютчева, на это обстоятельство нет никаких намеков. Согласно данным тютчевского послужного списка, он «с успехом» исполнял обязанности поверенного в делах при сардинском дворе с 22 июля 1838 года по 25 июня 1839 года. В другом документе указывается, что «коллежский советник Тютчев выехал из Турина 25 июня 1839 года и отправился через Швейцарию в Мюнхен, откуда более к своему посту не возвращался»178. Эта дата находится в противоречии с датой последней депеши, посланной Тютчевым в Петербург из Турина и помеченной 1/13 июля 1839 года. Очевидно, лишь в первой половине июля старого стиля Тютчев навсегда покинул немилую ему столицу Сардинского королевства и дорогую могилу на сельском кладбище близ города.

17/29 июля 1839 года в Берне Тютчев венчался с Э. Дёрнберг.

[belkafoto.livejournal.com]

Официальное извещение о браке Тютчева было послано в Петербург только в конце декабря и подписано русским посланником в Мюнхене Д. П. Севериным. Время приезда в Турин нового посланника выяснить не удалось, но, по всей очевидности, он приехал тогда, когда Тютчева уже там не было.

6 октября 1839 года из Мюнхена Тютчев послал Нессельроде просьбу о своем освобождении от должности первого секретаря русской миссии в Турине, одновременно испрашивая разрешение

108

отложить до весны свое возвращение в Россию. «Он ответил мне очень учтиво согласием на мою просьбу», — сообщал поэт родителям179. 8 ноября состоялось «отозвание» Тютчева от занимаемой им должности «с оставлением до нового назначения в ведомстве Министерства иностранных дел», и поэту был предоставлен временный отпуск. Судя по официальным бумагам, длительное «неприбытие из отпуска» и послужило причиной того, что 30 июня 1841 года Тютчев был исключен из списка чиновников Министерства иностранных дел и лишился звания камергера.

При всей сбивчивости и хронологической несогласованности сведений, связанных с отъездом Тютчева из Турина, ясно одно: допущенная им в той или иной форме «поэтическая вольность» по отношению к своим служебным обязанностям положила предел его дипломатической карьере.

На какие шиши??

[belkafoto.livejournal.com]

После своего увольнения от должности старшего секретаря русской миссии в Турине Тютчев еще в течение нескольких лет продолжает оставаться за границей, в Мюнхене.