вопреки своей воле

[arbeka]

девушки, попавшие в армию вопреки своей воле

25 сентября 1942.
Получила очки. ... Ночую у Дуси Колобаевой в Кр. Г орке. По ее словам, сейчас многих девушек-рядовых откомандировывают из армии. Получается: понравишься — выгонят, и не понравишься — тоже! Уж не говоря о тех девчонках из рядового состава, которых увольняют из армии по беременности (с беременными женщинами, относящимися к комсоставу, дело сложнее: для них существуют соблюдаемые и в армии сроки декретных отпусков). Кстати сказать, деревенские девушки, попавшие в армию вопреки своей воле, по мобилизации (в городах о таком пополнении вооруженных сил даже и не слыхивали) рассказывали, что их матери советовали им поскорей забеременеть, лишь бы скорее вернуться домой живыми; тем более что женихов на селе не было и не предвиделось.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

24 сентября. Район Цукай, от Мадоны 59 км Письма: маме (№ 33), Алеше (№7). Заняли ст. Таурупе Нас упомянули в сводке Совинформбюро. Начштаб (Турьян) имеет наглость полагать, что надежно «прикрыт» нашим браком и что ему теперь все можно. Ох уж и скандал я ему закатила! Кажется, он все-таки опешил. Хотя, очевидно, совершенно не способен понять, что не все устроены так, как он.

27 сентября. Письма: маме (№ 36), Алеше (№10). Хутор Дреймани, 75 км от Мадоны. Все мне безразлично. Произошел внутренний ПЕРЕЛОМ — надоело воевать. Все мысли — о мире, о своем доме, о семье, о будущем... Сама на себя не похожа.

Но «ум с сердцем не в ладу»: ум пока еще не велит «переламываться», мало ли кому что надоело! Терпи!

Письмо от Кости.


В нашем расположении появилась спец -рота. Впервые такую вижу. Она состоит из немцев, ранее попавших в плен и «перекованных» в специальном учебном заведении. Теперь это наши солдаты. Они ходят в разведку под командой двух настоящих советских офицеров из которых один говорит по-немецки довольно прилично, а другой - почти никак. Все они носят нашу форму, а, идя на задание, переодеваются в немецкое обмундирование (наши офицеры, конечно, тоже), их перебрасывают в немецкий ближайший тыл, и там они изображают немецкое подразделение, «отставшее от своих». Конечно, их русские командиры там даже рта раскрыть не могут, чтобы не обнаружить себя своим «нижегородским» немецким произношением. На нашей стороне эти немцы оружия не носят, а «для дела» берут немецкие автоматы, которых им, однако, ни разу не пришлось пустить в дело. В нескольких операциях, успешно проведенных ими, они собрали много полезных разведданных, не сделав ни одного выстрела и каждый раз «прихватывая» на обратном пути какого-нибудь зазевавшегося соотечественника, предпочтительно старшего офицера. Потерь в этой роте пока не было. Многие ее бойцы уже имеют правительственные награды. Вся эта странная компания мне очень обрадовалась: появилась возможность, не напрягаясь, обсудить с собственным начальством разные дела, да и вообще «просто потрепаться». Я со свойственным мне авантюризмом с удовольствием бы поучаствовала в их делах, но этом даже речи не могло быть, потому что женщин в немецкой армии ближе пятидесяти километров от линии Фронта просто нет. Мое присутствие могло бы подставить, а подозрение и погубить всю группу. На почтительном расстоянии от передовой женщин много: они служат в основном связистками - телефонистками, радистками, телеграфистками. ...закрыть

[belkafoto.livejournal.com]

2 октября. Письма маме (№ 39, 40), Алеше (№14,15). Вернулись на хутор Дрейманис. «Сознательные» местные мальчишки принесли начальнику штаба топокарту, забытую НО-2 Горбатенковым, когда мы в прошлый раз уходили отсюда. Теперь он пытается свалить вину на меня. Но тут есть важный нюанс: на карты разведотдела наносятся только данные о противнике (оборонительные сооружения, обстановка), и они не являются секретными, за них не надо расписываться и отчитываться; а на карты оперативного отдела наносится наша обстановка, и именно поэтому они являются секретными, за них расписываются и за них отчитываются. А обстановка противника, если она на них даже нанесена, на секретность не влияет. Горбатенков же, будучи мелочно самолюбив (чем он, дескать, хуже офицера оперативного отдела), изготовлял «хитрые» гибриды. Он постоянно бегал к оперативникам и наносил на свою «разведывательную» карту нашу обстановку. Эту карту он засунул за обшивку землянки и, в конце концов, там забыл. Ее- то ребятишки и принесли. На ней сразу было видно, что обстановка синим цветом (т. е. обстановка пр-ка) была нанесена моей рукой, а обстановка красным цветом (т. е. наша) — рукой Горбатенкова. Он долго ныл, прося меня взять вину на себя, потому что мне ничего не будет, так как я за секретные материалы не расписывалась, а ему грозят серьезные неприятности. И я, дура, согласилась не доказывать своей невиновности. В результате я получила 13 суток гауптвахты. Впрочем, «сутки» офицеры не отсиживают, у них просто вычитают

соответствующую сумму из денежного содержания. Горбатенков же не только не вернул мне этих денег, хотя и обещал, но, «идя навстречу пожеланиям» НШ Турьяна, стал требовать, чтобы меня как «проштрафившуюся» перевели из штаба дивизии в штаб полка (к Сафонову, в 261-й сп). Вот уж воистину добрые дела наказуемы.

[belkafoto.livejournal.com]

15 октября. Письма: маме (№ 49), Алеше (№ 25, 26). От мамы № 8, от Алеши (№ 19). Наш марш закончен. Особенно тяжело далось мне начало: к исходу дня не ноги болели и не спина, а затылок. Казалось, голова не держится на шее. И во сне, как на привалах, так и по ночам, мерещилось, что продолжаю идти. Если бы не соблюдала строжайшим образом «водный режим», не пила бы только на привалах и в меру, я вообще бы не выдержала. Но справляться с этим ограничением, для большинства почти совершенно неприемлемым, было как раз не трудно. Я не изнывала от жажды, возможно, потому что всю жизнь мало пила.

28 октября. Мы в подчинении 124-му ск, где переводчиками Сахаров и Барменков. Сейчас в 42-й ск входят 123-я, 124-я и 110-я сд, а в 124-й ск — 123-я, 48-я и наша, 2-я сд. Очень печально на душе. Пропал кураж, устала, хочется мирной жизни. Но и дойти собственными ногами до победы — тоже хочется.



1 ноября. В ночь со вчера на сегодня во время перехода в Миллер-Оганас вдруг появился Алеша! Как хорошо, что благодаря нашему «семейному шифру» мы всегда знаем из писем, где находится каждый из нас. По последнему моему письму Алеша понял, что я недалеко, и вот — пришел. Нам с ним досталась отдельная землянка, скорей песчаная нора, но на двоих. Тоже праздник. Через несколько часов, ближе к вечеру я опять осталась одна. Праздник кончился. Алеше пора было возвращаться в свою часть.

[belkafoto.livejournal.com]

6 ноября. Письма маме (№6), Алеше (№7),

Письмо мамы (№ 25): сообщает о Л.Р.Зиндере и С. Д. Кацнельсоне, о своем разговоре с А.П. Рифтиным. А. П. Р. ей сказал что я — «дитя двух стихий». Очевидно, он подразумевал мою индоевропейскую и «клинописную» языковую подготовку А.П. Р. предложил попытаться отозвать меня с фронта, мама уцепилась за его идею. Думаю, что пока это пока еще преждевременно.

Было заседание, торжественное, в честь Октябрьской годовщины. Ничего особенного, но вполне прилично и чинно, даже никто не перепился. Потом получила три письма от Алеши, одно из них - поздравительное ( у нас дома Октябрь никогда не считался семейным праздником).

11 ноября. Месячные. Увы, моя беременность опять не состоялась. А так хочется «в мамы»

22 ноября. Опять отдаем личный состав (у начальства «семь пятниц на неделе»). Оставшимся выдали зимнее обмундирование. Дежурю по кухне — называется «офицерский надзор». Хоть какое-то дело.

Письма: маме (№ 24), Алеше (№ 30); от мамы (№ 12), от Иры Ага. Она — Володина одноклассница и первая его любовь. Эта любовь длилась едва ли не до более тесного знакомства со мной, хотя с Ириной стороны это было лишь Дружеское расположение: она уже давно была замужем и растила сына. Любопытно, что я не ревновала Володю к ней, он мне был дорог вместе со всей своей биографией, всем своим окружением и моей тезкой в том числе.

[belkafoto.livejournal.com]

Анекдот: «Родину любишь?» — «Люблю!» «На фронт пойдешь?» — «А если меня убьют, кто будет Родину любить?»

27 ноября. Хорошо! Живу в гостях у Алеши. Вокруг Алеши симпатичная и дельная публика. Просто удивительно, как часть на часть, штаб на штаб не приходятся. У них много немецких материалов. Я с радостью помогаю. Меня бы здесь с удовольствием взяли. Но теперь это почти нереально. Предстоит последний ночлег в гостях.

28 ноября. Возвращаюсь в свой полк. Кончились подаренные нам хорошими людьми (и судьбой) двое суток. (Но мы потратили их не зря — 10 августа 1945 года родилась наша дочка Оля!)

2 декабря. Все! Со всеми переходами- переводами закончено: в 8.00 двигаемся в путь. Опять железнодорожный эшелон. Шауляй. Радвилишкис.

Письма: маме (№ 30), Алеше (№ 5).

Впервые услышала выражение «погореть» в смысле «потерпеть неудачу» (погореть на чем-либо).

8 декабря. Письма: маме (№ 36), Алеше (№11), тете, Кате С. Получаем большой «груз» (т. е. пополнение) из Молдавии. Месячных нет. Ура! Я, кажется, беременна.

[belkafoto.livejournal.com]

14 декабря. Заметно похолодадо. Вокруг только и слышно на разные голоса: «Жимно... жимно... жимно...» По-русски было бы «зимно», т. е. «ХОЛОДНО», как зимой. Польские ребятишки босы (буквально!) и голы (скорей, полуодеты). Мы с Таней уже отдали хозяйским детям свои запасные зимние вещи: рейтузы, носки, варежки... Но разве это спасет?! Я явно беременна: захотелось клюквы, а здесь ее не знают или назыают иначе, а моего описания и рисунка не понимают…

18 декабря. Письма: маме (№ 44), Алеше (№ 19). Поташнивает, болят груди (не сильно).

1945

[belkafoto.livejournal.com]

5 января. Письма: Алеше (№4), маме (№ 4); бандероль домой (словарь ин. слов). Снова в подразделении ЧП — самострел; и в прошлый раз был самострел, а никакая не граната, — это так, сначала скрыть пытались. Мне писем нет.

[belkafoto.livejournal.com]

8 января. Письма: от мамы (№10, 12, 28.12.44). Весь день ушел на поездку в МСБ-91. Доктор Винокурова находит у меня явления токсикоза беременности и пишет направление к «гЕнИкологу» Пойду на днях в ТЭГ-1784. Теперь моя судьба отчасти в моих руках. Только я опять не знаю, чего хочу — сразу уехать (если, конечно, предложат) или еще поучаствовать в предстоящем нам настоящем наступлении. Ну и авантюристка же я!

28 января. С откомандированием в Ленинград У Д-ра Шашевой ничего не получилось (что называется, спасибо на добром слове). Сегодня выписана из ТЭГ-1784 в распоряжение ОК 50-й армии. Турьян надо мной более не властен. Хотя врачи при помощи хитроумных расчетов и увеличили срок беременности до трех месяцев, я-то

знаю, что всего четыре недели. И уже такие серьезные перемены в моей судьбе.

Интересно только, как и когда мне удастся догнать этот самый ОК — ведь наш фронт пришел в движение: уже несколько дней идет успешное наступление. На попутной машине майора Шингаровского отправляюсь из г. Кнышина, где находится госпиталь, из которого я выписана, через Моньки - Осовец - Граево в Восточную Пруссию, в автобат 50-й армии. Но здесь оказывается, что до Йоганнесбурга, куда уже переехал ОК 50-й армии, еще 30 км.

Рассказывают о богатых трофеях. Но, строго рассуждая, какие могут быть трофеи? Государственное принадлежит государству, не одному, так другому, а частное, личное принадлежит лицам, даже если они разбежались - ведь все равно вернутся, куда им деваться. Помню, какую неловкость я испытывала в дер. Райкузи в сентябре 1941 года, беря припрятанные в печке тарелки и чашки, хотя и понимала, что вот-вот сюда придут немцы, а хозяева если когда-нибудь и вернутся, то на пепелище, и до посуды ли этой будет им тогда. И все-таки, все-таки…Можно возразить, что то были свои, а теперь - враги, немцы. Но разве мы с народом воюем? Мы же воюем с армией. Опять же их армия и неармия неорганизованно и организованно грабили у нас все подряд. Так ведь это их армия и их администрация, которых мы называем грабь- армией и грабь-администрацией!

Кем же при подобных обстоятельствах становимся мы. Однако такие мои соображения, будь они произнесены вслух, не имели бы ни малейшего успеха. Все бы завопили: «У войны свои законы!»

Три последних приказа Сталина позволяют судить масштабах нашего наступления; ну и, конечно, сумятица на дорогах тоже. Мчатся наши машины, движется на техника, мечется бесхозный скот, бредут недавние военопленные, передвигается местное население, нагруженное всяким домашним скарбом, с тачками, неболь повозками, детскими колясками, несутся наши связисты, оседлавшие трофейные велосипеды, тащатся, поддерживая друг друга несчастные старики.

[belkafoto.livejournal.com]

30 января. Продолжаю «догонять» отдел кадров, присоединившись ко 2-му эшелону, но продвижение действующих частей происходит так быстро, что «нагнать» ОК пока не удается. Еду вместе с начальником второго отдела управления тыла майором Васильевым. Ночую с девушками из его штата. Нам отвели (на одну ночь) двухэтажный дом местного глазного врача. Внизу прекрасно оборудованный кабинет, приемная, комната ожидания, гостиная. Наверху жилые комнаты-спальни, потрясающая детская, в которую вмонтирован разборный четырехэтажный игрушечный дом, электрифицированный, меблированный, «заселенный» куколками соответствующего масштаба. Хозяева сбежали, оставив все в полном порядке, будто ушли ненадолго, а наши солдатики еще не успели здесь все перевернуть. Нас было три девчонки, и мы, как дурочки, играли до глубокой ночи «в мирную жизнь» в этом игрушечном доме и только потом вынули из шкафов свежее постельное белье, пижамы и т. д. И устроились на ночь так, как дома не бывало. Выспались на славу. Утром поменяли свое солдатское нательное белье на чистое и отлично выглаженное хозяйское — Решили, что такой ущерб они переживут, если вообще м выпадет счастье вернуться живыми и в доме еще хоть что-нибудь будет цело.

Зайдя в соседний дом, где разместилось наше начальство, мы узнали, что поздно вечером, пока мы, взрослые военные тетки, играли в куклы, случилось неслыханное ЧП: какая-то военная девица из нашей части, расквартированной по соседству, ничего лучшего не придумала, как, переодевшись в гражданскую одежду (ею набиты все шкафы), выйти прогуляться. Некий солдат-нацмен, казах или таджик, затащил ее в укромное местечко и изнасиловал, невзирая на ее вопли, — то ли он не понимал по- русски, то ли сделал вид, что не понимает, а с немками, как полагают наши солдаты, сам Бог велел так поступать. Она явилась вся зареванная к начальству, но там было не до нее, и ей было сказано, что сама виновата — ходи по форме. Не рядись в немецкие тряпки. Кто с вами будет там разбираться! Сама должна понимать, что солдаты ни одной местной бабы не пропустят. Разве не видишь? Все немки попрятались. А ты, дура, вырядилась и вылезла. Пеняй на себя.

[belkafoto.livejournal.com]

31 января. Письма: Алеше (№17), маме (№17).

Держим путь дальше. Интернационал на дорогах. Горе народное — до слез… По отличным немецким дорогам наши машины несутся потоком, и только слышен шорох воздушной волны, отражаемой на краю дороги каждым деревом в отдельности: вжик… вжик… А по обочинам плетутся люди: поодиночке и семьями, со скарбом и без, старички с палочками… Бредут, спасаясь, неизвестно куда: тут и гражданское население, и немецкие солдаты, отставшие от своих частей, без оружия, уже никого не интересующие, и выпущенные из освобожденных лагерей бывшие несоветские военнопленные — какой-то дорожный интернационал… Мутный горестный поток... Думаю о наших беженцах, которым приходилось еще хуже... Но жалко всех.

1 февраля. Добрались до Пейтшендорфа. Здесь мне надо менять попутчиков, потому что у прихватившего меня с собой майора Васильева дальше и направление. Он поручает меня заботам тылового капитана-воздыхателя одной из штабных машинисток, которого я при каких-то обстоятельствах уже видела раньше, а сам уезжает. Идя к машине этого капитана, стоящей где-то по соседству, мы пересекаем с ним центральную площадь. Но тут появляется невесть откуда взявшийся низкорослый совершенно расхристанный майор, без шапки, без шинели, в гимнастерке без ремня и с расстегнутом воротом. Он неуверенной походкой пересекает нам путь и, устремив на меня бешеный взгляд побелевших глаз, выкрикивает какие-то пакостные антисемитские слова и замахивается, собираясь ударить по лицу. Он, конечно, вдрызг пьян, но я, ощутив личную угрозу, ничего не соображая, выхватываю пистолет и успеваю произвести выстрел, прежде чем сопровождающий меня капитан начинает как-то реагировать… Выстрел, к счастью, получается вверх, но его звук все привел в движение: мой попутчик сгребает меня в охапку и быстро-быстро уволакивает прочь, в ближайший переулок. Тем временем и майора уводят прибежавшие на выстрел его собутыльники. К счастью, тем дело и кончилось, но меня всю трясет… Я еще ничего не соображаю… А начав соображать, дивлюсь, как это мой спутник не вмешался раньше: мог же он отшвырнуть зарвавшегося подонка. Неужели старшинство этой пьяни по званию до такой степени парализовало нашего капитана?

Но как бы то ни было, инцидент исчерпан. И не худшим образом. Однако лучше было все-таки поскорее убраться подобру-поздорову.

[belkafoto.livejournal.com]

6 февраля. Трофеи. Солдаты шастают в городах и мелких населенных пунктах (деревень в нашем понимании здесь просто нет) по брошенным хозяевами лавкам, домам и квартирам, хватают в отсутствие хозяев, что вздумается, впрочем, и присутствие хозяев мародеров не смущает — могут и убить. Сама видела трупы в гражданской одежде в брошенных домах и квартирах. Берут то, что можно напялить на себя или рассовать по карманам. А следом приходит тыловое, а иногда и нетыловое начальство, располагающее транспортом, и вывозит имущество, некоторые — вагонами. О магазинах и магазинчиках и говорить нечего: двери взломаны, витрины и окна разбиты, что не растащено, то поломано, испорчено, загажено.

Может быть, именно вид бессмысленно испорченных вещей после нищеты, которую я недавно наблюдала в многодетных деревенских польских семьях, да и в родном городе, где все, что годилось для обмена, было обменено на пищу, заставило меня уступить искушению и совершить грехопадение — взять чужое. Правда, уже тогда, когда оно стало ничьим.
А было это так. Однажды я обратила внимание, что бойцы, которые заходят к нам в разведотдел, сморкаются в какие-то странные тряпочки с завязками. При ближайшем рассмотрении это оказались новенькие распашонки. Тут уж я не удержалась и спросила, где взяли. Меня привели к соседнему дому, где в подвальчике помещался разгромленный магазин детского приданого, частью смятого и разбросанного, частью еще лежавшего в коробках. Слаб человек, а женщина, ожидающая ребенка, — тем более. Позарилась! Благо после перехода государственной границы в войсках разрешили отправлять на родину посылки весом до десяти килограммов, конечно, прекрасно при этом понимая, как это будет способствовать мародерству. Вот и я подалась в мародеры: собрала полный комплект приданого для своего будущего младенца — получился весьма объемистый пакет, который в будущем должен был мне весьма пригодиться.

[belkafoto.livejournal.com]

10 февраля. Письма: маме (№ 22), Алеше (№ 23, 24). С подполковником Булович, дамой весьма опытной, весь день занимались приказами о мобилизации немецкого мужского населения на разные хозяйственные работы.

Кто-то принес немецкую книгу, рассматривающую на вполне серьезном и интеллигентном уровне вопросы сексуальной жизни. В Германии такая литература есть едва ли не в каждом доме. Полагаю, что и в других странах тоже.

17 февраля. Письма: Алеше (№ 29), маме (№ 27). Приказ Главнокомандующего Черняховскому в связи со взятием городов Вормсдитт и Мельзак. Упоминается часть Перевозчикова, т. е. моя 2-я сд (а я из-за этого мерзкого Турьяна не там). Переезжаем на хутор возле деревни Лотербах. Удобные просторные комнаты, без обоев, просто оштукатуренные, но очень аккуратно и каждая комната своим цветом. Печи в виде кафельных параллелепипедов, коричневых, бежевых, фиолетовых и др., поставленных на небольшом расстоянии от стены. В каждой печи — духовой шкаф с латунными дверцами, а топка, поддувало и ящик для золы могут закрываться герметически — тяга при этом прекращается и горение, разумеется, тоже, так что никакие вьюшки-заслонки уже не нужны, а угореть невозможно. Это весьма существенно, так как топят здесь брикетами из спрессованного бурого угля, припасенного в подвалах, наверно, не на одну зиму. Хозяев, разумеется, нет — разбежались, понимая, что встреча с войсками ничего хорошего сулить им не может.

[belkafoto.livejournal.com]

20 февраля. Письмо Алеше (№31)

С момента перехода границы Германии характер нашего питания совершенно изменился: хозяйственники почти, а иногда и совсем перестали брать продукты на наших складах и перешли на «подножный корм», доставаемый ими по собственному усмотрению в брошенных немецких продовольственных складах и покинутых магазинах, фермах, крупных сельских хозяйствах и т. п. «Снабжение» молоком, мясом и свининой осуществляется прямо на дорогах, по которым бродят брошенные на произвол стада недоенных коров и прочей живности, создавая подчас серьезные транспортные проблемы, так что едущим приходится применять значительные усилия, чтобы их как- то растолкать и прогнать с пути… Мало того, на далеко не первом году войны во всех домах, городских и сельских, во всех квартирах кладовки ломятся от разных припасов и стеклянных банок с домашними консервами, мясными, овощными и фруктовыми. Все эти плоды домашней кулинарии куда более по вкусу нашей военной публике, чем стандартный военный паек или даже пища, приготовленная на наших полевых кухнях из трофейных продуктов. И только маринованного винограда никто, кроме меня, не ест. Учитывая мое состояние, не приходится удивляться, что меня «тянет на кисленькое», и я вовсю «витаминизируюсь», поглощаю банку за банкой. Почти в каждом подразделении находятся два-три доброхота, готовые, помимо своих обычных обязанностей заняться поиском «трофейного» продовольствия и даже приготовлением пищи из него. Так и живем.

[belkafoto.livejournal.com]

28 февраля. Один из наших сержантов рыщет по округе, заводит шашни с местными женщинами. Где только он их находит? Ведь все спрятались! Полагаю, что его контакты происходят, как бы это выразиться, не на вполне добровольной основе. Я по этому поводу скроила презрительную мину. А он мне «объясняет»: «Это я мщу!» Смотри, говорю, домстишься до венерического госпиталя. Таким образом, я пытаюсь его притормозить, понимая, что доводы морального характера на него никакого впечатления не произведут. Интересно, что, в конце концов, как мне рассказывали позже, он действительно попал в это самое медицинское заведение; мы о таких сперва и слыхом не слыхали, но в 1945 году они появились едва ли не при каждой армии.

[belkafoto.livejournal.com]

2 марта. Письма: Алеше (№2), маме (№1). Буран. Удивительно, что обычные армейские разговорчики о неверности жен и мужей, к которым за годы войны можно было давно привыкнуть, теперь меня задевают, хотя я, конечно, виду не показываю. Очень волнует отсутствие писем — прямо почти до слез. Хотя умом я не могу не понимать, что в обстановке наступательных подвижек застревание почты неизбежно.

7 марта. Взят Кельн (разумеется, это на совсем другом фронте). Спор с одним из переводчиков, Вулахом, о демократии. Вулах — симпатичный человек. Он — еврей, переселенный до войны из Польши в Среднюю Азию и там призванный в армию. Он знает жизнь с другой, неизвестной мне стороны. Другой интересный собеседник — майор Каганович, три года проработавший в Швеции, в Стокгольме. От такой работы и от такого общения жалко уезжать, но быт не для моего положения, и вообще пора.

11 марта. Близко Кенигсберг и море. Пока стоим в обороне. Полгода со дня нашей с Алешей свадьбы. Ох, как тревожит меня будущее и как, невзирая на расстояние, меня влечет к Алеше.

Конечно, любовь к Володе остается чем-то отдельным, не поддающимся описанию и неповторимым. Здесь — другое, более приземленное, более простое, более наивное, но и более телесное и властное: может быть, потому что я физически дозрела, а некоторые интеллектуальные критерии, если честно себе признаться, за три года фронта притупились. Как-то мы будем жить дальше?

[belkafoto.livejournal.com]

13 марта. Была в ОК армии (50-й), виделась с полк. Меньшовым, майорами Скибой и Коротиным. Получила КОМАНДИРОВОЧНОЕ ПРЕДПИСАНИЕ В ЛЕНИНГРАД. Повстречала в ОК Матюшкина, кадровика из 2-й сд — «Ходит спесь, надувается!» Странно, что это с ним? Ведь он был едва ли не единственный, кто нас поддерживал в нашей «бракосочетательной затее». Или он был тогда двуличен? Или ему влетело, когда я, попав в госпиталь, ускользнула из лап Турьяна? Но как Матюш- кин мог этому помешать? Вообще только позже, возвращаясь мыслями к своей службе во 2-й сд, я поняла, что с самого начала по непонятной мне опрометчивости напрасно согласилась, имея направление в штаб корпуса, поехать в дивизию — ведь там у меня был гораздо более низкий ранг, тем более что мне уже было известно, что ШТАТНОЙ ДОЛЖНОСТИ ПЕРЕВОДЧИКА В ШТАБЕ ДИВИЗИИ ВООБЩЕ НЕТ и что меня, следовательно, с самого начала будут числить (не доводя это до моего сведения) в штабе одного из полков (возможно, 261-го), так что формального понижения при ПЕРЕМЕЩЕНИИ из штаба дивизии в штаб полка даже и не было — была лишь «перемена адреса», и Матюшкин не мог об этом не знать — ну, да Бог с ним! Теперь уже до самой демобилизации я буду числиться по этому самому 261 - му сп. Это могло бы иметь значение, только если бы я собиралась делать военную карьеру. Чего не будет.

[belkafoto.livejournal.com]

15 марта. Наши войска заняты расчленением Кенигсбергской группировки противника. Продолжаю дожидаться оформления аттестатов.

Пришла открытка от мамы: Алеша был в Лунинце.Чувствую себя виноватой перед Алешей за свое тайное недоверие к нему. Затеянные мамой демарши относительно откомандирования Алеши для обучения в Транспортную академию пока не удались: это может стать возможным не раньше начала следующего учебного года, т. е. осени, если вообще окажется возможным и будет кому-нибудь нужно. Любопытно, что мама пытается пройти по дорожке, проторенной ею во время Первой мировой войны, когда она ухитрилась вытащить с передовой своего кузена врача Бориса Дунаевского, впихнув его в Военно-медицинскую академию. По моим наблюдениям, такие «финты» проходят либо при наличии очень высоких связей, либо при большом обаянии молодой женщины, обратившейся с соответствующей просьбой к высокопоставленному лицу. Ничего такого в нашем случае нет.

[belkafoto.livejournal.com]

20 марта. Добралась до Вильно. Отсюда ходят поезда. День в Вильно. Башня Гедимина. Костелы. Женщина, на коленях преодолевающая подъем ко входу в костел. Могила Черняховского с временным памятником. Банк на ул. Ягайло.

23 марта. Ошеломлена ценами: чулки 300 р., моток мулине — 35 р., тарелка — 40 р. и т. д

27 марта. Прибыла в Ленинград в 13.30. Узнаю, что полтора месяца тому назад, 6 февраля 1945 г., скончался Александр Павлович Рифтин. Ему было всего лишь 45 лет. Его раннему уходу немало поспособствовал ректор Ленинградского университета А. А. Вознесенский, лишивший его деканства и профессорства и, главное, на корню подрубивший осуществление прекрасной идеи А. П. Рифтина о необходимости единой филологической и лингвистической подготовки, одинаково основательной Для специалистов по всем языкам, в том числе и восточным. Выделение восточного факультета, как и предсказывал Александр Павлович Рифтин, привело к массовому производству на протяжении более 50 лет дипломированных востоковедов, не разбирающихся в языкознании (единичные исключения здесь ничего не меняют).

[belkafoto.livejournal.com]

31 марта. Письмо Алеше (№16). Была в гарнизонной поликлинике у майора мед. службы по фамилии Сацка. Определила беременность 23 недели. Теперь меня из горвоенкомата направляют в отдел кадров Ленфронта.

В горвоенкомате считают, что я еще «не дослужила» до декретного отпуска. Видимо, на фронте и в тылу действуют разные «нормативы»: это рядовых увольняют по беременности без проволочек, а офицеров нет. Они получают, как гражданские, декретный отпуск по тем же правилам — за 8 недель до родов: вот если бы я собиралась рожать в конце мая, тогда — пожалуйста, а раз позже, то будьте ласковы, езжайте обратно. Это, конечно, чушь! Никуда обратно я не поеду. Не в моем положении этот обратный путь проделывать, чтобы в бедламе только что взятых с бою городов разыскивать свой штаб. Эти военные чиновники просто не понимают, что говорят. Но не буду же я им рассказывать, как перед отъездом из штаба 3-й армии вытряхнула и раздала из своего вещмешка все его содержимое ради того, чтобы затолкать в него подростковое пуховое одеяло («взрослое» не помещалось), не давшее мне замерзнуть и простудиться в открытых грузовых попутках; как нужно задирать ноги и подтягиваться, чтобы, опираясь на колесо, перебраться через борт такой попутки; как крепко нужно держаться, чтобы поменьше трясло, когда едешь в кузове, и не вытрясло бы душу и будущего младенца, и чтобы плохо закрепленные перевозимые предметы не покалечили тебя…

А чего стоят попутные ночлеги в случайных местах со случайными попутчиками? В нашем боепитании знали, что делали, когда оставили мне пистолет — он все-таки обеспечивал мне если не безопасность, то хотя бы чувство некоторой защищенности — ведь в прифронтовой полосе все дороги и ночные укрытия забиты случайным военным и невоенным людом, и я еще не успела забыть «встречи» с белоглазым майором. Разумеется, с фронта в тыл добираться легче, чем наоборот, потому что в СВОЕЙ фронтовой полосе как-то ориентируешься, а дальше уже существует какой-то налаженный порядок. Если же ехать из тыла на фронт, то разобраться в НОВЫХ для тебя фронтовых условиях и с собственной топокартой трудно, а откуда она у тебя будет, собственная, пока не доберешься до СВОЕЙ части, кто тебе ее даст? А путь обратно в Ленинград, по мысли «умников» из горвоенкомата, я должна буду проделать в конце седьмого месяца беременности. Ну что тут скажешь об умственных способностях и рыцарских качествах этих мужчин! Но объясняться с ними совершенно бессмысленно. Надо что-то предпринять через врачей.

На улице встретила университетского профессора Соломона Давидовича Кацнельсона. Почему-то сперва приняла его за другого университетского преподавателя, Менделя, но впросак не попала, вовремя нашлась.

[belkafoto.livejournal.com]

2 апреля. Письмо Алеше (№3). Ходила в женскую консультацию, там мне выдали справку на получение карточки на дополнительное питание. Что-то я пока в этих гражданских льготах не очень разбираюсь. В отделе кадров Ленфронта два бурбона-подполковника Мельник и Ангелов — предписывают мне ЕХАТЬ ОБРАТНО! Я едва не рассмеялась им в лицо. Пока доберусь, Кенигсберг скорее всего уже будет взят, произойдет перегруппировка армий, и что же, я так и буду по всей Германии бегать за своей 50-й, пока не рожу где-нибудь в пути? Или пока не кончится война? Нет уж, дудки, надо искать выход у медиков. У них более разумный взгляд на материнство.

3 апреля. Выход — госпитализация, потому что из госпиталей выписывают не в прежнюю часть, а в резерв. Тем самым была бы перерезана пуповина (да простит меня Бог за родовспомогательную терминологию), которая связывает меня с 50-й армией, находящейся за сотни километров (многовато для пуповины) от Ленинграда.

4 апреля. Письмо Алеше (№ 4).

У меня нашлись общие знакомые с подполк. мед. сл. Ягуновым, начальником госпиталя 1443, который находится в здании клиники Отта, рядом с ЭГ-1012, где я работала в феврале — апреле 1942 г. и до сих пор работает мама. Гинекологическая клиника там тоже продолжает существовать и тоже находится в подчинении у Ягунова. По его просьбе одна из сотрудниц клиники д-р Гуревич согласует вопрос о моей госпитализации с фронтовым гинекологом Шполянским, и тем самым все мои проблемы будут решены.

11 апреля. Письмо Алеше (№ 11). Выписана из госпиталя в Резерв Политуправления ЛФ (на Кирочной ул.). Таким образом, решена главная проблема: разговоров о возвращении за тридевять земель в 50-ю армию больше не будет. А полежать в специализированной клинике и обследоваться оказалось очень полезно и советы получить — тоже, особенно если учитывать культивируемую у нас безграмотность во всех этих делах.

[belkafoto.livejournal.com]

3 мая. Письмо Алеше (№4). Пришли письма: от Алеши (за 15.04), от Иры Ага.

Наши войска соединились с союзниками в Виттенсберге и Виттенбурге.

Снова ссора с мамой из-за… сломаной крышки от завтрачницы, той самой пластмассовой коробки, в которой мама в день смерти Мили везла мне через весь город свою порцию компота, еле передвигаясь из опасения рас плескать, а я тем временем вся встревоженная ждала ее возле госпиталя в Александро-Невской лавре. Конечно, я с тех пор ненавидела эту чертову коробку, но, разумеется, не настолько, чтобы ее нарочно ломать.

14 мая. Письма: Алеше (№17); от Алеши (за 26.04). Пришла моя посылка из Восточной Пруссии с детским приданым. Вещицы — загляденье. Таких крохотных распашонок, на самые первые месяцы жизни, от одного до трех, у нас вообще не шьют, и шовчики такие невообразимо нежные… а комбинезончики трикотажные, а слюнявчики с картинками и т. д. Поскольку это вовсе не взято из семейного комода, а выбрано из торговых коробов в разгромленном магазине, то совесть меня не гложет.

Сходила в «Форум» — посмотрела прелестный фильм «Серенада Солнечной долины»!

[belkafoto.livejournal.com]

16 июня. Письмо Алеше (№17); от Алеши с 11 июня ничего нет!

Иду к помощнику прокурора Пальму. Оказывается, в домохозяйстве ничего лучшего не придумали, как попытаться изъять у нашей семьи вторую комнату (и тем самым превратить нашу квартиру в коммунальную). Иду на прием к секретарю Василеостровского исполкома т. Коренкову. Повезло. Именно таким должен быть депутат. Он тут же ЗВОНИТ Пальму, указывает на ПРОТИВОЗАКОННОСТЬ попытки ухудшить жилищные условия фронтовички. Тем более что нас скоро будет трое и даже четверо (мама, я, ребенок и муж). (Это как раз то самое, что впоследствии получило название «телефонного права»: есть кому заступиться — и ты прав, некому — извини, подвинься. И никому не докажешь своего ЗАКОННОГО права: тебя в упор не будут слышать. То, что в данном случае чиновник действовал БЕСКОРЫСТНО, следуя закону и гражданским чувствам, говорит о его высоких личных качествах, но результат мог бы быть тем же самым, если бы он действовал не по закону, а «по понятиям», или «по блату», или за взятку.)

[belkafoto.livejournal.com]

27 - 30 июня. Мы в Москве. Вместе! Тетины призывы быть ночью поосторожнее (а она — микропедиатр и знает что говорит) мы легкомысленно пропускаем мимо ушей. И опять судьба меня милует — никаких дурных последствий.

8 июля. Еду в Гатчину, в Резерв. Среди прочих дел интересуюсь перспективами демобилизации. В ответ полк. Покровский в категорической форме предупреждает, чтобы и не надеялась: «Есть приказ — переводчиков не увольнять. После декретного отпуска как миленькая поедете в Германию — там работы непочатый край: дадут вам квартиру, приставят к ребенку няню, и будете служить как минимум до общей демобилизации». Но я пришла в армию ДОБРОВОЛЬНО, а теперь, после

Победы, МОЯ ДОБРАЯ ВОЛЯ КОНЧИЛАСЬ — я хочу учиться, вернуться в университет, ждать мужа «на гражданке» как теперь говорят. «Я же вам сказал приказ. И не о чем рассуждать. Явитесь после отпуска. Можете быть свободны, тов. мл. лейтенант». Ничего себе, поговорили о перспективах…

[belkafoto.livejournal.com]

10 августа. Проснулась рано утром в каком - то тревожном состоянии. Но схваток не было. Посоветовалась с мамой, и мы решили не мудрить и отправились в роддом. Не спеша дошли до клиники Отта, я опустила в почтовый ящик на здании Академии наук открытку Алеше, и мы с мамой вошли в вестибюль клиники. Здесь в меня «вцепились» медсестры приемного покоя, и я простилась с мамой, едва успев ей сказать, чтобы не ждала, потому что, как мне кажется, сегодня еще ничего не будет. И ошиблась. Меньше чем через час я легко и быстро родила здоровую девочку весом в три с половиной килограмма. В момент родов ко мне подошел проф. Белошапко и сказал про поднятого акушеркой ребенка: «Ишь, какая крепенькая!» Окончание «-ая» меня смутило (я хотела сына), и я спросила: «Девочка или мальчик?» «Девочка», — ответил Белошапко. Я скривила физиономию. «Что, недовольны?» — спросил в свою очередь Белошапко. «Ну, уж ладно!» — сказала я великодушно и тут же вполне смирилась со своей судьбой, которая оказалась куда дальновиднее меня. Сперва соединившись, мы с Алешей ужиться не сумели и через два года разошлись; воспитывать мальчика без отца было бы значительно сложнее.

Пока я лежала в послеродовом отделении клиники Отта, стало известно, что американцы взорвали атомные бомбы над японскими городами Хиросима и Нагасаки и что Япония капитулировала. Таким образом, война на Дальнем Востоке закончилась раньше, чем Алеша доехал до места назначения, и опасность его гибели перестала давить могильной плитой на наши живые души. Весь ужас атомных бомбардировок мы начали осознавать позже.

Выписались мы с Оленькой на несколько дней раньше, чем полагалось. У меня не было осознанной причины спешить: просто я как человек, никогда не живший в коммуналках, уж очень не люблю больничный быт. Между тем досрочная выписка оказалась большой удачей, потому что в клинике Отта, где так хорошо было роженицам, младенцам было плохо: они там постоянно простужались. Оля же расхвораться не успела и отделалась легким кашлем, который мы в домашних условиях быстро вылечили, тогда как многие дети, рожденные одновременно с ней, но пробывшие в клинике дольше, успели заболеть воспалением легких, и задержались со своими мамами до тех пор, пока оно не было вылечено.

[belkafoto.livejournal.com]

Издание: Дунаевская И. От Лениграда до Кёнигсберга: Дневник военной переводчицы (1942-1945). М., 2010.

Дунаевская И.М. Дневник военной переводчицы // Звезда. 2010, № 5.

ДунаевскаяИрина Михайловна
23 июля 1919 - 14 июня 2014

[belkafoto.livejournal.com]

3 марта 1941 года мы с мужем поженились. Я была студенткой третьего курса филфака ЛГУ, а моему мужу Володе предстояла защита диссертации на биофаке. О предстоящей войне нам не доложили, и мы решили, что медовый месяц мы перенесем на лето. Дальше мы все занимались своими делами, 18 июня 1941 года Володя благополучно защитил диссертацию. Он был генетик и в этом смысле он был человек нелояльный советской власти, потому что он был настоящий, формальный генетик. Меня это не смущало, потому что в школе нам прочитали курс дарвинизма, фактически являющимся введением в генетику, так что я сама немного разбиралась, и понимала, что мой муж занимается настоящими исследованиями.

https://iremember.ru/memoirs/drugie-voyska/dunaevskaya-irina-mikhaylovna/

[belkafoto.livejournal.com]

Домашняя ситуация была у нас тяжелая, потому что мы жили на два дома – часть времени проводили у моей мамы, часть у Володиной мамы. Если Володина мама относилась к нам очень терпеливо, то моя мама закатывала жуткие сцены ревности. Вообще было кошмарно, потому что постоянно оказывалось, что нужные книги, словари и конспекты оказывались в другой квартире… Мы решили, что 22 июня Володя поедет в Колтуши и договорится с кем-то из коллег, кто уезжал в южную экспедицию, чтобы мы пожили у них на квартире неделю до нашего медового месяца. Мы встали, позавтракали, Володя решил ехать со своей мамой (воскресная прогулка, как-никак).

Муж мой попал в 277-й пулеметно-артиллерийский батальон. Я ходила в РОКК, и они мне дали какое-то ходатайство в этот артпульбат, но я там только пару недель продержалась. Там были девчонки, призванные через военкомат, и их домой нельзя было отправить, а у меня даже паспорт на руках остался. И мне в штабе говорят: «все, дуй домой отсюда. Мы снимаем тебя с пайка». А это было в начале сентября, уже начались трудности, не могла же я сидеть там и объедать родного мужа! Я и вернулась в Ленинград, не то 5, не то 8 сентября.

Вообще на войне переводчиками на уровне штаба армии заведовали две инстанции: разведотдел и политодел. Оба отдела имели свои службы переводчиков. Они контактируют, но не сообщаются, и вообще говоря, ревнуют друг к другу. У разведывательных переводчиков есть переводческая спесь, которой и я болею. Они считают, что они при настоящем деле, и убеждены в этом, и если попадают в политсистему, то стараются оттуда убежать, считая это ненастоящим делом. Может быть, это наивно, но тогда это так воспринималось. У переводчиков-политотдельцев другая война, их передовая кончается гораздо выше, самый низший переводчик – инструктор по работе среди войск и населения противника – сидит в политотделе дивизии. Там он один. На уровне штаба корпуса их уже группа, и так далее. На войне те, кто был ближе к передовой и настоящему военному делу, относились к ним слегка надменно, и эта ревность осталась до сих пор. С моей точки зрения, по бытовому, культурному, языковому содержанию работа переводчиков-политотдельцев была, конечно, интереснее, но по помощи войскам – конечно, помощи от этих переводчиков было меньше, чем от переводчиков из разведотдела.

[belkafoto.livejournal.com]

Во время войны я вела дневник, который сохранился, и части его были опубликованы в журналах и книгах. Вообще, чтобы вести дневник, надо было быть штабной крысой - чтобы всегда было перышко тоненькое и записная книжка. У меня было несколько записных книжек. Первая наименее отцензурированная, потому что тогда еше не успели на меня стукнуть, потом вторая, трофейная немецкая, потом советская, и потом самодельные. Ведение дневников было запрещено, но со смершевцем я всегда умела договориться. Вообще у меня постоянное желание все дневники уничтожить, но дочь не дает. Там есть некоторые интимные подробности, которые я не хотела бы публиковать.

Через Латвию мы шли пешком. Латвия была божественная. Во-первых, нас там любили. Хотя у нас там уже не было проблем с питанием, латыши не знали, чем нас еще угостить. Вообще марш был зверский, за 10 дней мы прошли 600 километров. В первый день я вымоталась настолько, что не то, что руки и ноги были не мои - у меня шея голову не держала! Это было осенью 1944 года, война шла к концу, вообще была очень красивая осень. Мы с моим другом (капитан Пресняков, начальник шифротдела) решили пожениться, и как только узнали, что в 20 километрах от нашего расположения появилась гражданская власть, решили официально пожениться.

[belkafoto.livejournal.com]

Я писала панические письма домой, мать хлопотала о моем возвращении в университет (тогда уже действовал приказ об отзыве с фронта особо редких специалистов). Но я все же считала, что мое место в действующей армии. Да и медики мне сказали, что рано или поздно меня с передовой отзовут. Потом меня забрали в штаб 50й Армии, где было невероятное количество работы. Неудивительно, ведь это был конец войны, все продвигались, везде много материалов, много пленных.

Что касается женского обмундирования, то до 1943-1944 года никакого женского обмундирования не было. Женщин одевали в мужскую форму малых размеров, сапог маленьких размеров не было, чтобы их перешить, нужно было расположение начальства. Я, поскольку бывала в городе, эту проблему решила в городе. Что касается белья, то это невидимые миру слезы. Если носишь брюки, то нужно либо специальное белье для брюк, либо мужское белье. Специального женского не было, а мужское, извините за натурализм, зверски трет. Совершенно беспощадно.

По-моему, в 1944 году появилась отдельная женская форма. Это было как раз перед нашим пешим маршем. Обмундирование было такое: бюстгальтеры совершенно фантастического фасона, повязки на случай месячных, которые для этой цели совершенно не годились, юбки, чулки на подвязках с карабинчиками. Какие юбки? Людям надо ходить в сапогах, какие чулки? Перед маршем выдали нам эту форму новую. Девчонки-ветераны плевать на нее хотели, получили ее и забросили на дно вещмешков. Ходят в чем ходили.

Кроме того, у женщин были постоянные проблемы с туалетом. Даже в обороне я не припомню, чтобы для женщин был отдельный туалет. Был общий туалет, будка над ямой. Если вас, женщин, двое в части, то надо группироваться - одна стоит на подступах и не пускает мужиков, а вторая в это время делает свои дела. Если вы, женщина, в части одна, то надо терпеть дотемна. Еще вариант - если часть в обороне, и ходы сообщения и окопы тесно населены, то тихого уголочка не найдешь. Так что надо в каком-то месте поспокойнее вылезать на бруствер, а там трассирующие пули. Вот так на войне жили женщины.

Лично о себе я могу сказать, что воевала не за Сталина. Не об этом я думала. Все сводится к тому, что в мою страну вторгся враг, и его надо было выгонять.

[belkafoto.livejournal.com]

Ирина Дунаевская

Дневник военной переводчицы

Фрагменты



Ирина Михайловна Дунаевская регулярно вела дневник со школьных лет. Когда началась война, она, студентка филологического факультета Ленинградского университета, вместе с мужем, молодым ученым-генетиком Владимиром Грацианским, вступила в военное ополчение, но ее вскоре перевели с передовой в Ленинград. Муж погиб в первые месяцы войны — 16 сентября 1941 г. В октябре, узнав о гибели Владимира, Ирина вторично подала заявление в горком ВЛКСМ с просьбой отправить ее на фронт и 10 апреля 1942 г. была мобилизована и получила назначение в стрелковый полк в качестве военной переводчицы.

“В армии человек всегда на людях, — вспоминает Дунаевская, — и, конечно, начальнику Отдела военной контрразведки СМЕРШ, где бы я ни служила, вскоре становилось известно, что я └что-то там пишу и всегда держу при себе“; беседы со мной по этому поводу проводились, и не раз — ведь дневники на фронте запрещены! Однако ввиду телеграфной краткости предъявленных мною заметок дело до запрета так и не дошло, все сводилось к предупреждению, чтобы номера частей и имена и звания высоких начальников не упоминались”.

https://magazines.gorky.media/zvezda/2010/5/dnevnik-voennoj-perevodchiczy.html