Зачем понадобились им доллары?

[arbeka]

((Я удивляюсь вместе с обывателями Бельска. Зачем в этой глуши доллары? Как старый ксендз мог готовить восстание в Варшаве?
Какие такие польские профсоюзы в 1943?))
.............
"Поздоровались вместе, и Елена Яковлевна сразу полезла ко мне с вопросами:

— Слышали, что произошло в городе? Жалеете их, конечно? Сами они виноваты! Зачем за спиной властей устанавливать связь с Варшавой? Зачем вносить членские взносы? Зачем понадобились им доллары? Зачем вербовать людей в профсоюз?

Старуха разволновалась. После каждого своего вопроса она останавливалась и пялила на меня недобрые глаза.

«Иезуитка» Людмила трогала мать за плечо и всё повторяла:

— Мама, ну зачем вы?! Всё равно нас не поймут! У них ведь своя правда. Мама, успокойтесь!
................
"Городок наш притих в траурной скорби. Тяжело ходить мимо ксендзовой усадьбы и смотреть в пустующие окна его дома. Совсем недавно в нём жили неплохие люди. Они что-то делали во вред немцам, а мы об этом ничего не знали. Ксендз этот, выручивший когда-то меня молоком, говорят, был активным участником подготовки восстания поляков в Варшаве. Почти у всех расстрелянных немцы нашли доллары и заподозрили их в связи с Америкой. Мне трудно всё это понять. Как можно связаться с Америкой в такое время?

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Много разных встреч нафантазировала я: и как вдруг встретила мужа на улице, и как в райком к нему пришла, и как с девицей какой-то увидела его…

Но подвела меня моя фантазия. Встреча наша оказалась куда чудесней, просто изумительной.

Какой-нибудь заядлый скептик усомнится в правде нижеописанного, начнёт стыдить меня: «Ты,— скажет он,— совестью погрешила. Не может быть такой встречи! Чудес в жизни не бывает! Она лишь в сказках.»

А я вам вот что скажу: и в сказках есть своя большая правда, а чудом может статься реальная случайность, совпадение жизненных обстоятельств в единой точке места и времени.

Пути нашей дельнейшей жизни с Александром скрестились в Барановичах, на разбитом вокзале. Я прибыла туда к вечеру. Потолок и стены вокзала в пробоинах, стёкол в окнах нет, дверей нет. Но несмотря на сквозняки, на сохранившемся каменном полу всюду крепким сном спали солдаты. Бедняги, как они устали! Видно, немалый путь им пришлось отшагать. Кроме спящих, других пассажиров на вокзале не было. Тускло мерцали кое-где на стенах электрические лампочки. Мы со Светланкой кое-как пробрались через спящих к кассе. К моему удивлению, она была открыта, и там сидела женщина. Я ей очень обрадовалась — всё-таки не одна я здесь. Я показала женщине свой документ из «фильтра». Она сказала, что поезд на Клецк будет завтра утром, и билет она мне выдаст тоже утром. Ну, думаю, как же нам эту ночь провести? Где? Выбрались мы с дочкой на улицу, нашли у привокзального домика скамейку, устроились на ней, доели хлеб с салом, который дали нам «добрые дяденьки» в вагоне. И что же ещё оставалось делать? — Ждать утра. Время, говорят, летит, мчится. Но когда ты вся переполнена единственным всепоглощающим чувством ожидания, то время, как назло, останавливается самым безжалостным образом. Сидели, сидели мы с дочкой, а стрелки моих часов всё ещё стоят где-то между девятью и десятью. Взяла я Светланку на руки, прикрыла её Серёжиным одеяльцем, которое догадалась взять с собою, прижала к груди. Она быстро уснула. Ей-то тепло, а я стала мёрзнуть. Мимо нас прошлёпал какой-то мужичок или подросток в коротком пиджачке и в огромной, не по росту меховой шапке. Прошёл, оглянулся, присвистнув, и вдруг остановился. Стоит и глядит на нас, посвистывая. Потом, шлёп-шлёп, направился к нам. Я вскочила со скамейки, разбудив Светланку. Она сползла с моих рук на землю, и мы с ней бросились к вокзалу. Мужичок или подросток по-озорному заулюлюкал нам вслед, но преследовать не стал.

На вокзале всё было по-прежнему: настоящее сонное царство. В раздумье остановились мы у входа в это храпящее царство — хоть бы присесть где-то в сторонке на полу… И вдруг откуда-то справа донёсся до нас женский голос:

— Идите сюда! Идите сюда!

Перешагивая через спящих, мы пошли на этот голос, и в самом конце вокзального зала, слегка освещённого настенной лампочкой, увидели на скамейке — хоть одна сохранилась — дородную женщину в цветастом платке. Сбоку от неё на полу стояли два бидона с коромыслом. Женщина эта, как потом я узнала от неё, из какой-то деревни привозила в Барановичи молоко на продажу. С ней мы и промаялись всю ночь в полудрёме, сидя поочерёдно на скамейке, более чем на половину занятой спящей Светланкой.