ветка розового гиацинта

[arbeka]

((Талант не пропьешь! (с) Прекрасно вступление на тернистый путь науки Милицией Нечкиной!
12 лет, а уже пишет, как дышит.))
.............
6 марта (21 февраля). 1913
"В эту минуту появилась Надежда Андреевна. Я бросилась к ней, но она не заметила меня. Она была в новом платье, и в руках у нее была ветка розового гиацинта.

....
Прозорова считала, сколько раз Н[адежда] А[ндреевна] будет нюхать свой гиацинт. За все время акта она нюхала его 40 раз.
......
"Какая-то светлая, огромная радость вливалась в душу, как будто бы чьи-то тихие, тихие голоса пели в моем сердце могучую русскую песню. И эта песня поднималась, становилась все шире и шире и своим могучим русским простором захватывала меня всю. Чувства бесконечной преданности, восторга и любви, горячей беспредельной русской любви к дорогому Государю, к моей великой родине и русскому народу волной нахлынули на меня. Хотелось подняться куда-то вверх вместе со всей этой ликующей толпой и славить, бесконечно славить Великого Творца за то, что я составляю частицу этого великого народа, за то, что я русская и душой, и телом.


Милица Нечкина 12 лет

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B216%5D

После смерти И.В.Сталина в рамках борьбы нового советского руководства против его культа личности М.В. Нечкиной постановлением Министерства высшего и среднего образования СССР было поручено стирание сносок и ссылок на слова и работы И.В. Сталина в учебниках истории СССР для вузов[4].

М. В. Нечкина подготовила к печати более 500 своих стихотворений, но, как она писала, «бросила мысль об их издании — они так и остались в рукописях»[5].

Муж — химик, академик АПН СССР Д. А. Эпштейн (1898—1985).

Comments

[miihaaiil.livejournal.com]

Интересная судьба. нереализованный талант.

нереализованный талант.

[belkafoto.livejournal.com]

Что Вы имеете в виду?

Мили́ца Васи́льевна Не́чкина (1901—1985) — советский историк. Профессор, академик АН СССР (1958), академик АПН СССР (1966). Лауреат Сталинской премии второй степени (1948).

[miihaaiil.livejournal.com]

А в литературе она что создала?

А в литературе она что создала?

[belkafoto.livejournal.com]

Пишут, что подготовила к печати 500 стихотворений, но печатать передумала.

[miihaaiil.livejournal.com]

Странно. Не уверена была в качестве стихов?

А в литературе она что создала?

[belkafoto.livejournal.com]

Я думаю, этот дневник имеет шанс войти в историю. Он достаточно искренний (правдивый), достаточно полный, учитывая эпоху, и охватывает большой период.
Написан хорошим, еще дореволюционным, языком.

[miihaaiil.livejournal.com]

Хорошо. Спасибо.

[belkafoto.livejournal.com]

2 мая (19 апреля). <...> Теперь я хочу писать совсем о другом. Надо немножечко пофилософствовать. За последнее время мне столько мыслей приходит в голову, а я их не записываю. Истина, что «женское сердце всегда ближе к женскому сердцу», пришла мне в голову очень давно. Теперь я хочу развить ее.

Недавно я прочла у Белинского статью «Может ли женщина быть писательницей?». Он доказывает, что нет: я с ним не согласна. Конечно, я еще не изучала ни философии, ни психологии, ни логики, ни даже нашей литературы, но мне кажется, что и одним здравым смыслом можно доказать очень и очень многое.

Я буду разбирать все по порядку.

Во-первых: от кого зависит жизнь мужчины? От женщины.

[belkafoto.livejournal.com]

20 июля (7 июля). <...> За последнее время я думаю, не переставая. Мне кажется, что напрасно я стала думать так много. Я чувствую, как думы мои давят мне на мозг, он становится все тяжелее и тяжелее... вдруг он не выдержит! О, нет, это будет слишком ужасно!

Буду записывать хоть маленькую часть того, что я передумала за последнее время.

Прежде всего я должна писать о том, о чем я думала очень давно — о пессимизме. Обсуждая этот вопрос, я буду стараться мимоходом захватить все те мысли, которые мысль о нем у меня вызвала.

Прежде всего все эти пессимисты, разочарованные в жизни и т.д., вызывают у меня какое-то удивление и... отвращение.

Как дико! В мире такая бездна работы — и физической, и умственной; такая бездна дела (особенно сейчас), и вдруг — смешно подумать — являются разочарованные! Пессимисты — это просто дурно воспитанные люди.

1915

[belkafoto.livejournal.com]

17 мая (4 мая). Сажусь писать, следуя своему правилу: писать тогда, когда кажется, что писать нечего. Я следую ему потому, что, если я сяду писать с определенной темой, то писать мне почему-то скоро надоедает, и я бросаю дневник, не дойдя до самой темы, а написав по большей части лишь вступление к ней или только о том, какое у меня самочувствие.

1916
18 марта (5 марта). Сегодня почему-то совершенно серьезно пришла в голову мысль о самоубийстве.

22 июня (9 июня). Даже как-то странно записывать: до сих пор не верится, хотя вчера уже купчая была подписана и мечта наша отчасти, а особенно папина мечта — исполнилась.

Мы — помещики. Имение Белянкино, принадлежавшее Остерману, теперь наше. Еще прошлым летом папа с Борей ездили туда смотреть хутор. Вернулись они оттуда прямо в упоении: кажется, соединение решительно всех качеств имений, о которых мечтал папа. Здесь соединение технического хозяйства с сельским: в имении мельница (нефтяная) и, кроме того, 36 дес[ятин], пахота и луга, лес, главное лес, масса построек и даже, в довершение всех благ, электричество и водопровод.

Помню, как мы через несколько дней после этой поездки с нетерпением ждали возвращения папы из города: в этот день он должен был поговорить с Остерманом насчет продажи имения. Господи, как я молилась, как мы все хотели, чтобы имение было куплено. Папа возвратился бледный и расстроенный. Остерман и разговаривать не хотел о продаже имения.

3 ноября (21 октября). Мельница сгорела... На ней сгорел весь урожай этого года. Это случилось в час ночи с 18 октября на 19-е. В три часа ночи нам сказали это по телефону. Я знала это раньше, за неделю, наверное. Я видела однажды сон: приезжает Александр и говорит, что мельница сгорела...

Я проснулась, вся похолодевшая. В первый момент, как всегда, отличить сон от действительности нельзя. Когда я сознала, что это во сне, а не на самом деле сгорела мельница, я вскочила, встала на колени перед образом и стала молиться. Потом легла. Мысль об этом не покидала меня. Я каждый день просыпалась с мыслью об этом и боялась, что это случится.

И вот это случилось. Папа страшно подавлен, если бы не его врожденная особенность — стойкость в страдании, я не знаю, что бы с ним сделалось. Очень боялась я за Бориса, он говорил, что хотел стреляться. Только дал бы Бог, чтобы этот случай не очень повлиял на папино здоровье: купить имение было мечтою папы с детства, а теперь, когда мельница сгорела, имение совершенно обесценено.

1918

[belkafoto.livejournal.com]

28 мая. Очень жалею, что ничего не записала вчера. Вчера настроение было так (не могу подобрать слова) ну, резко, ярко, что ли, что записать о нем немножко стоило.

Вчера я хотела покончить с собой. Я не знаю, что было этому причиной — вернее, все вместе: и острые переживания «мои с ним» (сейчас это — ирония, зачем «с ним», когда уже вторую неделю я не вижу его?), и страх голода, и стыд от того, что я ничего не делаю, ничего не зарабатываю, и главное, острая, до головокружения доходящая пустота жизни. Пусто, пусто, пусто...

Я все время вспоминала всю свою бывшую жизнь. По всей вероятности, из-за очень слабого здоровья вечно угнетенное состояние не покидало меня на протяжении всей жизни. Очень возможно, что многие другие были бы счастливы на моем месте, но будем считаться лишь с фактом, а не с возможностями, но я была всю жизнь в угнетении, я все время то немножко, то много мучилась. А теперь настало такое ужасное время. Я тщательно изгоняю все касающееся до этого из своего дневника, но сейчас должна записать, что уже давно мы едим почти одну картошку, воблу и черный хлеб: уже не помню, когда мы видели сахар, мяса почти не видим. Все время в семье угнетающие душу разговоры о том, что на будущий год уже совсем нечего будет есть, т.к. не будет ни хуторской картошки, ни хлеба, что ежеминутно могут выгнать с квартиры и лишить службы, что эпидемии чумы и холеры все растут и растут. Каждую минуту приходится выслушивать о тех [далее стерто] и унижениях, которые терпит папа на службе — терпит потому, что у него на руках семья и приходится дорожить местом. Милый, дорогой папочка!

Из Петрограда едут бабушка и Нюра с ребенком — они голодают, бегут от голодной смерти. <...>

1918

[belkafoto.livejournal.com]

30 июня. <...> Потом еще одно наблюдение. Кто это выдумал, что мужчина ухаживает за женщиной? Это женщина ухаживает за мужчиной! Ухаживает хитро, неотменчиво [далее стерто], бесстыдно, увлекая его интимностью и открывая ему все, начиная с содержимого своей сумочки и кончая своим дневником и душой. У женщины нет ничего святого, чего она не открыла бы мужчине. В толстой книге я прочла, что в половых сношениях женщина холоднее мужчины. Если это правда, то это вовсе не говорит в пользу целомудрия женщины. Прежде всего она слабее мужчины физически, это может быть первой причиной быстрого остывания в физиологических сношениях; во-вторых, ум мужчины занят многими вопросами: умственным трудом, любимым делом, общественными делами — половая энергия копится, и поэтому ее взрывы, вспышки бурны. У женщин половая энергия не копится, а растрачивается все время — на беспрестанное думанье о мужчине, на одежду, на массу тонких изворотливых приемов ухаживания за мужчиной. Вот объяснение того, что я прочла в толстой книге.

И вчера ночью, в толчее вечера, под нестройные звуки музыки, стуки ножей и вилок, гул разговора и смеха было жгуче обидно за женщину. Я хотела бы быть мужчиной. О, как хотела бы!

[belkafoto.livejournal.com]

6 сентября. Слышен похоронный [далее вырезано] Изредка доносится ясный звук, остальное, как в тумане. Нет дня, чтобы кого-нибудь не хоронили. Вот совсем затих [далее стерто] Все время слышен грохот пушек, часто над городом летают аэропланы и бросают бомбы. Сегодня утром они все время со страшным громом рвались невдалеке от нас.

У меня совсем нет сил: стоит мне немного больше подвигаться — я годна лишь для того, чтобы без движения лежать на постели. Буду ли я когда-нибудь читать эти строчки счастливой? [Приписка М.В. Нечкиной более позднего времени: «Никогда».]

12 сентября. У нас нет ни крупы, ни хлеба. Достать негде, и денег нет, все страшно дорого. Сахару нет уже очень давно, молока нет тоже. Осталось только картошки дня на два и немного гороху.

Ни на один день я не прекращала занятия английским, кроме понедельника и субботы, которые решила отдохнуть. Самые ужасные дни — понедельник и вторник — занималась ежедневно. Делаю, что могу в хозяйстве, и учусь.

Объективно говоря, это [мой долг], потому что для исполнения этой обязанности почти никого не осталось.

26 декабря. 20 дней лежала, не вставая. Полторы недели температура была 40° и выше. Это — распространенная теперь «испанская болезнь». Только вчера я вышла в первый раз в столовую и теперь обедаю, завтракаю и ужинаю со всеми. Я очень слаба, не запомню такой слабости, хотя хворала много. <...>

Лежат на душе три камня: реферат Архангельскому, Бречкевичу об инквизиции и... ох, если эти два камня удастся спихнуть, то третий вряд ли: такой тяжелый, сто пудов, а у меня после болезни совсем нет сил...

Это — конкурсное сочинение. Нет, глупо выражаюсь: это просто сознание, что я в истории еще ничем не заинтересовалась сильно. Да и в жизни, кажется, ничем... <... >

28 декабря. Пожалуй, брошу толкать свои камни: я слишком серьезно больна. Без малейшей умственной передышки работаю второй год. Доктор сказал, что надо бросить не только доклады и рефераты, а даже университет: организм мой очень слаб, и живу я, по его словам, повышенной нервной жизнью. <...>

1919

[belkafoto.livejournal.com]

1919

19 января. Сейчас, сию минуту я счастлива, сама не знаю почему. Наверное, потому, что я сегодня хорошенькая, что у меня новая (мамина) черная бархатная шуба, очень идущая ко мне, что сегодня были замечательные овсяные лепешки и что я была у Андреева.

Всегда, когда я счастлива, я [далее стерто] и неверующая говорю: «Господи, благодарю тебя». А кругом бушует революция.

20 января. Думаю о реферате и надвязываю чулки: только что кончила Ксанину пару. <...>

Я, наверно, недолго проживу со своими болезнями: доктор сказал, что у меня очень слабый организм. Утешаюсь лишь пословицей: «Битая посуда два века живет». <... >

25 февраля. Мне сегодня немножко грустно. Сегодня мое рожденье. Всегда жду чего-то особенного, и всегда простой серый день.

Вечером. Сегодня вечером получили письмо, что бабушка умерла.


26 февраля. Бальзак. Готовилась к репетиции по французской революции. Лекция Архангельского о Ф.И. Миллере. Лекция Грацианского о Салической правде (не смогла дослушать, пошла ходить по коридору). ???

[belkafoto.livejournal.com]

27 февраля. Какое-то странное чувство раздвоения лежит тяжестью на моей душе с того вечера, как мы узнали, что она умерла.

Это как-то до боли просто улеглось в сознание, ничего не перевернув, ничего не исковеркав. Бабушка умерла! Разве я не любила ее, разве не было связано с ней массы детских воспоминаний? Конечно, любила, горячо была к ней привязана, но чувство это — уже просто воспоминание, не больше: масса новых впечатлений и переживаний наслоились на нем, погребли его.

В первые моменты к сознанию того, что бабушка умерла, примешивалось очень жгучее и больное ожидание страшного и бурного горя мамы. Я до сих пор не понимаю, не могу себе объяснить, почему она, сравнительно, конечно, приняла это так спокойно. Конечно, в тот вечер она плакала, плакала громко, я с папой отвела ее на постель, уложили. Потом она удивительно легко поддалась утешениям папы, выслали по телеграфу сто рублей и сегодня будут служить панихиду.

Сто рублей Нюре теперь! Конечно, у нас долг, у нас нет денег, но сто рублей теперь! Ведь это насмешка. <...>

И страшно, что наступит момент, когда, как нож, вонзится в сердце сознание: «Бабушка умерла от водянки на почве недоедания, а ты, сытая, ты, ты сделала что-нибудь, чтобы она не голодала?»

А сейчас его нет, этого ужаса от сознания всего этого. Сегодня девятый день, и в доме поэтому прибавления к столу, блины и пр. И так глупо, так глупо кажется все это: бабушка умерла в голодном Петрограде на почве недоедания, а у нас поэтому едят блины и пекут лепешки. Боже, какое идиотство! Правда, послать ведь ничего нельзя было, хотя несколько раз порывались — все нужное там посылать запрещено.

[belkafoto.livejournal.com]

4 мая. Немного (не было нужных книг) занималась русской историографией, писала конспект к летописям; читала «Звучаль веснянки» — стихи Василия Каменского и кончила «Гаврилиаду» Пушкина. Читала Верхарна.

16 мая. Думала о реферате в кружок и читала Велльгаузена и «Очерки по еврейской истории и культуре» Соловейчика. Немного была на лекции Ивановского о современном государственном праве, но ушла, не досидев до середины. Странное состояние — не могу совершенно слушать лекций, кажется, что лектор говорит об известном страшно медленно. Не могу сидеть, хочется стоять или ходить. Долго говорила с Сотониным о синестезии.

20 мая. Читала Уолта Уитмена (кончила) и делала выписки. Лекция Архангельского об истории общественной мысли («Наказы» 1767 г.). Читала «Алкей и Сафо», пер. Вячеслава Иванова, М., 1914. Прочла всю. Читала вводные статьи к «Алкею и Сафо» у С. Шестакова «Греческие лирики», вып. 1, Казань, 1906. Пробовала читать Сафо по-гречески, но вышло весьма мало толку, т.к. у меня нет словаря. Много мыслей.

[belkafoto.livejournal.com]

0 мая. Во мне все более и более укрепляется недавно высказанная мною в стихах мысль о том, почему я стала так холодна к чужим страданиям. Часто желание помочь и утешить очень сильно: если это может выразиться в каких-либо внешних хлопотах, зависящих от меня, например в хождении куда-либо, в писании писем делового характера, в деловых разговорах и т.п., — я все это обязательно сделаю, и мне это будет приятно. Если же не надо ни писем, ни деловых разговоров, а сочувствие, ласка, бесконечные расспросы и разговоры о чужом горе — я бессильна просто потому, что ничего не чувствую.

Страдает? Господи, но ведь и я страдаю.

А чаще всего даже нет этого, а просто молчанье в душе. Когда для Оли надо было писать письма и ходить к Бречкевичу, я писала письма и ходила. Но когда Олю надо было утешать, обнимать, когда она плакала, целовать, то я глупо и неумело совершала ряд нужных движений и ничего не чувствовала, кроме тургеневской мысли: «Бывают положения трогательные, из которых все-таки хочется поскорее выйти». <...>

Абсолютно не могу сожалеть, особенно поддерживать своими расспросами рассказ о пережитой неприятности, потому что ни один мой вопрос не рождается из интереса (хотя бы даже из интереса, а не из сочувствия) к рассказу. Иногда бывают моменты, когда вдруг действительно

станет жалко, это бывает не так часто, но тогда стараюсь действовать безотчетно и очень быстро. Подойду, обниму, иногда поцелую и сейчас же уйду. Это особенно хорошо делать папе, он совершенно так же относится к долгим утешениям, как и я, т.е. не умеет и не любит их свершать.

Меня иногда больно удивляет эта моя нечуткость к чужим страданиям. Все больше и больше убеждаюсь, что она развилась во мне из страшных и длительных страданий, из-за отказа в ласке и тепле, под знаком чего прошло все мое детство, отрочество, часть юности. Это страдание от неполучения тесно связывалось со страшным, гнетущим чувством стыда отказа: ты просила, а тебе не дали.

И мало-помалу я грубела и делалась жесткой. Теперь привыкла обходиться без нее и, в сущности, пошла по дороге, указанной людьми: «Обойдешься!»

Мне кажется, что я очень трезвая, с математически точной подкладкой размышлений. Теперь меня трудно оскорбить, т.е. гораздо труднее, чем прежде. Меньше прошу, обхожусь собою, очень скептична. Каждый новый, довольно больной укол вызывает только презрительно сжатые уголки губ и насмешливую улыбку: «Ага! Еще раз попалась! Ну, учись, учись, голубчик. Это хорошо, что еще один урок — умнее будешь»

[belkafoto.livejournal.com]

5 июня. Жених принес мне букет белой сирени.

Я нездорова и все время лежу. Главное — я хочу есть. Самым прозаическим образом хочу есть. Мы третий день обедаем с Ксаной в бесплатной студенческой столовой. Дома долго крепились, думали — обойдется, но уж очень стало трудно жить, и пришлось взять бесплатные карточки. Теперь на стол накрывают лишь три прибора — папе, Верочке, маме.

Возвращалась из столовой, встретила Лапку. Она бежала по лестнице, держа кусок хлеба, откушенный с одного конца. Когда узнала, что я хочу есть, поспешно отдала его мне — ей, видно, не хотелось. Я съела его с большой жадностью на лестнице, а на душе было злобно-весело.

Но это глупости, конечно. Идя в столовую, весело писала стихи про жениха, но не кончила. Возвращаясь, злобно подыскивала рифму к «невесте». На лестнице — синтез.

Да, забыла написать, что вернулся Тимофей из плена. Сегодня рано утром он догнал меня у Художественного и крепко-крепко поцеловал мою руку.

6 июня. Вчера я решила побить все рекорды мира в скорости писания поэтических произведений. Вечером — от 7 ч. 22 м. до 11 ч. 18 м. написала одиннадцать стихотворений. Возможно, что я написала бы двенадцать и больше, но помешал пожар театра, прямо потрясший меня. Но я не буду писать о нем.

Стихи писала, конечно, с перерывами, между шестым и седьмым [часом] ужинала, перед девятым долго сидела у мамы в спальне, слушая, как она говорила о том, что было у Александры Титовны, откуда она только что пришла.

19 июня. Немного читала биографию Маркса. Занятия с Шестаковым итальянским.

27 июня. Занималась психологией, кончила учебник и много просматривала по Челпанову. Перечитывала «Белую стаю» А. Ахматовой, многое уже знаю наизусть.

Все наши большевики хорошо относятся ко мне, это мне почему-то дорого. От кого придется прятать дневник — от белых или красных? Потом еще одна моя гимназическая особенность — положим, нет, столько же и университетская, и детская, и какая угодно. Я не могу ярко воспринимать настоящее. Оно покрыто туманом для меня, душа моя из холодного, твердого хрусталя. Жизнь льется [по] ней, как дождевые капли, и струи бьются об оконные стекла. Иногда это доходит до муки, до страшного желания проснуться наконец и [от] полной невозможности это сделать. <...>

[belkafoto.livejournal.com]

6 ноября. Объективно говоря, в семье очень тяжело. Мама прямо мучается от холода, мне ее очень жалко; одета она в осеннее пальто, на голове косынка, на ногах калоши. Дров совсем мало, а те, что есть, некому пилить. У Верочки болят ноги, Феня простужена, Кеану, вероятно, скоро заберут на борьбу с сыпным тифом, а у нее порок сердца, если верить доктору.

В ту ночь, когда делали обыск, при свете керосиновой лампы председателя домкома я сделала странное открытие, я вдруг заметила, как постарели мама и папа. Как это странно — только тогда заметила.

В моей комнате немного больше 10°, и это еще много, потому что у большинства сейчас градусов 8. Вчера вечером изо рта шел пар. Самое тяжелое это то, что ноги у меня, как лед, и их ничем нельзя отогреть. Для всей зимы у меня только две пары шерстяных чулок. И, хотя сейчас только ноябрь, я все-таки надела шерстяные чулки, потому что плохо себя чувствую. Надела, и все-таки не помогает. В постели я закутала ноги всем, чем только можно было, и не снимала чулок, а они все-таки были как изо льда — неподвижные, ничего не чувствующие. Так и заснула, не отогрев их. Зато утром они были теплые.

Опять думаю, как прошлый год, об инквизиции, о пытке огнем, и хочется быть ведьмой. И вдруг сейчас (плод моих усиленных занятий Герценом) такое начало вопроса: «Поймут ли, оценят ли грядущие люди?..» — и дальше

строчку моих стихов: «Ноги ноют от зыбкого холода» ...

Сейчас у меня и руки, и ноги, как лед, но холод мне сегодня легче переносить, чем вчера, потому что чувствую я себя немного лучше, и, главное, сейчас у меня очень хорошее настроение работы мысли, научного «творчества». Я слишком высоко ставлю это понятие, чтобы сейчас разрешить себе написать его по отношению к себе без кавычек. <... >

Самое ужасное, закабаляющее личную работу, это «продольный разрез года», принятый в университете. Какой-нибудь курс, даже курс очень интересный для меня, читается весь год; рядом с ним «вдоль» всего года идет третий, четвертый курс, несколько практических занятий. Я уже очень твердо установила в своих занятиях правило концентрации внимания: известный период времени заниматься только чем-нибудь одним, таким образом оберегается целостность мысли, и в две недели, только в две недели можно сделать многое. Если же я ежедневно буду заниматься десятью предметами и работать параллельно хотя бы только в двух практических занятиях, то внимание разорвется в клочки, и работа не даст результатов. Главное, она будет мучительно неприятной, не давая свежего цельного впечатления уму. Вот сейчас, например, пользуясь болезнью, сижу, не отрываясь, над Герценом, а в

[belkafoto.livejournal.com]

голове все время мысль, что чуть не в следующий понедельник надо читать у Грацианского реферат о Салической правде. А потом, если факультет не закроют, надо сдавать логику, которая сию минуту вне поля моего внимания, историю искусств, главное, греческого и латинского авторов... Есть что-то глубоко унизительное в занятиях принудительных. Это рвет и рушит все мои планы, которые сейчас наметились очень определенно. А готовиться и сдавать в два дня не позволяют самолюбие и уважение, нет, я имею право это сказать — любовь к науке.

В моей университетской жизни прошло несколько периодов усиленных занятий чем-нибудь одним: занималась инквизицией, французской революцией, вот сейчас Герценом. Из этих занятий я вынесла одно очень важное убеждение.

Изучая все это, я беру не одну какую-нибудь книгу, а много, по возможности все главное, что написано по этому вопросу. Может быть, здесь отчасти сказывается даже моя особенность зрительного восприятия: по книгам разного формата, шрифта, бумаги легче запоминается то, что читаешь: нет тягучего однообразия одного большого тома. Затем, в различных книгах почти всегда есть повторения: сию минуту, занимаясь Герценом, я перечла его

отказалась брать что-нибудь памятью, «зубрежкой». Ненавижу, презираю, само слово презираю. Это не имеет никакого смысла. Отстоится, осядет что-нибудь в голове от чтения — хорошо, естественно, относительно прочно. «Вызубришь» что-нибудь — гадко, сам процесс мучительный, не дающий радости — и это сейчас же улетучивается из головы. На первом курсе «вызубрила» все передвижения «варваров» в начале средних веков, сейчас это вылетело из головы. Главное же, «зубрить» безрадостно.

Пожалуйста, не думайте, что я забыла о «важном убеждении», вынесенном из занятий. Я все время веду к нему.

Читаю разные книги, делаю заметки, читаю документы, иногда только что смотрю — это уже очень много. Я, наверное, никогда не забуду фототипическое издание летописи, которую смотрела во время занятий историографией, шершавых желтых страниц. <... > Самый процесс работы имеет в себе одну страшную особенность.

Это вот что. Работая, всегда немного торопишься. Иногда даже очень торопишься. Все время помнишь, что в науке не одна историография или инквизиция, а целая бездна вопросов. Надо скорее урвать время и для других,

соблюдать пропорциональность в трате времени. В голову при чтении приходит масса мыслей, торопливо набрасываешь их на бумагу. Вот, например, подумалось, что кн[язь] Щербатов прежде всего моралист, а потом историк. Общее впечатление от чтения его произведений таково: эта мысль нравится, торопишься перейти к следующей, быстро записываешь эту и вдруг с ужасом чувствуешь, что на душе у тебя неспокойно: кажется, что не имеешь права записывать. Ясно сознаешь, что это записать и сказать вполне можно, это можно блестяще доказывать, но в то же время можно записать и обратное и не менее блестяще доказывать.

[belkafoto.livejournal.com]

Вся трагедия нашей науки состоит в том, что в ней масса противоположных мнений кажется одинаково возможной. В ней есть страшная возможность доказывать и утверждать противоположное. И сейчас же, во время записи, в мысли приходит вопрос о методологическом основании. Прямо тоска по методу поднимается в душе. И, главное, не по тому методу, который дается профессорами на практических занятиях, а по какому-то другому. Тот метод, который преподносят нам, дает возможность доказать противоположное. Я все это еще очень смутно сознаю, но знаю, что меня не удовлетворяет он, что мне хочется чего-то другого.

Наконец-то дошла до главного. Оно вот в чем. По мере того, как мысли записываются, они теряют характер неуверенности, и чем дальше в прошлое отходит период занятий, тем сильнее и сильнее укрепляется убеждение: «Нет, сделано много, приобретено много». В душе воцаряется чувство какой-то чарующей ясности, веры в свое знание, всегда ассоциирующееся с мыслью о предмете. <...>

Профессора удивляются моим знаниям. Мне это определенно стыдно и тяжело записывать, как будто это ложь, но я основываюсь на их же словах. При сдаче экзаменов мне говорят, что «знания» мои «очень основательны», что они «были бы счастливы, если бы все студенты знали так». Мои методологические сомнения известны немногим. Часто те, которым они известны, принимают их за нечто вроде... хвастовства, за нечто похожее на те сожаления о плохом качестве угощения, которым хозяйки прошлых времен «напрашивались на комплименты».

Все убеждены, что я знаю очень много, я убеждена, что знаю нищенски мало. Это одно из проявлений странного разногласия между моим мнением с первого класса гимназии. Всегда все думали, что я «все знаю», а я всегда думала наоборот. Уверения в этом принимали за хвастовство.

Но сейчас меня глубоко не удовлетворяют занятия, похожие на занятия русской историографией или Герценом. Они несомненно дают много даже с моей, а не с посторонней точки зрения, но они ничего не дают в смысле выработки метода, кроме растущих сомнений в нем. Для того же, чтобы выработать его, мне надо надолго с головой уйти в большую, самостоятельную научную работу, не связанную с университетом в смысле ее осязательности, зачетности и т.д.

Тема, данная Архангельским по русской историографии, необыкновенно хороша всем, кроме определенного срока. Не нужно бы было никаких обязательств. На пути к занятиям ею стоит, нет, пожалуй, стояло прежде всего бюро. Но это стыдно, не заниматься и оправдывать себя в этом, если занята день, а вечер свободный. Надо уметь распределять время, и мне удалось доказать себе совместимость службы и занятий за последнюю неделю. <... >

Гораздо важнее и бюро, и всего остального фактическая принудительность, предопределенность занятий в университете. Я глубоко убеждена, что я уже ничего не смогу приобрести на университетских практических занятиях. Они уже не дают мне ничего, кроме растущего убеждения в шаткости их исторического метода и необходимости работать как-то иначе. Может быть,

[belkafoto.livejournal.com]

Но заниматься сейчас!.. Днем урок девочкам и служба, прихожу самое удачное в четыре. Обязательно хожу ужинать в столовку, потому что чувствую, что все мои силы держатся только на этом усиленном питании, которое нам дают. На ужин надо вместе с ходьбой выбросить около двух часов, потому что по теперешним темным и скользким улицам, в старых стоптанных калошах я не могу быстро ходить. Остается около четырех часов для домашней работы, к чему надо прибавить, что три раза (только три раза) я хожу на лекции в университет во время именно этих четырех часов.

Комнаты у меня теперь, в сущности, нет. Иногда, надев шубу, захожу туда, чтобы взять некоторые книги, тетради, но там изо рта идет пар и пальцы сводит от холода. Книги мои лежат на подоконнике в нашей «столовой», бывшей маминой спальной, представляющей из себя и спальную, и гостиную, и кабинет. Самая «сказочно» высокая температура в ней +12°, обычная же +9–10°. Я не снимаю гамаши и сижу в платке, часто в пальто. И все-таки вдруг каким-то бешено-упрямым вихрем пронесется в мозгу: «А ты все-таки пиши сочинение! Все-таки пиши». И такие задорная гордость и уверенность (вы замечаете, я «р» пишу теперь по-другому) просыпаются в душе, что кажется все возможным.

Мне даже некогда писать стихи: вот уже два дня мне хочется написать два стихотворения — одно про перекресток, другое про освещенные окна, а времени нет и нет.

[belkafoto.livejournal.com]

25 декабря. Сегодня вся Европа празднует первый день Рождества. Вчера во многих домах Франции, Италии, Англии горели елки.

Я измучилась, но настроение у меня беспричинно веселое. То есть причина вот какая: недавно купила на лотке кусок брокаровского мыла за 280 руб. и сейчас только вымыла голову. Прежде мыть голову белым дегтем, который носит название мыла, было прямо мукой, а сейчас такое счастье было мыть голову большим душистым куском твердого, как кость, мыла.

Уверяю себя, что есть на свете вещи важнее книжного бюро. Дела там так архиплохи, что хуже не может быть, и эта причина не позволяет как-то уйти, все равно, что капитану бежать с тонущего корабля. Все лезут, а денег нет, центр на тысячи запросов не дает ответа. Профессора приходят ругаться и требовать денег, скептически спрашивают, в чем состоит работа бюро. Я не сплю ночи, думая о типографии, банке, сметах, запросах. Из членов «пятерки» работают лишь трое, остальные дезертиры.

14 января. Я так усиленно и серьезно занимаюсь, что времени совсем не остается ни для дневника, ни для стихов.

У нас дома была все эти дни страшная тревога по случаю мобилизации Ксаны, но сегодня был медицинский осмотр, и ее освободили из-за порока сердца.

Все-таки я сейчас очень счастлива.

1920

[belkafoto.livejournal.com]

1 февраля. <... > Сейчас я только что вернулась с заседания студенческой ассоциации социальных наук в память 1905 г. Дедушка Тэва и Пионтковский читали чудные доклады.

Меня очень заинтересовал Гапон как личность. Был ли он действительно провокатором? Мне кажется, что тут что-то не так, здесь скрыта какая-то тяжелая душевная драма, может быть, немножко похожая на мою.

[belkafoto.livejournal.com]

24 февраля. Завтра мое рождение.

Вчера вечером было заседание поэтов, как всегда после него читали стихи и как всегда было очень весело.

Мне нравится... Мне всегда страшно неприятно писать фамилию. Выходит сухо, казенно и совсем не то, что хочешь сказать. Сейчас в голову пришло странное сравнение: как будто вместо бутылки вина подать на стол ярлык.

Его фамилия Буречарский. Он большевик, председатель комжура и заведующий ГУБРОСТА[92]. Он высокий, некрасивый, бледный и заикается. Но он мне нравится. Он очень умный, иногда блестяще. Я ловлю в нем признаки новой души, которую ищу. Впервые он остановил мое внимание на себе тем, что резко возразил мне на что-то и дал мне какие-то основания думать, что я ему определенно несимпатична. Конечно, мне очень нравится, что он большевик и председатель комжура.

В этот вечер все было немножко по-иному. Он громко восхищался моими стихами, перестал называть «Чихи-пихи» и похвалил козью ножку, которую я свертела из газетной бумаги. У меня был горячий румянец, и я, вероятно, была очень хорошенькая.

Идемте скорее, — сказала я, и мне стало вдруг немножко не по себе. Поэты один за другим исчезали за дверью.

— Неловко сейчас идти, надо подождать, когда они все уйдут...

И вдруг меня охватил самый дикий, безудержный страх. Я вообще не из трусливых, но тут... Пустое помещение ГУБРОСТА, поэтов нет, я, Буречарский, уже почти полночь, на дворе темно, черное небо смотрит в окно... И я как-то лихорадочно стала соображать, в какую дверь можно будет убежать и услышит ли меня кто-нибудь, если я закричу.

Буречарский вышел из своей спальни в малахае и теплом пальто.

— Подождемте товарища Иванова (кажется). Мы пойдем все вместе...

Не знаю почему, я не захотела.

— Нет, или вы, или он. Втроем не надо.

Когда мне кто-нибудь нравится, но я с ним еще в очень далеких и «официальных» отношениях, а мне хочется быть ему чуть-чуть ближе, я всегда прибегаю к одному приему — я прошу его дать его руку, чтобы гадать ему. Говорят, что я гадаю очень верно.

И здесь, когда в понедельник мы остались одни в бюро, я сказала ему, что хочу гадать ему. Мне так хотелось взять его руку в свою и долго держать, не выпуская.

Он поздно женится («Все-таки женюсь!»), есть линия счастья, убьет человека и умрет не своею смертью.

[belkafoto.livejournal.com]

8 мая. Немножко посмотрела Рожкова «Сельское хозяйство Московской Руси в 16 в.», прочла рецензию Ключевского на эту книгу в третьем сборнике статей «Отзывы и ответы», М., 1914. Мало сделала — пришлось вязать чулок Лапке, потом была Лягушка. Видела свою статью в «Знание — сила».

[belkafoto.livejournal.com]

17 июня. Вот уже больше двух месяцев, как я не писала дневника.

<...> Но пережито много, было даже время, когда я решила бросить сочинение, сказала это Архангельскому и после целую ночь плакала. Это была ужасная ночь, заснула только с рассветом. А через день снова принялась за работу, но план ее, в сущности, резко изменился: я решила отказаться от детального разбора каждого автора.

Я устала. Я устала буквально до полусмерти. Я уже действую бессознательно, как под гипнозом, даже в работе. Часто ужасает это сознание, сознание того, что я перехожу от одной книги к другой, роюсь в словарях и журналах, беру справки, не сознавая, почему делаю именно это и в этой последовательности. Потом с трудом приду в себя, все осознаю и вижу, что поступала правильно, что делать надо было именно это. Это так странно. Потом свершилось даже какое-то странное явление: мой мозг в своем напряжении дошел до такого состояния, когда он перестает сознавать новизну и сравнительную важность воспринимаемого. Можно сравнить его с затекшей рукой или ногой: они ничего не чувствуют, но действовать или двигать их все-таки можно. Мне почему-то кажется, что когда человека долго бьют, то он последних ударов может почти не чувствовать. Одним словом, сейчас соображаю, что это одно из проявлений закона Вебера-Фехнера[98]. Вот из-за всего этого, читая чудные, живые страницы пятитомной истории Покровского, я не могу почувствовать ни их оригинальности, ни красоты. Через мой мозг прошло слишком много историков с их типичными физиономиями, каждый вносил что-нибудь новое. Может быть, поэтому я новому уже не могу удивляться, и для работы, особенно такой, как моя, это просто трагично... <...>

Надо скорее кончать Покровского. Дальше Плеханов[99], еще несколько работ других историков, заключительные штрихи, составление плана последних глав, несколько времени, дней, чтобы все «утряслось», — и можно писать. Писать, конечно, прямо набело, как уже привыкла за последние классы гимназии и годы университета.

Во имя чего все это? Я начала, если не ошибаюсь, в январе. Через несколько дней стукнет полгода. Я устала до полусмерти, я не жалею себя. Во имя чего? Быть профессором и для этого остаться при университете? Я и так, без сочинения, останусь при университете, это сказал мне Архангельский, а быть профессором я теперь не хочу. Моя работа, мое сочинение — это идол, мой каменный бог, и я, молящаяся ему, уже знаю, что он из холодного камня и вовсе не бог. Разбить его?

А во имя чего разбивать?

Ну, не надо думать, пусть течение, какое-то неведомое и тихое, несет мои усталое тело и душу, куда хочет. Иногда меня задерживают корни прибрежных деревьев, иногда меня долго кружит на водоворотах. Я устала до муки, я хочу спать. Мне все равно.

Только выдержу ли я, выдержу ли? Сейчас июнь, а мне кажется, что больше устать почти нельзя. Но еще июль, август, половина сентября... Ну, мне все равно. Главное — что-то будет, что-то ведь будет случаться. Не будет «ничего». Это, конечно, плохое утешение.

Что со мною? Не знаю, не знаю. Только так хочется, чтобы скорее пришел сентябрь, и все бы кончилось. <...>

[belkafoto.livejournal.com]

1 июля. Сегодня я убедилась, что прекрасно умею флиртовать и кокетничать. Я даже знаю теперь, какие повороты головы удаются мне лучше, какие интонации больше нравятся. Это все бессознательно накопляется, как плод опыта.

Потом (это, может быть, больно, но это так) я совершенно невольно ловлю при разговоре с мужчиной, чего ему надо от меня, яснее говоря, что ему больше может во мне понравиться. Серьезный тон, спокойный взгляд, не бегающий и не скользящий, а неподвижный или, наоборот, живость, смех, легкое скаканье с предмета на предмет в разговоре. Ловлю все это — и как бы быстро приспособляюсь.

Сегодня приехал Мартяшев. Я еще не писала здесь, кто такой Мартяшев? Не писала — не надо: мой дневник не роман и не письмо и пишется для меня одной. Я-то, наверное, не забуду, кто такой Мартяшев. Сегодня после службы он стал просто неотступно звать меня к себе.

— Милица Васильевна, пойдемте, пожалуйста, пойдемте. Я устрою банкет.

Мы будем жарить яичницу на настоящем масле... Я вам белую булочку привез...

«Мы», т. е. он и Гранитов, с которым он неразлучен.

«Мы», т. е. он и Гранитов, с которым он неразлучен.

— Что Вы, Мартяшев, а что будут делать дома? Ведь все упадут в обморок, если я не приду к обеду, и мне некому будет открыть дверь, когда я вернусь...

— Милица Васильевна, я обижусь. Я уже страшно обиделся. Я две недели не буду с вами разговаривать. Вы дома скажете, что было заседание.

Долго не хотела, но все-таки пошла. Было очень весело и глупо. Во-первых, дверь в его квартиру оказалась закрытой. Третий житель их квартиры, какой-то «[текст стерт] Витька» ушел и унес ключ. С Мартяшевым от волнения чуть не сделался разрыв сердца. Мы стояли в темном коридоре, я смеялась, а они бегали, суетились и слали вдаль обещания «набить морду» этому неведомому Витьке. Наконец Мартяшев открыл дверь «гвоздиком», объясняя свою ловкость тем, что он электротехник.

Ставили самовар, жарили яичницу между двумя кирпичиками на сковородке, которую перед этим долго скребли ножом от остатков прежней яичницы. Я резала лук, болтала, очень много кокетничала, потом сидела в кресле и слушала, как Гранитов играл на гитаре и пел «жидовские» песни. Нужно отдать справедливость — все было сделано очень быстро. Когда самовар уже поставили, а яичница начала шипеть, явился проклятый Витька, но «морды» ему не набили.

Мартяшев под конец сказал, что любит меня, и проводил до университета.

Дома привыкли, что иногда (и действительно из-за заседаний) я прихожу очень поздно, и ничего не спросили. Но обеда я все-таки не могла доесть, потому что была сыта.

Я вращаюсь в каком-то заколдованном круге — Викторов, Николаев и Михаилов. Мой «жених» Семенов, Беатриче, Мэнни и опять сначала: Мартяшев — Михаил, Гранитов — Николай и «Витька»! Правда, затерялись в конце, на последней странице моего синодика «о здравии», еще Товий, Вольф и Арий.

Но теперь я другая все-таки. Я не вывертываю перед ними всю мою душу в первые же моменты, да и вообще совсем не говорю о себе, сознательно кокетничаю, и, если они идут со мною больше, чем один квартал, мне становится невыносимо тоскливо и тяжело. Один квартал еще можно, но не больше. <...>

Я читаю письма Флобера и упиваюсь ими. Жду того счастливого дня, когда, наконец, передо мною будет подлинник.

После бешеных занятий последних дней переживаю сейчас маленький упадок желания. Зная себя, себе не перечу и делаю, что хочется. Все равно,

если не сегодня вечером, то завтра или послезавтра придут удивительные по количеству сделанного дни.

Для меня открылся в истории целый мир после знакомства с экономическим материализмом. Я как будто прозрела. Я поняла, что такое процесс, и увидела его там, где раньше видела или пустоту, или личность.

Сегодня утром, идя в бюро, я думала, что мне нельзя быть профессором. Нельзя из любви к науке: в том состоянии, в котором находится наша наука, читать лекции — это проповедовать. А за проповедь нельзя брать [далее стерто]. Моя мечта — служить где-нибудь, напр[имер], в редакции какого-нибудь большого журнала, вообще в деле, близком к книге, и иметь достаточно времени, чтобы много заниматься и, когда захочется, читать бесплатные лекции.

Но я очень мучусь, что я люблю науку не так сильно, как мне бы хотелось.

[belkafoto.livejournal.com]

3 июля. Я мечтаю, как об огромном счастье, о том времени, когда я буду изучать источники русской истории и западноевропейской. Господи, какое блаженство! Какая масса вопросов сразу уяснится.

И вчера, и сегодня у нас ужасно голодно. Вчера я должна была уйти со службы раньше обыкновенного, потому что у меня стала кружиться голова, дрожать колени и руки.

Временный упадок интенсивности моих занятий продолжается. <... >

10 июля. Сегодня перестали выдавать хлеб в лавках. Сегодня тот хлеб, что еще у нас оставался, нарезали тоненькими-претоненькими кусочками.

Вчера я занималась в Центральной библиотеке, и мне почти дурно сделалось от слабости и усталости. И вдруг, вспомнив о сочинении, о том, что до сих пор не могу кончить Плеханова, сказала себе спокойно на жалобы усталости: «Это все равно».

И вдруг стало легко. Да, пока сочинение мне открывает так много почти неизведанного счастья, я продержусь. Только надо скорее, скорее. Срок все ближе, а я не знаю даже, что со мной будет завтра.

12 июля. Вчера я кончила Плеханова, подобрала весь наличный материал к недостававшим главам, и все сочинение в приготовлю ленных планах и черновых набросках — передо мною. В сущности, всегда можно успеть все сделать, что хочешь.

Теперь я могу начать писать. Сейчас я переоденусь, приберу все на столе и начну. По моим подсчетам, у меня будет до 720 стр., следовательно, в день надо писать никак не меньше 12 страниц. Беатриче, с которым я разговаривала об этом в библиотеке, сказал, что вполне можно, не утруждая себя, написать 20 страниц в день. Пока мой maximum (если днем на службе) — 36.

Сегодня я получила по бюро двухнедельный отпуск. Но, может быть, еще буду ходить дня два-три, чтобы окончить некоторые дела. <...>

Мы достали немного муки. Феня уехала в Свияжск, а папа с Верочкой завтра уедут на ферму. <...>

23 июля. Когда за обедом мне приходится есть лук, я всегда спрашиваю себя, буду ли я сегодня с кем-нибудь целоваться: если да, то нельзя есть лука. Это всегда меня очень смешит. Но сегодня я ела лук, потому что целоваться не с кем. Эти дни у нас не было хлеба. Это — самое худшее. Пусть всегда будет мало, но хлеба должно быть, ну, хотя бы два куска на обед. Я все время вспоминала одну картинку из осташковской жизни у дедушки. Я сижу в кухне, на окне, и смотрю на подошедшего к окну нищего. Солнце, совсем золотая яркая-яркая зелень травы, кусочек сарая, где прячут сено и несется моя курица, забор. Лиза отрезает огромный, огромный кусок хлеба, толщиной в хороший кулак и длиною во весь каравай, и дает нищему.

Я пропустила массу чудных записей, вертевшихся в голове, но теперь все равно поздно.

Сегодня я, пожалуй, кончу четвертую главу, т.е. ту часть ее, которую начала.

[belkafoto.livejournal.com]

4 августа. У нас буквальный голод. Вчера на завтрак мы ели только ржаные сухари. Главное — нет хлеба.

«Человеческий дух выше всего на свете», — сказали сытые люди. Я верила в это, когда была сыта. Но я боюсь, страшно боюсь, что перестану верить в это и тогда погибну. Я всегда вспоминаю «Звездные скитания» Джека Лондона, где дух побеждал все.

Вчера я узнала, что значит гордость голодного человека. В библиотеке женских курсов рассказывала Бирилевой, как мы теперь живем. Это слушала какая-то совершенно незнакомая мне курсистка — добрая душа. «Слушайте, возьмите карточку на обеды для командированных. Мне дали, но ни к чему. Я только что приехала из Стерлитамака, у меня много запасов». Просто упрашивала. Но я не взяла.

Мне больше всех жалко папу. Он страшно изменился, стал печальный, раздражительный. Потом жаль Лапку, которая растет. Себя прямо не жаль, потому что у меня сочинение, и я думаю только о нем. Я начала последнюю главу.

1921

[belkafoto.livejournal.com]

24 января. Очень плохо себя чувствую. Совсем нет сил. Все-таки занимаюсь. Может быть, даже возьму новую службу, потому что мне нужны ботинки. Жаль, что новую тетрадь приходится начинать с такой грустной записи.

1 февраля. Больна уже вторую неделю. Лежу. У меня пневмония cathiralis, кажется так. Очень хочу умереть.

8 февраля. Умер профессор Петровский. Ничего. Шила себе ботинки. Больна.

9 февраля. Больна. Меня беспокоят долгие хрипы в левом легком, в то время как прежде болело только правое. Болит левая рука.

Написала письмо Вове. Удалось достигнуть удивительно высокой ступени правдивости и точности. Жаль, что у меня не остается копии как «человеческого документа».

Туфли — уже на колодке. Дело стало только за подошвой и каблуками.

4 марта. Костя Сотонин узнал, что я готовлюсь по новой философии, и сразу поставил «Весьма удовлетворительно», а в канцелярии зачли. Очень весело. Начала шить белые туфли.

5 марта. Весь день шила белые туфли. Вечером был Волк.

11 апреля. Вчера имела интересный... Нет, как гадко начала. Надо не так.

У нас есть одна сотрудница в базе. Я обещала хранить эту тайну и потому не запишу ее фамилии даже в дневнике. Она — маленькая, полная, лицо круглое и плоское, кажется немного вспухшим, крошечные узкие глазки, стриженая. Сюда она приехала из другого города как мобилизованная. Мужа у нее расстреляли, дома остался маленький мальчик трех лет.

Она не может найти себе квартиры и живет в так называемом клубе, т.е. в том же помещении, где находятся библиотека, школа и амбулатория. Спит она за амбулаторской занавеской, на том диване, где часто лежат тифозные, иногда даже больные натуральной оспой. Там перевязывают нарывы и раны, и в тазу под рукомойником лежат кучей кровавые и гнойные бинты и куски ваты.

Вчера она вернулась и села, пригорюнившись, не снимая шубы. Был вечер. Я сидела на месте Степана Ивановича и смотрела на дорогу, ожидая увидеть Вову, хотя наверно знала, что он сегодня не придет, он сдавал «введение во храм», т.е. философию.

Я сразу что-то почувствовала и задала ей какой-то ласковый вопрос относительно ее позы. Она сначала молчала и не хотела говорить, но потом решилась.

— Вы не такой человек, как все. Вам можно рассказать. И потом, Вы, может быть, мне поможете, у Вас много знакомых.

Почему я почти догадалась в тот же момент, не знаю.

— Вам нужна медицинская помощь?

—Да.

Я подумала об аборте или... Но была не уверена. Она рассказала мне, что у нее сифилис. Мы долго с ней говорили. Она рассказала мне весь ход болезни. Когда она уезжала в Казань, она не хотела поцеловать сына под предлогом, что пришла с холоду. Мальчик долго ждал, потом расплакался.

— Ты, мамочка, наверно, замуж вышла, потому что меня целовать не хочешь.

1922

[belkafoto.livejournal.com]

1 января. Господи, сделай так, чтобы я не сошла с ума. Чтобы я вытерпела. Как трудно все это, Господи.

Но сейчас уже будто немножко легче.

5 января. Болит горло.

За мной сильно ухаживает доктор Алуф. Он говорит, что я самая талантливая, самая необыкновенная из женщин, которых он встречал, а он много путешествовал, был за границей. Вчера он «катал» меня на своей лошади, она довезла меня до художественного института. Он очень тактичен и не позволяет себе ничего лишнего.

Вчера была у Осоргина. Он удивительно милый и живой. Говорят, его прозвали в Москве «мотыльком». После Осоргина была у Трошина. Удивительно милый и серьезный. Я его не знала еще таким. Я относила ему книги, которых он никак не мог найти.

Вчера читала книжку, дал Осоргин, «Освальд Шпенглер и закат Европы», издание этого года. <...> ...закрыть



7 января. 1-й день Рождества Христова. Весь день шила кукол. Были Подъячев и Никифоров, длинные разговоры, с первым о бессмертии и грехе, со вторым о литературе.

8 января. 2-й день Рождества. <...> В этом мире есть два явления — чудесных, таинственных, захватывающих дыхание, прекрасных и влекущих: это наука и мужчина.

Говорю сейчас о науке не как о системе уже выработанных, добытых истин, а как о носительнице бесконечных возможностей. И о мужчине говорю так же.

И науку я люблю, как мужчину.

23 февраля. Узнала, что Сашу освободили, был Саша. Сочинение сдано в типографию. Была на лекции Трошина о маниакальнодепрессивном психозе. Работала в Академическом центре и для Академического центра вечером составляла положение, производственный план и смету. Очередные практические занятия по социологии искусства.

28 февраля. Прочла «Дом искусств», № 2, обдумывала рецензию о нем. Кончила Лапшина «О перевоплощаемости» и проконспектировала. Начала читать «Великие люди» Оствальда. В первый раз позировала для портрета в студии Фешина.

10 марта. Писала письмо М. Кузмину, списывала стихи[316]. Был Саша.

25 - 27 марта. Шила туфли. Списывала сочинение для печати, довольно много. Болит нога, растяжение связок.

11 апреля. Трошина арестовали прошлой ночью. Я узнала об этом днем и сейчас же понеслась в клинику. У Марьи Леонтьевны страшно подавленное настроение. Плачет, бледная, щека дергается [далее вырезано]

Марья Алексеевна и Екатерина Дмитриевна («она») сегодня носили к нему обед, но его от них не приняли, они не сумели [далее стерто одно слово и одно слово вырезано], одним словом, вели себя не так, как надо.

Я обещала Марье Леонтьевне, что сделаю все, что могу. Она, бедненькая, все волновалась, что дядя Гриша — голодный. Я взяла обед и... передала. Это стоило только сто тысяч. Все делалось, как в сказке. И записку от дяди Гриши получила. Иду оттуда, прямо с ума схожу от радости, что удалось, все передала: и обед, и табак и записку получила. Уходя с обедом, обещала Марье Леонтьевне поговорить с [далее стерто одно слово], он может многое сделать. Только не знаю, откуда узнать его адрес и в городе ли он? Встретить его трудно. [далее стерто одно слово] был со мной. Иду из Чека с судками, запиской, счастливая, и вдруг:

— Милица Васильевна...

Оглядываюсь: [далее стерто одно слово]. Нет, действительно везет. Я обрадовалась ему не знаю как. Он отнесся [далее вырезано] все, что только может, обещал сделать. Завтра он будет у Клочкова, потом у

Григо́рий Я́ковлевич Тро́шин

[belkafoto.livejournal.com]

Григо́рий Я́ковлевич Тро́шин (30 сентября 1874[1], Мушак[d], Вятская губерния — 13 марта 1939 или 13 апреля 1939[1], Прага[1]) — русский невропатолог и психолог, педагог.

Родился 30 сентября 1874 года в селе Мушак Елабужского уезда Вятской губернии[2][3][К 1] в семье техника. В 1895 году окончил гимназию в Казани, поступил на юридический факультет Казанского университета. Вскоре перевёлся на медицинский факультет. Ещё студентом Трошин увлёкся невропатологией и психиатрией, занимался экспериментальными исследованиями функций спинного и головного мозга. По окончании университета в 1900 году некоторое время работал уездным врачом, затем медицинским чиновником в Санкт-Петербурге.

С августа 1901 года работает в петербургской больнице Св. Николая Чудотворца для душевнобольных, где проходит путь от ординатора до директора больницы. Г. Я. Трошин сблизился с В. М. Бехтеревым и под его руководством подготовил диссертацию на степень доктора медицины «О сочетательных системах больших полушарий» (СПб, 1903). В 1906 году Г. Я. Трошин создал по собственному проекту первую в России школу-лечебницу для детей с отклонениями в развитии.

После октябрьских событий 1917 года, Г. Я. Трошин был принудительно выслан из России в 1922 году. Заведует кафедрой судебной медицины и психиатрии Русского юридического института в Праге. Г. Я. Трошин умер 13 марта 1938 года в Праге.

[belkafoto.livejournal.com]

23 апреля. Узнала, что Трошина освободили! Была у него.

23 - 26 апреля. Нездорова. Дела Академического центра. Шью себе платье из холста.

1 - 10 мая. Акцентр. Трошин. Все время уходит на шитье (платье, белье, переделки). Пробую ходить без корсета.

11 мая. Утром без корсета. Корректировала, идет 4-й лист.

1923

[belkafoto.livejournal.com]

13 января. Получила письмо от дяди Гриши. Кончила читать «1905» Троцкого. Начала обдумывать план статьи «Живопись и фотография в свете проблем формы» для «Музейного вестника». Очень много времени отняли розыски конспекта Гильденбранда, не нашла. Просмотрела все свои конспекты по искусств

15 января. Нездоровится. Сдала статью о Ключевском и рецензию на книгу Пичета в «Вестник просвещения», секретарю Бенеманскому, он оказался учеником и даже... собутыльником Ключевского и рассказал о нем массу анекдотов, главным образом, пьяных. Начала читать «Ключ веры» М.О. Гершензона, Пг., 1922, очень увлечена. Была в гостях у Брюхановых — очень интересно.

1924

[belkafoto.livejournal.com]

18 января. Экзаменовала политехнических олухов по политминимуму.

24 января. В вагоне. Пила с коммунистами и с Корбутом вино Трошина. Нарочно.

19 февраля. Узнала страшную весть — в общежитии можно жить только до 25 апреля! Куда же я потом денусь? Очень это меня потрясло. Ездила к Шурке Луриа (т.е. ходила!) узнать все о комнатах. Читала Меринга и, как всегда, газеты.

28 марта. Днем занималась. Обедала с индусиком. Купила галоши, зонтик и духи. Вечером кончила работу над Рубиным.

22 апреля. Вечером в первый раз меня поцеловал индус.

26 - 31 мая. Страшно напряженная работа с индусом по подготовке рукописи английского учебника. Он у меня бывает ежедневно, иногда по два раза. Иногда и не только учебник. Все ближе, очень страшно.

2 июня. Он довольно точно пришел. Со страшной скоростью кое-как приготовили рукопись к отправке. Вместе на трамвае, я в НКП о мебели. Обедала в НКП. Вечером его не видела. Мыла голову, мылась. В первый раз в жизни мыла пол.

[belkafoto.livejournal.com]

3 июня. Нездоровится. Весь день с 10 ч. до 4 ч. дня на коллективном зачете самой ужасной группы, где я сама получила «неуд.» (!). Не обедала, ибо нет денег. Болит голова. Вечером с ним у Брюхановых.

11 июня. Голод. Не обедала — нет денег. В первый раз была в архиве у декабристов и работала — чудесно!

12 июня. Голод. Кружится голова, хочется плакать. Не обедала. Утром работала в архиве декабристов, вечером была на основании марксистского общества (у Борзенко) из 4-х голов.

1925

[belkafoto.livejournal.com]

1 января. Новый год встречала одна, работала над Б. энциклопедией, потом в первом часу пила у Донникова глинтвейн (и у себя до этого с горя ела мандарин). Написала статьи о Адашевых, Ал. Тверском. Легла спать в ночь на Новый год около 2 ч. Днем были в гостях казанские рабфаковцы — Стеша Иванова, Сима Дорофеева и Николаев. Ждала Семёнова обедать, он не пришел. А потом ждала, обычное проклятое тоскливое ожидание. Но, конечно, он не пришел. Но много сделала по словарю.

28 января. Утром к Верлоцкому лечить зубы. Потом утром была у мужа, пока он еще лежал в постели. Уроки на рабфаке, обед (одна). Заседание комиссии при отделе рабфака.

14 февраля. Больна. На рабфак не ходила. Обедала через силу в «Праге», украли галоши.

1929

[belkafoto.livejournal.com]

28 сентября. Только число записала, а ничего больше не могу. Вчера встретила в Центрархиве на лестнице свою любовь — последнюю в жизни, наверное, любовь. Идет по-стариковски, согнулся, видимо, трудно по ступенькам. Мы ласково поздоровались, ласково обоюдно. Я всегда в разговоре с ним сморожу какую-нибудь глупость, поэтому и тут после вопроса о здоровье (я, собственно, почти никогда не спрашиваю его о здоровье, т.к. думаю, что ему это тяжело, а говорю общее — как поживаете или что-нибудь в этом роде) говорю: «А там ведь уже все ушли, Михаил Николаевич» (было уже 4 часа и сотрудники расходились). Я держала корректуру «Бездны» до последнего момента и поэтому знала. Он ответил, что его-то ждут, потому что заседание. Еще бы! Было организационное собрание всех работников нового Института истории. (Новость — вход в Комакадемию через новую калитку сбоку, а не через ворота, как раньше.) Я подошла к ней в тот момент, когда Михаил Николаевич выходил из автомобиля. Мы вошли в нее вместе и вместе шли до крыльца. После обычных вопросов: «А как то Ваше дело, Милица Васильевна? — «Какое?» — «А то, которое Вы подняли в РКИ».

— А Вы как знаете, Михаил Николаевич?

— А как же! Меня допрашивали. Следователь спрашивал о Вас. (А в тоне звучало: Молодец! Вот прыткая или что-нибудь вроде.)

Что же Вы сказали обо мне — плохое или хорошее?

— Конечно, самое хорошее. Охарактеризовал как марксиста и как педагога с самой лучшей стороны. О той истории во 2-м МГУ я многого рассказать не мог, т.к. свидетелем не был.

Мы в это время подошли к вешалке и раздевались. Так как сзади нас, как по мановению волшебного жезла, конечно, оказался Фридлянд, то и я и Михаил Николаевич замолчали. Потом он как-то трогательно подождал меня у вешалки, пока мне давали номерок, и мы пошли по лестнице вместе. Фридлянд пошел за нами, поэтому разговаривать пришлось на тему, почему испорчен лифт и когда действует лифт в ЦК

Покровский

[belkafoto.livejournal.com]

27 октября. Невероятно возмутительно видеть всю дикую и постыдную грызню и склоку «молодых друзей» вокруг Михаила Николаевича. «Делят наследство», не дожидаясь, в уверенности близкой его смерти. Подлецы. Я сказала на эту тему Невскому: «Разодрана риза его и о одежде его меташа жребий». Он хоть и не совсем друг Мих[аила] Николаевича], но очень согласен и потом повторил изречение в разговоре. Хотя сам сказал довольно странно: «С тех пор (?! только? и именно с тех пор?), как я узнал, что Михаил Николаевич смертельно болен, я всячески буду его защищать и Теодоровичу так отвечу!». (Это относительно «Народной воли».)

О Теодоровиче (Невский): все участие де его в революционном движении в том, что он приходил на подпольные собрания и высказывался только по двум вопросам: где тут уборная и дайте папироску. (Думаю, клевета.)

1930

[belkafoto.livejournal.com]

26 октября. Просмотрела работу и написала рецензию на работу Губергриц «История горнозаводского труда на Урале» (внутренняя рецензия для редакции ж[урнала] «История пролетариата СССР»). Перерыв, вызванный переездом на новую квартиру — с улицы Воровского, 20, в 1-[й] Зачатьевский [пер.], 13. Но урывками многое делалось, см[отри] следующую запись.

1931

[belkafoto.livejournal.com]

1 января. По МСЭ ответила на массу вопросов контрольной редакции по целой куче моих статей. Написала введение к договору соцсоревнования БСЭ и внесла многие внутренние добавления. Читала (с начала до конца!) «Хаджи Мурат» Льва Толстого (для МСЭ). Имела совещание в БСЭ по соцдоговору. Начала подбор материалов к годовому плану работы.

1932

[belkafoto.livejournal.com]

1 января. Отправила Невскому как редактору 4-го ящика 1-го тома библиографии. Редактировала библиографические карточки. Масса текущей работы по библиографической комиссии. Текущая работа в БСЭ. Была на выставке проектов Дворца советов. (День встревожен — вчерашним внезапным приездом Рахили, едущей в Ленинград. Предлог — мнимая болезнь мужа, на этом основании получила от братьев деньги!)

28 января. Ужасный день. Встала в 6½ ч. утра и поехала к Дубыне. В 8 ч. утра не решилась звонить, позвонила без 5 м. 9 ч. утра! Немая сцена... Встреча с ним в ИКП, погоня за Ситковским, унизительнейший день. Титов машинки все равно не дал, несмотря на распоряжение Ситковского. Без машинки же вся работа стоит в библиографической комиссии. Весь вечер — сплошь проплакала по этим причинам — такое унижение и никакого результата, работа стоит. Издевательства Давида.

29 января. Записываю 5/II, очень расстроена вчерашним и выбита из колеи. Написала в БСЭ статью Иван Калита (вместо Цвибака. Цвибак увезен в психиатрическую лечебницу). Читала Сталина.

16 февраля в «Правде» появился фельетон Рыклина о записках Лорера — глупый и безграмотный, но, очевидно, могущий иметь последствия. Меня он насмешил, озадачил и возмутил, но как-либо глубоко не задел. Все-таки ушло время на составление письма в редакцию «Правды» и в Институт истории (я сама ходила его печатать на машинке в 5-й дом), разговоры с теми, чье мнение меня интересовало, посещение «Правды» и пр. Но все это прошло бы довольно быстро. Сильно поддерживало меня буквально всеобщее возмущение и признание рыклинской безграмотности — ни одного человека (а я говорила с десятками) не было, который бы не возмущался и не смеялся над Рыклиным. Но вот то, что дальше случилось, меня действительно потрясло. Покровский — человек, которого я так любила, оказался лжецом и самым подлым лицемером. Мне не хочется здесь повторять всего — все «документы» полностью хранятся в конверте с надписью «Дело о глупости и безграмотности фельетониста Рыклина и о подлости и лицемерии историка Покровского». Конверт вложен в дневник. Я добавлю здесь только, что письмо мое к Овсянникову было бы прямо адресовано Покровскому, если бы он не был болен.

[belkafoto.livejournal.com]

16 - 18 апреля. Почти ничего не делала (в смысле обычно фиксируемых здесь работ), но много читала. (Привила оспу, которая, к удивлению, принялась и несколько неважно себя чувствую.)

1936

[belkafoto.livejournal.com]

Была в Доме ученых на слете знатных женщин науки (хотя я считаю искренно, что к «знатным» женщинам уж никак не отношусь, но повестку мне почему-то прислали), очень сильное впечатление, особенно Мартынова (девочка — в 1-й конной армии, с 15 лет в партии).

25 ноября. Утром в университет, с 11 до 1 семинар 1-го курса (доклад о Новгороде). После — просмотр макета карты опричнины, заказанной кабинетом университета. Дома парикмахер. Работала над Пушкиным (Щеголев). 5 час. вечера. Открытие 8-го Чрезвычайного съезда Советов. Слушала доклад Сталина по радио. В первый раз слушала Сталина. Никогда не забуду.

1940

[belkafoto.livejournal.com]

23 марта. Я не хочу жить. Я хочу умереть. У меня ничего нет. Основное мое чувство, проникающее все, — отчаяние. Я пятнадцать лет думала, что если бы у меня все было нормально и был бы ребенок, я жила бы. Но сейчас уже поздно и ничего нет. Только отчаяние. И раньше (шаги) [далее текст отсутствует].

1941

4 января. Суб[бота]. 1) Читала замечания Сидорова на учебник, большинство — невежество и придирки. 2) Ездила с Дашей [помощница по хозяйству] покупать одеяла и на платье — первый раз за три последние года! 3) План работы над темой об отсталости царск[ой] России. 4) Вечером неожиданно пошли в театр — в Дом ученых, «Жизнь холостяка» (Бальзак).

1941

[belkafoto.livejournal.com]

22 июня. Мы всегда очень аккуратно слушали радио, но надо же было так случиться, что на этот раз мы пропустили его. Мы были на даче и было воскресенье. Чудесный день, солнце. — Ты не пропустишь радио? — Нет, я слежу. Мы пололи грядки — цветы, выращенные им [Д.А. Эпштейном. — Е. К.] из семян. — Сколько осталось минут? — Пять. Нет, я не пропущу, скажу. (Было как бы соревнование.) Потом смотрим на часы — пропустили. По дорожке прибежала седая Зинаида Васильевна. — Вы слышали? — Она была совершенно белая. — Война! Бомбят наши города — Киев, Севастополь, это сказали в лавке, кто-то пришел из деревни. — Вздор, не может быть! (А я сказала — нет, наверное, правда.) Мы включили радио — диктовка ТАСС. В это время по дорожке быстро шел Брицке. То же: — Не может быть! Нет, может. ТАСС диктует: (слова о Наполеоне). Брицке говорит — вот видите, это историческое. Я говорю — вот именно! Тогда все стало понятно.

Давид стал надевать гимнастерку, ремни, всю форму — под диктовку радио. Мы побежали в контору. Около — машина, конечно, она (машина) соврала, что не в Москву (чтобы не брать еще одного человека). Бородина мне говорит: надо подмазать губы (она это сказала вовсе не потому, что они были бледны, а единственно «для руководства» и показа своей условной храбрости). Во-первых, я никогда не мажу, а во-вторых, я ведь спокойна! — Да, я вижу.

Я говорю Давиду — ты не волнуйся (он немедленно должен был явиться в Академию[862]), тебя должна взять любая машина, ты остановишь, иди на шоссе, я приеду с первым вечерним рейсом. Он поцеловал меня и очень быстро пошел на шоссе, все-таки несколько раз оглянувшись. Когда я вернулась, в конторе была уже масса народу — все записывались на рейс в город. Философ Михайлович устраивал Розу Львовну — врача.

Что было в автобусе удивительно — полдороги сосредоточенное молчание. С полдороги — редкие реплики, редко разговор — больше о внешнем — вот военные повозки, военные машины по Минскому шоссе — первый признак войны. Два мальчика сзади меня (самые маленькие школьники: «А как ты думаешь, в городе тоже все уже знают, как и мы, про войну?»). (Они думали, что знали только они.) Не могу не сказать, что основное было все-таки — подавленность.

Давид был дома.

Речь Молотова я слышала трижды[863].

Я решительно против сравнения с Наполеоном. Глубочайшая и всесторонняя его неправильность по существу. Кроме того, воспринимающееся как неполное знание истории. Особенно неприятно то, что в самом факте сравнения — в эмбрионе — план отступления. Я не хочу и говорить про Москву. Неудачное, опасное, ошибочное сравнение. Я, конечно, понимаю его политический смысл (Отечественная война), особенно для заграницы. Но это недопустимо — особенно в первый день войны[864].